Моноклон

"Шестикрылый Сарафоний, Сокрушитель Гнилых Миров, явился Тамаре Семеновне Гобзеевой во сне в ночь на двадцать восьмое. Сияя невероятными переливами зелено-оранжево-голубых цветовых оттенков и обдавая колыханиями белоснежных крыл, он вложил свои тонкие светящиеся указательные персты в уши Тамары Семеновны. В ушах стало горячо, а на сердце сорокадвухлетней одинокой женщины так сладко, что она замерла, готовая умереть от счастья. Во сне своем она лежала голая на крыше шестнадцатиэтажного дома в Ясенево по улице Одоевского, где проживала последние двадцать восемь лет".

Отрывок из произведения:

Виктор Николаевич проснулся от странного, нелепого сна. Ему приснился покойный отец, довоенный Весьегоньск, свадьба дяди Семена и Анны, на которой он побывал десятилетним мальчиком. Во сне все было почти как тогда, в далеком 1938-м, но он сам почему-то был уже нынешним стариком и отец звал его дедом Витей. Его посадили во главу стола, отец сидел рядом и все время подливал ему вкусного, легкого, как березовый сок, самогона, от которого дед Витя, будучи по сути мальчиком, сильно захмелел и уже не мог сидеть, а упал под стол и, хохоча, стал хватать всех за ноги, отчего собравшиеся разозлились и принялись сильно пихать и бить его сапогами, галдя, что дед Витя опозорился. Потом его подхватили и поволокли вон из дома, а он от опьянения не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, и ему стало так смешно, так весело, что он хохотал, хохотал дико до тех пор, пока не разрыдался.

Рекомендуем почитать

Сборник рассказов: «Настя», «Concretные», «Аварон», «Банкет», «День русского едока», «Ю», «Лошадиный Суп», «Зеркаlо», «Пепел», «Машина», «Моя трапеза», «Жрать!», «Сахарное воскресенье».

Сборник рассказов: «Сергей Андреевич», «Соревнование», «Геологи», «Желудевая Падь», «Заседание завкома», «Прощание», «Первый субботник», «В Доме офицеров», «Санькина любовь», «Разговор по душам», «Возвращение», «Тополиный пух», «Вызов к директору», «В субботу вечером», «Деловое предложение», «Проездом», «Любовь», «Свободный урок», «Кисет», «Поминальное слово», «Поездка за город», «Открытие сезона», «Обелиск», «Дорожное происшествие», «Памятник», «Возможности», «Морфофобия», «Соловьиная роща», «Ночные гости».

В новый сборник короткой прозы Владимира Сорокина вошли тексты последних лет — большинство из них публикуется впервые. Читателя традиционно ждет вихрь головокружительных аттракционов: жонглирование цитатами и эпохами, карнавальное смешение высокого и низкого, оживление метафор, вспышки эротических протуберанцев, мучительная или глупая смерть. Если раньше застывшая языковая, жанровая или поведенческая модель, которую ломает вырвавшееся наружу коллективное бессознательное, относилась скорее к прошлому, то теперь автор препарирует настоящее, в котором модели прошлого актуализируются, слом традиции и возвращение к ней меняются местами, а обломки перемешиваются в психоделической мозаике, детально отображающей реальность.

В четверг Анна узнала, что беременна и, придя вечером с работы, не стала готовить ужин, а села за крохотный кухонный столик, положила свои худые руки на новую клеенку и оцепенело уставилась на них.

Николай вернулся как обычно — в девять.

Анна слушала, как он раздевается в узком, плотно заставленном коридоре. Потом подошла к нему, обхватив руками его жирную от въевшейся солярки шею, прижалась, замерла:

— Коля, я не могу больше. Мы должны сделать это.

Остроумные и злые антиутопии… Изысканный и смешной сюрреализм и забавный, колоритный гиперреализм.

Философские прозрения и великолепные игры на стилистическом, сюжетном и языковом уровне.

Это — повести и рассказы Владимира Сорокина, легенды отечественной нонконформистской прозы, одного из самых скандальных и талантливых писателей нашего времени, сумевшего сказать новое слово в русскоязычном постмодернизме.

Кит или слон? Грета Гарбо или Марлен Дитрих? Лемешев или Козловский? Платон или Аристотель? Beatles или Rolling Stones? Пелевин или Сорокин? Чего молчишь? Отвечай!

В книге представлены избранные произведения известного российского писателя Владимира Сорокина.

«Свеклушин выбрался из переполненного автобуса, поправил шарф и быстро зашагал по тротуару.

Мокрый асфальт был облеплен опавшими листьями, ветер дул в спину, шевелил оголившиеся ветки тополей. Свеклушин поднял воротник куртки, перешёл в аллею. Она быстро кончилась, упёрлась в дом. Свеклушин пересек улицу, направляясь к газетному киоску, но вдруг его шлёпнули по плечу:

– Здорово, чувак!»

В сборник вошли либретто четырех опер, написанные Владимиром Сорокиным в сотрудничестве с выдающимися композиторами. Классик русского постмодернизма, легко нарушающий границы жанров и не признающий авторитетов, демонстрирует глубокое понимание оперы и специфики музыкального театра. Стилистическая чуткость, которая не мешает автору оставаться самим собой, объединяет тексты для очень непохожих друг на друга спектаклей. Постановка «Детей Розенталя» на музыку Леонида Десятникова в Большом театре в 2005 году вызвала бурные дискуссии и получила премию «Золотая маска»; эксперимент «Снов Минотавра», показанных в 2012 году на фестивале «Территория», оказался слишком радикальным для широкой публики; оратория Генделя, давшая название всему сборнику, стала первой работой режиссера Константина Богомолова на музыкальной сцене, а «Фиолетовый снег» поставлен на сцене Берлинского оперного театра. Либретто, написанные Сорокиным, открывают с неожиданной стороны не только творчество писателя, но и современную оперу. Содержит нецензурную брань!

Другие книги автора Владимир Георгиевич Сорокин

Супротивных много, это верно. Как только восстала Россия из пепла Серого, как только осознала себя, как только шестнадцать лет назад заложил государев батюшка Николай Платонович первый камень в фундамент Западной Стены, как только стали мы отгораживаться от чуждого извне, от бесовского изнутри — так и полезли супротивные из всех щелей, аки сколопендрие зловредное. Истинно — великая идея порождает и великое сопротивление ей. Всегда были враги у государства нашего, внешние и внутренние, но никогда так яростно не обострялась борьба с ними, как в период Возражения Святой Руси.

«День опричника» — это не праздник, как можно было бы подумать, глядя на белокаменную кремлевскую стену на обложке и стилизованный под старославянский шрифт в названии книги. День опричника — это один рабочий день государева человека Андрея Комяги — понедельник, начавшийся тяжелым похмельем. А дальше все по плану — сжечь дотла дом изменника родины, разобраться с шутами-скоморохами, слетать по делам в Оренбург и Тобольск, вернуться в Москву, отужинать с Государыней, а вечером попариться в баньке с братьями-опричниками. Следуя за главным героем, читатель выясняет, во что превратилась Россия к 2027 году, после восстановления монархии и возведения неприступной стены, отгораживающей ее от запада.

У Насти — юбилей. Сегодня ей исполнилось 16 лет. В честь этого события съехались гости, дарятся подарки, а вечером ожидается праздничный пир…

Привет, mon petit.

Тяжелый мальчик мой, нежная сволочь, божественный и мерзкий топ-директ. Вспоминать тебя – адское дело, рипс лаовай, это тяжело в прямом смысле слова.

И опасно: для снов, для L-гармонии, для протоплазмы, для скандхи, для моего V 2.

Еще в Сиднее, когда садился в траффик, начал вспоминать . Твои ребра, светящиеся сквозь кожу, твое родимое пятно «монах», твое безвкусное tatoo-pro, твои серые волосы, твои тайные

Бориса Гусева арестовали 15 марта 1983 года в 11.12, когда он вышел из своей квартиры и спустился вниз за газетой. Возле почтовых ящиков его ждали двое. Увидя их, Борис остановился. Справа от лифта к нему двинулись еще двое. Один из них, худощавый, с подвижным лицом, приблизился к Гусеву и быстро проговорил:

— Гусев Борис Владимирович. Вы арестованы.

Гусев посмотрел на его шарф. Он был серый, в белую клетку. Худощавый вынул из руки Гусева ключи, кивнул в сторону лестницы:

Что за странный боливийский вирус вызвал эпидемию в русском селе? Откуда взялись в снегу среди полей и лесов хрустальные пирамидки? Кто такие витаминдеры, живущие своей, особой жизнью в домах из самозарождающегося войлока? И чем закончится история одной поездки сельского доктора Гарина, начавшаяся в метель на маленькой станции, где никогда не сыскать лошадей? Все это — новая повесть Владимира Сорокина.

Десять лет назад метель помешала доктору Гарину добраться до села Долгого и привить его жителей от боливийского вируса, который превращает людей в зомби. Доктор чудом не замёрз насмерть в бескрайней снежной степи, чтобы вернуться в постапокалиптический мир, где его пациентами станут самые смешные и беспомощные существа на Земле, в прошлом – лидеры мировых держав. Этот мир, где вырезают часы из камня и айфоны из дерева, – энциклопедия сорокинской антиутопии, уверенно наделяющей будущее чертами дремучего прошлого. Несмотря на привычную иронию и пародийные отсылки к русскому прозаическому канону, “Доктора Гарина” отличает ощутимо новый уровень тревоги: гулаг болотных чернышей, побочного продукта советского эксперимента, оказывается пострашнее атомной бомбы. Ещё одно радикальное обновление – пронзительный лиризм. На обломках разрушенной вселенной старомодный доктор встретит, потеряет и вновь обретёт свою единственную любовь, чтобы лечить её до конца своих дней.

За высокой, роскошно обитой дверью послышались, наконец, торопливые шаркающие шаги.

Марина вздохнула, сдвинув рукав плаща, посмотрела на часы. Золотые стрелки сходились на двенадцати.

В двери продолжительно и глухо прохрустели замки, она приоткрылась ровно на столько, чтобы пропустить Марину:

– Прости, котеночек. Прошу.

Марина вошла, дверь с легким грохотом захлопнулась, открыв массивную фигуру Валентина. Виновато-снисходительно улыбаясь, он повернул серебристую головку замка и своими огромными белыми руками притянул к себе Марину:

В «Сахарный Кремль» — антиутопию в рассказах от виртуоза и провокатора Владимира Сорокина — перекочевали герои и реалии романа «День опричника». Здесь тот же сюрреализм и едкая сатира, фантасмагория, сквозь которую просвечивают узнаваемые приметы современной российской действительности. В продолжение темы автор детализировал уклад России будущего, где топят печи в многоэтажках, строят кирпичную стену, отгораживаясь от врагов внутренних, с врагами внешними опричники борются; ходят по улицам юродивые и карлики перехожие, а в домах терпимости девки, в сарафанах и кокошниках встречают дорогих гостей. Сахар и мед, елей и хмель, конфетки-бараночки — все рассказы объединяет общая стилистика, сказовая, плавная, сладкая. И от этой сладости созданный Сорокиным жуткий мир кажется еще страшнее.

Популярные книги в жанре Современная проза

Серяков Фёдор

Альтеpнативная веpсия, или

Поиск успешен

"Будь", - сказал Он. Hо этого было мало. Тогда Он создал миниатюpную модель, уменьшенную и упpощённую копию своей сущности. Это заняло некотоpое вpемя. Hамного пpоще было подобpать матеpиальную систему жизнеобеспечения для этой сущности. Можно сказать, что Он не стал особенно замоpачиваться, использовав одну из своих пpедыдущих pазpаботок. Сущность без тpуда вписалась в пpивязанную к ней оболочку; и Он был pад наблюдать пpоцесс адаптации. "Именем твоим - Адам, Я наpекаю тебя", - сообщил Он своему твоpению. "Хоpошо ли это?" состояние неопpеделённости не устpаивало Адама, сложнейшая из существовавших матеpиальных систем обpаботки инфоpмации выдавала одно за дpугим сообщения об ошибках, гоняя туда и обpатно пустые массивы памяти и деля на ноль незаданные величины. Создатель pассмеялся: "Да, человек. Я, твой отец, говоpю тебе: это хоpошо". Адам засмеялся в ответ.

Михаил Шапиро

КАКАО-КОКА

Михаил Шапиро относится к редкому, уже почти исчезнувшему типу романтика-одиночки. Таков он в жизни, таковы герои его книг. Во время второй мировой войны он ушел на фронт не только добровольно, но противозаконно, так как к тому времени не достиг еще призывного возраста. Он воевал на Балтийском море, на катерах-торпедоносцах, дослужился до офицерского чина, до орденов и медалей, которые Родина сочла недостаточной наградой для него, и поэтому вскоре после Победы присовокупила к ним еще одну - несколько лет ГУЛАГа. С его максимализмом и обостренным чувством справедливости он так и не смог забыть подобной вот "благодарности", хотя и до сих пор разделяет понятия "родная страна" и "чиновники родной страны". Его оголтелый антикоммунизм был и есть результат не только печального личного опыта и негативных эмоциональных всплесков, но и следствие большой аналитической работы, чтения запрещенных в то время книг, встреч с иностранцами - все это невзирая на дотошность роящихся вокруг каких-то там агентов. Нежелание прощать и приспосабливаться - вот основные отличительные признаки Михаила Шапиро его московского периода жизни. Будучи блестящим инженером, легко написавшим кандидатскую диссертацию, он категорически отказался пополнить собой партийные ряды, что в его случае ставило крест на научной карьере. В 70-е годы, работая в одном из московских НИИ (который он называл "филькинмаш"), он со злым удовольствием рисовал дома стенные газеты с остроумнейшими карикатурами на все институт-ское начальство, включая парт-, проф- и прочих оргов, вывешивая потом эти газеты у себя на работе на самых видных местах. Но, тем не менее, а может быть, именно поэтому, когда в 1978 году он уезжал в США, коллеги провожали его с большим сожалением. Мы уже привыкли с равнодушием относиться к невеселому парадоксу, когда человек из России - в данном случае Михаил Шапиро находит счастье, благополучие, справедливое к себе отношение и благодарность за свое прошлое в чужой стране. Он продолжил заниматься своей профессией в Нью-Йорке, где сметливые американцы быстренько скумекали и по достоинству оценили инженерный талант и категорически не хотели отпускать его на пенсию, приводя универсальный - по их мнению - аргумент: баснословную прибавку к зарплате. Но Шапиро, в котором чувство личной свободы, безусловно, является доминирующим абсолютом, ответил отказом и перебрался именно туда, куда его уже давненько тянуло. Теперь он живет в маленьком городке Порт-Ричи (штат Флорида). Прош-лым летом я гостил у него. У него морщинистая загорелая кожа, он курит невкусные легкие сигарки (я пробовал) и пьет вкуснейшее вино собственного изобретения и приготовления (я пробовал тоже). Он бесконечно путешест-вует и пишет книги на своем родном языке. К настоящему времени написаны и изданы в США три книги - "Запах солнца", "Динамическое равновесие", "Какао-Кока", фрагменты которой публикуются в этом номере "НЮ". Все они относятся к жанру приключенческого авантюрного романа, но их ценная особенность заключается в том, что все без исключения события в них реально пережиты самим автором. Он пишет картины маслом. Он держит у себя дома экзотических ласковых животных, которые издают странные радостные звуки, когда он приближается к ним. Он вовсю ухлестывает за местными дамами и может с готовностью подраться из-за всякой двусмысленности, подрывающей - по его мнению - авторитет любой из них. Он состоит в любезной переписке с американскими ветеранскими организациями. Он потешно рассказывает русские скабрезные анекдоты. И знает, что добился в этой жизни всего, чего хотел. И когда я спро-сил его, а не скучает ли он по дому, он отрицательно покрутил головой, но сигарка в его тонких пальцах вдруг преда-тельски вздрогнула, оставив в воздухе затейливый завиток пахучего дыма. Евгений ЛАПУТИН. l Из каждого путешествия в тропики я привозил домой косточки и семена понравившихся мне растений. Я высаживал их в горшки с богатой черной землей; приблизительно половина из них прорастала и четверть - переживала пересадку во флоридский грунт. Буйно росло роскошное дерево с Эспаньолы - у него были большие мягкие зеленые листья с красной окантовкой. Устремилось вверх гинко с этого же острова, дерево - живое ископаемое, его современники образовали пласты каменного угля, а оно - выжило. Плодоносили гуавы; Чили было представлено колючим деревом с микроскопическими листочками; Аргентина - деревом с крупными редкими розовыми цветами. Олива и хурма из Израиля чувствовали себя плохо во влажном флоридском климате. Были у меня и традиционные флоридские цитрусовые, манго, ананасы, авокадо, локвисты и папайя. Участок вокруг дома был опоясан по периметру живой изгородью из лимонов, покрытых большими колючками, олеандров и кустов лигаструма. Я следовал мудрой англий-ской пословице: "Хорошие живые изгороди делают хороших соседей". Я считал свое решение в отношении живых изгородей мудрым, так как на подъезде к моему дому иногда ночевали большие, сверкающие никелем американские машины. В доме был гараж на один автомобиль, и в нем законно жила моя "японка", а дорогой престижный мастодонт, пожирающий неимоверное количество бензина на сделанную милю, оставался на ночь под живой аркой бугенвиллей, перекрывающей подъезд к гаражу. Мои соседи - в подавляющем числе итальянцы с севера - ретиво посещают мессы, не пропускают ни одной воскресной службы, но это почему-то не мешает им оставаться мелочными, завистливыми людьми с неисчерпаемым запасом ненависти. Они осуждают мой образ жизни не только из-за ночующих машин, но и потому, что я отверг общепринятый стандарт и не растил травяную лужайку, а превратил небольшой участок в цветущий сад. Они презрительно называют мой сад "джунглями", не сознавая, что делают мне комплимент: моя цель достигнута - дом утопает в буйной зелени. Они даже жаловались куда-то, и меня посетила женщина в непонятной форме, не то - рейнджер из департамента парков, не то - полицейский, на ней была уйма эмблем, и я не успел прочесть их. Мы поговорили. Она напомнила мне, что перед домом живые изгороди не должны превышать пяти футов, а на заднем дворе высота не ограничена. Я поинтересовался, чем вызваны такие ограничения, и она вежливо объяснила: более высокие изгороди будут закрывать обзор машинам, выезжающим из гаражей на улицу. Это было разумно, и я стал поддерживать требуемую высоту, регулярно подстригая кусты. Итальянские соседи не успокоились: на этот раз их волновало, почему я держу не кошку или собаку, как это делают они, а зверя коати. Они снова жаловались куда-то, и меня снова посещал человек в униформе, на этот раз мужчина, который благодушно научил меня, как получить официальное разрешение на содержание животного, и я получил такую бумагу от департамента "Охоты и пресноводного рыболовства". Мое сопротивление разъярило соседей еще больше: дамы при встрече со мной поджимали губы, а мужчины устремляли взгляд в пространство, чтобы не здороваться со мной. Конфликт из-за ничего - ночующая перед домом машина, сад вместо лужайки и чудный зверек коати вместо собаки. Откуда этот запас ненависти у людей, регулярно посещающих церковь? Я уверен, что пастор учит их обратному. Они грешили всю свою жизнь и просили Бога простить им грехи; теперь, в последние годы жизни, у них появилась возможность жить праведно, им предоставился "второй шанс", чтобы попасть на том свете туда, куда мечтают. Бог прощал их всю жизнь, он тем более простит сейчас, если увидит истинное раскаяние. Используйте эту возможность! Вам до могилы пара шагов осталась, не упускайте случая! Не тут-то было, они ненавидят. Откуда берется эта ненависть?! Никто не может понять мотивы, руководящие людьми, их логику. Чужая душа - потемки, так было, так остается, несмотря на все религии на свете. Я хочу мира в душе и успокаиваю себя тем, что на каждого злопыхателя приходится по меньшей мере один Джон и одна Мэйбл. В который раз подтвердилось мое жизненное правило: нельзя любить всех, это нормально - иметь друзей и врагов, в жизни необходимо поддерживать динамическое равновесие. Живые изгороди буйно рвались вверх - надо будет снова укрощать их. Под кухонным окном я сложил поленницу дров для камина. В этом году в природе все пошло наоборот: в конце марта налетел шторм, хотя по флоридскому расписанию он имеет право появляться только между июлем и ноябрем. Стомильный ветер дул под прямым углом к линии берега и натворил много бед. Он развил высокую приливную волну, подняв уровень воды на несколько футов, и затопил плоскую, как тарелка, прибрежную Флориду на большом протяжении - сотни домов оказались под водой. Он ломал вековые деревья, срывал крыши и валил телефонные столбы, как спички. Возле здания почты он сломал старую тую. Я проезжал мимо, увидел поверженного великана с расщепленным стволом и притормозил. Казалось невероятным, как это ветер, даже со скоростью около ста миль в час, может переломить ствол метрового диаметра. Наружные слои древесины были светлого цвета, а сердцевина темно-коричневой. Случилось так, что на следующий день мне надо было поехать на почту, и я увидел, как городские рабочие распиливали великана моторными цепными пилами. Я остановил машину и нагрузил ее чурбаками; рабочие одобрили мои действия - им меньше останется грузить - и сказали, чтобы я приезжал еще. Я так и сделал, совершив три рейса и обеспечив себя дровами для камина. Эта будничная операция имела совершенно неожиданный эффект: когда я открывал окно, весь дом наполнялся сильным хвойным ароматом, который подавлял все остальные запахи. Солнце садилось, и я открыл окно в кухне - дыхание столетнего великана ворвалось в дом, хвойный аромат разлился по комнатам: плотный, свежий, чуть горьковатый; дерево продолжало дышать три месяца спустя после своей смерти. Багровый закат залил добрую четверть неба. Он полыхал. Птицы развили хлопотливую деятельность перед сном: перелетали с дерева на дерево, громко разговаривали, и маленькая колибри зависала в воздухе, как вертолет, поворачивая голову и посматривая на меня.

Шебалин Роман Дмитриевич

Просто

Понял: что-то не сгорает, но с дымом устремляется вверх. Когда переехал на окраину, испугался: трубы. Купил бинокль, после - трубу; и на трубу смотрел. Привык. Музыки почти не слышал, только представлял, как звучит порой. Однажды зашел. Гулко и пусто. "Мы не работаем сегодня..." "А мне и не надо, я послушать..." "Идите, товарищ, идите..." Видимо что-то прочищали; гудел ветер. Музыки не было. Ушел.

Шебалин Роман Дмитриевич

Шестеренка.

Поздней ночью решил попрощаться с Москвой. Вышел из дома. К мосту. Запах: железная дорога и роса на рельсах. Взошел на откос. Звездное небо над нами. Стало тяжко. Ведь не уезжаю же. Шутка. Все равно скверно.

Завтра его ждали друзья. Он завтра за столом сидел; вдруг, размахнувшись, разбил о стену рюмку. Я сегодня уезжаю, навсегда.

Я эмигрирую. Бросился подбирать осколки. Порезался, а вида крови не переносил. Затошнило; пошел в уборную: дверь там открывалась.

Шебалин Роман Дмитриевич

Втоpое письмо с Лав-Стpита на Лав-Стpит.

Найди в себе Ребенка и пади на колени перед Ним... Илри Лэйвлан

Несколько объясняющее причину.

Нам словно не о чем больше жалеть, но... Я с каким-то странным содроганием произношу это весьма странное словно "нам" - кто же теперь такие эти "мы"? имеет ли право кто-то объединять своих пусть даже единомышленников или ровесников этим звучным и бесцветным словом "мы"? Я не знаю. И заранее прошу меня простить: ибо оправдание одно: всегда мне казалось, что я - хиппи, а хиппи... какого числа это слово - единственного или множественного, а может для хиппов так уж и все равно: хиппи, он один, или: хиппи - их много? Нет-нет, довольно с нас вопросов, давайте так: были хиппи, есть - хиппи, и нас всем, елы-палы, в - кайф, потому что: мы будем, вот так-то!

Кетрин Шен

Золотко

I

Колтрейны были известны на западном побережье своим огромным состоянием и связями с итальянской мафией. Сам Бобби Колтрейн часто появлялся в компании людей, которые бросали тень на его репутацию. Но он утверждал, что не смешивает дружбу с бизнесом и не имеет никакого отношения к отмыванию грязных денег. Так или иначе, однако ему несколько раз приходилось давать показания на сенатской комиссии и перед большим жюри. Именно тогда его жена Шейла, познакомилась с простым полицейским, которого вызвали в министерство юстиции. Несколько месяцев длился тайный роман. Потом всё раскрылось. Колтрейн пообещал всё забыть, если она никогда больше не увидится с тем, другим мужчиной. Шейла решила сохранить брак и сделала так, как он хотел. Какова бы ни была страсть, но двадцать лет совместной жизни трудно перечеркнуть. И потом, их связывали дети. Старший, Джейсон, уже учился в колледже. Майкл заканчивал школу.

Александр Шендарев

Дом для пилигримов

(киносценарий)

"Блаженны простодушные"

/ Евангелие от Матфея./

1.

По винтовой лестнице башни в полумраке поднимается Леший - бомж лет пятидесяти. В руках у него шест c привязанной к нему тряпкой на конце. Леший кряхтит и сопит. Чувствуется, ему нелегко взбираться по крутым ступеням. В круглое отверстие в конце подъема брызжет солнце. .Леший жмурится, трясет кудлатой головой. В его нечесаной бороде и спутанной гриве застряли соломинки, хлебные крошки и даже яичная скорлупа. Пыхтя, вскарабкивается он на круглую площадку башни с полуразрушенными зубцами по краям. На зубцах сидят голуби, обычные сизари. Они не боятся Лешего и призывно воркуют. Леший сердито ворчит, однако вынимает из карманов дамской со множеством разноцветных заплат кофты куски булки, крошит их и бросает крошки птицам. Голуби, бестолково толкаясь, слетаются на угощенье. Самые смелые из них норовят выхватить крошки из рук, усаживаются на плечи, голову. Один из них, белоснежный, с круглым хитрым глазом - явно любимец - вспархивает на ладонь. Леший бурчит, но голубь нахально щиплет его за пальцы. Леший довольно лыбится, выказав отсутствие зубов, жует мякиш и подносит голубя ко рту. Тот ловко выхватывает мякиш из губ. Вдруг один из сизарей вспорхнул Лешему на голову. Запутался в шевелюре, испугавшись, хлещет Лешему по лицу крыльями. Леший стряхивает с себя голубей и, засунув два грязных пальца в рот, пронзительно свистит. Голуби разом вспархивают. Леший берет шест и машет им. Голуби набирают высоту. Леший из-под руки следит за их полетом.

Олег Николаевич Шестинский

Звезды под крышей

(сборник)

СОДЕРЖАНИЕ

Новеллы о моем детстве

1. Эвакуация

2. Очереди

3. Славка Ван-Сысоев

4. Хлеб

5. Наталья Ивановна... Наточка

6. Красота

7. Приключение коржика

8. Смерть Исаака

9. Колька и Котька

10. Русалочка

11. Бабка Иголкина

12. Паша Панаев

13. Знакомство с актером

14. Жизнь попугая

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Новейшие Адам и Ева предстают перед судом, который должен решить, имеют ли они право на брак.

Авторы: Алова Л.А., Елисеева Т.Н., Дорошевич А.Н., Компаниченко Г.Н., Краснова Г.В., Кузьмина И.М., Полякова Е.С., Рейзен O.K., Рязанова О.Э., Сысоева В.В., Трошин А.С., Царапкина Т.С., Черненко М.М.

Составитель: Черненко М.М.

Ответственный редактор: Г. Компаниченко

Энциклопедия подготовлена коллективом сотрудников отдела Европейского кино НИИ киноискусства Министерства культуры

Фильмографические и библиографические материалы подготовлены авторами соответствующих статей.

Повесть о девушке, вынужденной стать деревенской учительницей. О ее непростых отношениях с деревенскими жителями. Но в конце все закончится хорошо.

Марк все ходил по кладбищу, городу, по предместью и лесу. Он не работал больше на фабрике. Он не мог работать и думать он не мог. Он уснул. И уснувши, ходил и ходил только до устали, до изнеможения, до боли и судорог, которых не чувствовал даже. Он был страшен со своим помутившимся взглядом, и встречные с ужасом смотрели на его растрескавшиеся губы и сухие глаза…