Монах

Попробую рассказать вам о Монахе.

Он был слабоумным, может быть, даже кретином; совершенно незачем было сажать его в тюрьму. Но когда его судили, у нас был тогда молодой окружной прокурор, метивший в конгресс, а Монах не имел ни родственников, ни денег, ни даже адвоката. И по-моему, он вообще не понимал, зачем ему адвокат или хотя бы что такое адвокат. Так что суд назначил ему защитника, тоже молодого человека, только-только принятого в коллегию, который, кажется, знал о практическом применении уголовного права лишь чуть больше самого Монаха. И в ходе суда он, возможно, представил того виновным или просто забыл, что можно сделать заявление об его умственной неполноценности, поскольку Монах ни на секунду не отрицал, что покойного убил именно он. Во всяком случае, никто не помешал Монаху сие утверждать или просто повторять. Он не раскаивался, но и не хвастал. Похоже было, что он пытался кое-что объяснить людям, задержавшим его у трупа до прибытия помощника шерифа, помощнику шерифа, надзирателю и соседям по камере (бесшабашным неграм, арестованным за бродяжничество, азартные игры и продажу виски в закоулках), мировому судье, предъявлявшему обвинение, адвокату, которого назначил суд, и присяжным. Через час после убийства он вроде уже не мог припомнить, где это произошло; он даже не мог вспомнить человека, которого, по собственному утверждению, убил; своей жертвой он назвал (да и то по намеку, подсказке) нескольких людей, которые были живы-здоровы, и даже одного из тех, кто в это самое время находился тут же, в конторе мирового судьи. Однако он не отрицал, что вообще убил кого-то. Здесь не было настойчивости, здесь была просто невозмутимая констатация факта; голос Монаха был ясным, искренним и благожелательным, когда он пытался объяснить, рассказать что-то такое, в чем судьи не смогли разобраться и потому отказывались даже его выслушать. Он не раскаивался, не пытался подыскать оснований для снисхождения, чтобы избежать расплаты за содеянное. Казалось, он пытался что-то обосновать, используя представившуюся возможность навести мост через бездну между собой и миром, миром живых людей могучей и многострадальной земли; подтверждением может служить та странная речь, которую он пятью годами позже произнес на эшафоте.

Рекомендуем почитать

Уильям Фолкнер

Нимфолепсия

Перевела Светлана Чулкова

От переводчика:

В марте 1922 года Фолкнер публикует рассказ

"Холм" -- в студенческой газете "The Mississippian" -

университета Миссисипи, в американском городе Оксфорд. Двумя с

половиной годами раньше, в той же газете, было опубликовано

стихотворение под названием "L'Apres-Midi d'un Faune" ("Утро

Природы"). Рассказ "Нимфолепсия", написанный в 1925 году и

Уильям ФОЛКНЕР

РОЗА ДЛЯ ЭМИЛИ

Глава 1

Когда умерла мисс Эмили Грирсон, на ее похороны собрался весь город: мужчины - из чувства почтительной симпатии к павшему идолу, женщины - в основном из любопытства, из желания посмотреть изнутри ее дом, в который уже по меньшей мере лет десять не входила ни одна живая душа, кроме ее старого слуги, садовника и повара в одном лице.

Это был большой квадратный дом со следами старой побелки, украшенный куполами, шпилями и балконами с завитушками в легкомысленном, но тяжеловатом стиле семидесятых годов. Располагался он на улице, где когда-то жили лишь избранные. Гаражи и хлонкопрядильни со временем вытеснили отсюда все благородные семейства, лишь уже начавший разрушаться дом мисс Эмили по-прежнему стоял на своем месте, упрямо и немного кокетливо возвышаясь над фургонами с хлопком и бензозаправочными станциями, неприятно удивляя глаз на фоне этих и без того унылых строений. И вот пришел черед мисс Эмили вновь встретиться с представителями благородных фамилий, но уже на заросшем кедровником кладбище, где покоились вместе известные и неизвестные солдаты федеральных войск и армии конфедератов, павшие в битве при Джефферсоне.

Тот американец, что постарше, не носил щегольских бриджей из диагонали. Его брюки были из обыкновенного офицерского сукна, так же, как и китель. Да и китель не спадал длинными фалдами по лондонской моде; складка торчала из-под широкого ремня, точно у рядового военной полиции. И вместо ботинок от дорогого сапожника он носил удобные башмаки и краги, как человек солидный; он даже не подобрал их друг к другу по цвету кожи, а пояс с портупеей тоже не подходил ни к крагам, ни к ботинкам, и крылышки у него на груди были просто-напросто знаком того, что он служит в авиации. Зато орденская ленточка, которую он носил под крылышками, была почетная ленточка, а на погонах красовались капитанские нашивки. Роста он был невысокого. Лицо худощавое, продолговатое, глаза умные и чуть-чуть усталые. Лет ему было за двадцать пять; глядя на него, никому не пришла бы на ум какая-нибудь знаменитая Фи Бета Каппа[1

Ансельм Холленд приехал в Джефферсон много лет назад. Откуда он прибыл – никто не знал. Но в те дни он был человек молодой, должно быть незаурядный, во всяком случае видный собой, потому что года через три он женился на единственной дочери владельца двух тысяч акров самой лучшей земли в наших краях и переселился в дом к своему тестю, где его жена через два года родила ему сыновей-близнецов, а несколько лет спустя тесть умер, оставив Холленда хозяином всей фермы, записанной на его жену. Но и до смерти тестя мы, джефферсонцы, уже наслушались его разговоров – что-то чересчур громко он говорил: «Моя земля, мое поле»; и те, чьи отцы и деды родились тут, посматривали на него косо, считая его человеком бессовестным и (судя по рассказам его белых и черных арендаторов, да и всех, кто имел с ним дело) жестоким. Но из жалости к его жене и уважения к тестю мы относились к нему вежливо, хотя и недолюбливали его. А когда и жена умерла, оставив ему двух малышей-близнецов, мы решили, что во всем виноват он, что жизнь ее была отравлена грубостью этого безродного чужака. Когда сыновья выросли и (сначала один, потом другой) совсем ушли из дому, мы даже не удивились. А когда его полгода назад вдруг нашли мертвым, запутавшимся в стремени лошади, на которой он ехал верхом, и со следами ушибов на теле оттого, что лошадь, очевидно, протащила его сквозь железную ограду (вся спина и бока лошади были в рубцах от побоев, нанесенных, как видно, в припадке бешенства), никто из нас не пожалел его, потому что незадолго до смерти он совершил поступок, который всем, кто жил в то время в нашем городе и думал по-нашему, показался чудовищным преступлением. В день, когда он умер, мы узнали, что он разрыл могилы на семейном кладбище, где были похоронены предки жены, не пощадив и той могилы, где уже тридцать лет покоилась его жена. И вот этого сумасшедшего, одержимого ненавистью старика похоронили среди могил, которые он пытался осквернить, а в положенный срок его завещание было вскрыто и подано на утверждение. Нас оно ничуть не удивило. Мы не удивились, что даже из гроба он нанес последний удар именно тем, кого он был властен обидеть или оскорбить: своим родным сыновьям.

Уильям Фолкнер

Победа

Перевод М. Богословской-Бобровой

I

Те, кто видел его в то хмурое утро на Лионском вокзале, когда он сходил с марсельского экспресса, видели высокого, несколько чопорного человека с туго закрученными усами на смуглом лице и почти сплошь седой головой. "Милорд какой-нибудь", - говорили они, глядя на его строгий, корректный костюм, корректную трость, которую он так корректно держал в руке, и на его очень небольшой багаж. "Милорд какой-нибудь, из военных. Но какие-то у него странные глаза". Впрочем, у многих теперь в Европе были странные глаза - и у мужчин и у женщин, - эти последние четыре года. Люди смотрели на него, когда он шел по перрону, - на полголовы выше толпы французов, взгляд напряженный, остановившийся, и сам весь напряженный, сосредоточенный и вместе с тем уверенный в себе, - и, проводив его глазами, пока он не сел в кеб, думали, если только он тут же не переставал для них существовать: "Вот такого можно увидеть где-нибудь в иностранной миссии, или за столиком на Бульварах, или на прогулке в Булонском лесу, в экипаже с красивыми английскими леди". И все.

По тропинке, там, где она вьется между рекой и. плотной стеной кипарисов, тростников, камедных деревьев и шиповника, шли двое. Первый, пожилой, нес в руках рюкзак из грубой мешковины, выстиранный и выглядевший так, словно его заодно и выгладили. Второй был молодой парень, лет двадцати, не более, судя по лицу. Река обмелела, и вода держалась на уровне середины лета.

— Он, должно быть, рыбачит. В мелководье самый клев, — сказал молодой.

— Если ему вздумалось рыбачить, — отозвался второй, с рюкзаком. — Только они с Джо проверяют перемет, когда им захочется, а не когда рыба клюет.

Уильям Фолкнер

Поджигатель

В помещении, где заседал мировой судья, пахло сыром. Мальчик, скорчившийся на опрокинутом бочонке в уголке до отказа набитой комнаты, чувствовал, что пахнет сыром и еще чем-то; из своего угла он видел ряды полок, тесно уставленных солидными, приземистыми круглыми жестянками, ярлычки которых он читал скорее желудком, потому что буквы на них ничего не говорили его разуму,-- другое дело красные черти или се ребристый изгиб рыбьих хвостов; все это -- запах сыра и чудившийся его желудку запах герметически запаянного мяса -- накатывалось волнами и ненадолго отвлекало его от другого постоянного запаха или ощущения -- не то чтобы страха, а скорее отчаяния, горя, не в первый раз яростно бившегося в его крови. Он не видел стола, за которым сидел судъя и перед которым стояли отец и его враг. Наш враг,-- думал мальчик в отчаянии.-- Мой и его. Ведь это мой отец! Но он хорошо слышал их, вернее только двоих из трех, потому что отец еще не вымолвил ни слова.

Уильям Фолкнер

Высокие люди

Темный сарай с хлопкоочистителем остался позади. Затем они увидели освещенный дом, другую машину - двухместный автомобиль врача, тормозящий у ворот, - и услышали, как залился где-то пес.

- Приехали, - сказал старый помощник начальника полиции.

- А это что за машина? - спросил мужчина помоложе, не здешний, следователь призывной комиссии штата.

- Доктора Скофилда, - ответил полицейский. - Ли Макколлем попросил меня вызвать его, когда я позвонил, что мы едем.

Другие книги автора Уильям Фолкнер

Американский Юг – во всей его болезненной, трагической и причудливой прелести. В романе «Свет в августе» кипят опасные и разрушительные страсти, хранятся мрачные семейные секреты, процветают расизм и жестокость, а любовь и ненависть достигают поистине античного масштаба…

Одна из самых прославленных книг XX века.

Книга, в которой реализм традиционной для южной прозы «семейной драмы» обрамляет бесконечные стилистически новаторские находки автора, наиболее важная из которых – практически впервые со времен «Короля Лира» Шекспира использованный в англоязычной литературе прием «потока сознания».

В сущности, на чисто сюжетном уровне драма преступления и инцеста, страсти и искупления, на основе которой строится «Звук и ярость», характерна для канонической «южной готики». Однако гений Фолкнера превращает ее в уникальное произведение, расширяющее границы литературной допустимости.

Когда я умирала — роман американского писателя Уильяма Фолкнера. Композиционно выстроен как цепь монологов героев, иногда длинных, иногда в одно-два предложения. Авторский текст полностью отсутствует. Фабула романа — похороны старой фермерши, которую семья повезла хоронить в соседний город, время действия около десяти дней.

Захар Прилепин знает о войне не понаслышке: в составе ОМОНа принимал участие в боевых действиях в Чечне, написал об этом роман «Патологии».

Рассказы, вошедшие в эту книгу, – его выбор.

Лев Толстой, Джек Лондон, А.Конан-Дойл, У.Фолкнер, Э.Хемингуэй, Исаак Бабель, Василь Быков, Евгений Носов, Александр Проханов…

«Здесь собраны всего семнадцать рассказов, написанных в минувшие двести лет. Меня интересовала и не война даже, но прежде всего человек, поставленный перед Бездной и вглядывающийся в нее: иногда с мужеством, иногда с ужасом, иногда сквозь слезы, иногда с бешенством. И все новеллы об этом – о человеке, бездне и Боге. Ничего не поделаешь: именно война лучше всего учит пониманию, что это такое…»

Захар Прилепин

Роман «Дикие пальмы» – это история любви, ради сохранения которой герои пытаются убежать из мещански обустроенной жизни. Но рок настигает их, как настигает он и двух других героев, уже не любовников, а чужих друг другу людей, соединенных на время обстоятельствами. Судьбы двух пар прослеживаются параллельно, они сходны и в то же время различны – призрак наказания, тюрьмы витает над теми и над другими. Что же остается человеку в борьбе с неизбежным? Выстоять, как это всегда делают герои Фолкнера.

Французова Балка лежала в тучной речной долине, в двадцати милях к юго-востоку от Джефферсона. Укрытая и затерянная меж холмами, определенная, хоть и без четких границ, примыкающая сразу к двум округам и не подвластная ни одному из них, Французова Балка была когда-то пожалована своему первому владельцу, и до Гражданской войны выросла в огромную плантацию, остатки которой — полый остов громадного дома, рухнувшие конюшни, невольничьи бараки, запущенные сады, аллеи, кирпичные террасы — все еще звались усадьбою Старого Француза, хотя прежние ее границы существовали теперь только в старинных, пожелтевших записях, хранившихся в архиве окружного суда в Джефферсоне, и плодородные поля кое-где давно уже снова заполонила тростниковая и кипарисовая чащоба, у которой они были некогда отвоеваны их первым хозяином.

В 1929 году Фолкнер пишет одно из главных своих произведений — роман 'Шум и ярость' The Sound and the Fury, 1929), который углубляет и развивает заявленную в 'Сарторисе' тему обречённости патриархальной традиции фермерского Юга, распада и дегуманизации его общественных отношений. Деградацию Юга Ф. связывает с допущенной в прошлом роковой ошибкой — признанием законности рабства. Вместе с уходящей 'южной цивилизацией' гибнут и порожденные ею люди — герои Ф. это и представители старого плантаторского рода, и бедняки–фермеры из романа 'На смертном одре' (1930).

При этом можно сказать, что роман 'Шум и ярость' (1929) был во многом совершенно новым, новаторским для Фолкнера произведением, о котором продолжаются споры и в настоящее время. Тема 'Шума и ярости' в известной степени близка 'Сарторису': это тоже история семьи южных аристократов Компсонов, но изображена она реальнее и трагичнее. В 'Шуме и ярости' отсутствует романтический пафос, который играл большую роль в 'Сарторисе'. Мир страшной обыденности, экономическая и социальная деградация Компсонов, полное падение моральных устоев приводит к окончательному краху одну из самых знатных и гордых семей американского Юга.

«Осквернитель праха» — своеобразный детектив, в котором белый подросток спасает негра, ложно обвиненного в убийстве.

Популярные книги в жанре Детективы: прочее

Джон Лутц

ПОСЛЕДНЯЯ РУЛЕТКА

Перевод М. Ларюнина

Нет, Спидо - неплохой парень, правда, должен сказать, он слегка чокнутый, даже когда трезвый. Помню, все началось в тот вечер, когда мы сидели на пляже, глядя, как океанские волны выкатываются на берег и разбиваются миллионами брызг. Спидо постепенно спускался с каких-то своих высот, куда его обычно уносили очередные дозы всякой дряни. Сейчас он сидел, скрючившись на корточках и положив подбородок на подставленные руки, уперев локти в колени. Он не отрывал взгляда от волн.

Николай Новиков

"Рутения"

роман

(Рутений - один из драгоценных металлов "платиновой группы", наряду с платиной, родием, палладием и др. Рутений открыт русским физиком в конце прошлого века и назван так в честь России, ибо "Рутения" в переводе с латыни и будет - "Россия").

Главные действующие лица:

Сергей Владимирович Воронин, 30 лет, образование высшее, женат, имеет дочку 1,5 лет, Настю .

Лена - жена Воронина, 27 лет, в начале повествования находится в отпуске по уходу за ребенком.

Несколько слов об авторе: Максим Милованов – предприниматель «первой волны»: собственное дело, дорогие рестораны, казино, ночные клубы. Однажды удача изменила ему – финансовый крах и два года жизни, проведенные за колючей проволокой. Сейчас он снова занимается бизнесом. Пишет о том, что хорошо знает. Несколько слов о книге: Рынок тщеславия" – детектив с элементами производственного романа. Мелко-оптовый рынок – предмет художественного исследования автора.

Александр Ольбик

Балтийский вектор Бориса Ельцина

ОБ АВТОРЕ

Александр Ольбик - член Союза журналистов и Союза писателей Латвии. Несколько лет работал в крупнейшей русскоязычной газете "Советская молодежь", где заведовал отделом промышленности. Затем - в городском еженедельнике "Юрмала".

На пятом году так называемой перестройки он был удостоен звания "Заслуженный журналист Латвийской ССР". Для журналиста весьма высокое награда, однако после суверенизации республики утратившая свой статус.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ДЕМОН ДОБРА

"Мир - это жуткое место".

Стивен Кинг.

"Часть вечной силы я, всегда желавший зла, творивший лишь благое".

Иоганн Вольфганг Гете, "Фауст".

- Проснись, - позвало спящего молодого человека странное существо с веселой козлиной мордой и, заметив, что тот не реагирует, повторило просьбу, подталкивая парня своей ручонкой.

- Отстань, зануда, - ответил парень, - Ты уже неделю мне не даешь спокойно поспать, я уже измучился выполнять твои причуды. То туда, то сюда. Загонял совсем.

Евгений Кукаркин

Во всем виноват Мишка

ПРОЛОГ

Во всем виноват Мишка.

Даже сейчас сидя под следствием, я все больше убеждаюсь, что во всем виноват он.

- Вам знакома эта монета? - спрашивает сидящий напротив толстолицый очкарик.

Это мой следователь.

Я беру монету в руки и ощущаю ее парящую легкость. Так вот она где, моя третья монета. Мерзавец Мишка уверял меня, что его избили, а все монеты, которые я ему передал, отняли. Он просто, две монеты отдал в органы.

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВ

НАРКОДРЯНЬ

(Серия "Спецназ")

Часть 1

СОР В ИЗБЕ

1

Сергей Надеждин лихо взлетел пролетами нового здания МВД на шестой этаж и здесь притормозил. Лифт в свои неполные тридцать два Сергей считал непростительным излишеством. В гулком длинном коридоре отдела по борьбе с наркотиками он снова набрал спринтерскую скорость и держал ее до двери с табличкой "Дежурный инспектор". Здесь Надеждин перевел дух и, тихонько потянув дверь на себя, сунул голову в образовавшуюся щель.

Крумин Игорь Васильевич

Глаз быка

Ибо пришел великий день гнева его, и кто может устоять?

Откровение 6-17

ПРОЛОГ

Высоко в горах Таджикистана, между гигантскими, увенчанными вечными снегами шеститыс чниками Кулин и Кудара плещутся свинцовые воды Сарезского озера. Многие миллиарды тонн воды гигантского озера, образовавшегося почти сто лет назад в результате титанического завала реки Мургаб, нависли над плодородными долинами Средней Азии, раскинувшимися далеко внизу. С каждым годом уровень озера продолжает медленно расти, увеличивая и без того колоссальный напор воды на постепенно слабеющую плотину.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

«Олений заповедник». «Заповедник голливудских монстров». «Курорт, где разбиваются сердца» немолодых режиссеров и продюсеров. «Золотой мир», где начинают восхождение к славе хищные юные актрисы!..

Юмор, ирония, настоящий талант — самое скромное, что можно сказать о блистательном романе Нормана Мейлера!

Мирное время не для братьев Раммара и Бальбока. И, когда к ним приезжает гонец от людей с просьбой о помощи, вожди орков охотно отправляются навстречу приключениям. На пути к обещанной награде, сокровищам Каль Анара, их ждут сражения с жуткими монстрами, воинственными племенами и даже мертвецами, поднявшимися из могил. Но основная опасность исходит от древнего зла, угнездившегося в недрах горы. Только объединившись, люди и карлики смогут одолеть его…

У вас проблемы?

Наберите наш номер.

Мы предлагаем универсальное решение — раз и навсегда!

Все было просто здорово.

Никаких тюрем, трущоб, сумасшедших домов, никаких калек и нищих, никаких войн.

Люди победили все болезни. И старость.

Смерть, не считая несчастных случаев, стала добровольным выбором.

Население Соединенных Штатов ограничили сорока миллионами душ.

В это солнечное утро человек по имени Эдвард К. Уэлинг-младший сидел в Чикагском роддоме и ждал, когда его жена разрешится от бремени. Других отцов там не было — роды стали редким событием.

В один из дней 1944 года, посреди ада, разверзшегося на линии фронта, пришло удивительное известие — меня назначали переводчиком, — дольметчером, если угодно, целого батальона, и квартировать мне предстояло в доме бельгийского бургомистра аккурат в пределах досягаемости артиллерийского огня с Линии Зигфрида.

Я и помыслить не мог, что обладаю навыками, необходимыми дольметчеру. Все свои познания я приобрел, выжидая, пока нас перебросят из Франции на линию фронта. Еще будучи студентом, я зазубрил первую строфу из поэмы Генриха Гейне «Die Lorelei» — все благодаря соседу по комнате, и, случалось, бездумно декламировал фрагменты, в поте лица трудясь поблизости от начальства. Полковник (до войны — частный детектив из Мобила) спросил у подполковника (в прошлом — галантерейщика из Ноксвилля), на каком языке это стихотворение. Подполковник пришел в замешательство, пока я не озвучил: «Der Gipfel des Berges foo-unk-kelt im Abendsonnenschein».