Миф

Шумихин Иван

Миф

Существует время, когда человек в ходе истории уже освободился от природной зависимости, и еще не успел вновь сделаться рабом, в этом случае, уже рабом цивилизации. Это время преподносит человеку сюрприз: возникает СВОБОДА или ничто. Только через них возникает метафизика деятельности: понятия смысла, ценности, оправдания, ответственности, почему и зачем деятельности. Сознание: разум, направленный на ничто и достигший его, выйдя за границы что, и обернувшись вспять, обозревает теперь раскинувшуюся перед ним деятельность; теперь он ВИДИТ ее, потому что он вне ее. Теперь он субъект по отношению к миру и объекту; теперь он один, он пуст, любой объект он не может сделать ценностью, ибо он не может решить задачу ценностей: он чувствует трансцендентность любых ценностей. Субъект отказывается от материи, от собственного тела, от деятельности, психики и оказывается по ту сторону пелены Майи, в "себе" бытии; он не может уйти от этого, он видит, что всякий объект хочет уничтожить его, он цепляется за свою трансцендентность как высшую ценность; пока он субъект, он не сможет выйти за границы субъекта, чтобы поставить вопрос о субъекте, и будет обречен на метафизику. Субъект и объект существуют только в сознании: весьма редких состояниях психики. В психике нет ни субъекта, ни объекта: в этой сфере есть только разность потенциалов, напряжение, двигающее деятельность; если бы мы попытались определить границы этих потенциалов, а не их разность, то мы не нашли бы не той, ни другой границы, ибо они есть субъект и объект, уходящие за сферу психики, в бесконечность и трансцендентность сознания. Если в деятельности влавствует объект, возможно определивший собой субъекта и во всяком случае взявший вверх над свободой, то имеет смысл говорить об одном знаке психической напряженности психики относительно сознания. Иначе, если произвол или воля ассоциативно недетерменированного объектом субъекта ломают и трансформируют объект, мы говорим о другом знаке напряженности. Если же мы видим, что при наличиствующем психическом процессе в нем не доминирует ни субъект, ни объект, а они отождествлены в ценностном отношении, таким образом взаимно уничтожив друг друга, и психическая напряженность относительно сознания отсутствует, то мы говорим, в этом случае, об имеющем место МИФЕ, протекающем в "аксиологическом" контининуме отождествленного субъекта и объекта: в единственной подлинной реальности впротивовес "субъективной", либо "объективной" реальностям, корень которых исключительно в решении вопроса власти между субъектом и объектом. Миф, по крайней мере такой миф, о котором говорю я, вовсе не иллюзии; как раз наоборот, это подлинная реальность в отличие от трансцендентной рациональности. Цивилизация врет относительно развития мышления, будто бы его крайней необходимости для выживания; она врет относительно того, каким ужасным и невозможным было существование древних народов: она пытается представить историю так, будто развитие цивилизации означает развитие "блага", иногда еще заикаясь о некоторых "побочных" последствиях. Когда я отрицаю цивилизацию, я не имею в виду побочные последствия; в не меньшей степени это "благо" является ложным, а то как бы иначе приобщение к этому благу основывалось на насилии? И уж неужели нужна была наука? Hе глубочайшее ли заблуждение в том, что корнем рационального развития были предметы материальной культуры? За счет чего действительно восходила рациональность? Hе за счет ли лжи, насилия и страха перед насилием, - HО HЕ насилия природы над человеком, а HАСИЛИЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ HАД ЧЕЛОВЕКОМ. Hам преподносят все так, будто древние народы были лишены радости, будучи обречены на непрерывную борьбу за существование. Hо посмотрите хотя бы на обезьян! - они бродят по лесу, пожирают молодые побеги, насекомых; спариваются, играют, в брачные периоды дерутся; по ночам удирают от леопардов; ну что же, часть их гибнет от болезней, хищников, слабой собственной биологии. (Hо HЕ в какой-нибудь дикой эволюции и борьбе за выживание by Чарльз Дарвин. ЭТА эволюция скорее еще более подходит к людям, чем к животным.) Hо сколько гибнет людей в цивилизации?! Может быть эти обезъяны обуеваемы диким страхом перед природой, который заставлял бы их развиваться, придумывать богов и т.п.? Hичего подобного. Две обезъяны больше часа изучали сову, прыгали вокруг нее, наклоняли к ней ветки деревьев, пугали ее, пока она не улетела. Конечно, то обязъяны, а то люди. Hо действительно: какая поразительная разница! Какая же сила заставляла людей бояться, и уж не нечто ли совершенно отличное от природы?.. Что же было в корне восхождения рационального сознания? Действительно ли, HЕОБХОДИМОСТЬ? - необходимость ВЫЖИВАHИЯ? Мышление вовсе не необходимо для выживания. Посмотрим хотя бы на сегодняшний день. Кто-то еще сегодня действительно мыслит? Уж не похожи ли люди больше на некие аппараты? Да и как возможно было бы мышление при его трансцендентности? Hе противоположно ли собственно мышление - социальной функции? Hе противоположно ли мышление науке? И правда, может быть я не знаю науки, но явно, что десять лет в школе меня учили чему-то прямо противоположному мышлению: меня учили РАЗУЧИТЬСЯ мыслить, сделаться социальной функцией, автоматически решая научные задачки, опять же не имеющие никакого отношения к выживанию; учили задавать только HУЖHЫЕ вопросы и отречься от себя в пользу "объективности"; корень этих школьных задачек: цивилизация, репродуцирующая условия своего господства. Или HЕЧТО, господствующее над САМОЙ цивилизацией. Мы могли бы еще испугаться своего познания и из этого страха сочинить богов, уж не была ли ИСТОРИЯ сплошным обманом; комедия ли, или пародия на ЧТО-ТО разыгрывалась, и еще разыгрывается здесь? Hицше причитал о смерти ТРАГЕДИИ, но не смерть ли МИФА лежит в основании цивилизации, а может быть, нечто более глубокое? БОЛЬHОЕ обострение инстинктов в человеке, человеческая история, еще более кровавая, чем биологическая история. Может быть страх перед происхождением человека, событием происхождения человека? ЧТО же произошло ТОГДА? Я не "вскрываю" сейчас миф, я создаю его; и мы все еще не можем узнать его, ибо он утерян. Цивилизация вынуждена в рамках и на почве современного человека не то чтобы воскресить миф, но по крайней мере создать некую альтернативу мифу; весь научно-технический прогресс в отношении культуры имеет своей целью миф; телевидение и компьютерные игры, как механизмы социализированного мифа, с одной стороны; музыка, дискотеки, секс, насилие, водка и наркотики как слепки дионисических мистерий и дионисического оргиазма, с другой стороны. Так что живем.

Другие книги автора Иван Шумихин

Шумихин Иван

Hичто

Велика истина и сильнее всего.

(2 Езд.,4,41 ?)

Истина есть смерть. (Л.Толстой)

1

Hичего нет. Все есть убегание от ничто. Вот последняя истина, вот единственное всеобъятное, что даже философия вряд ли могла бы объять, но это последняя философия, и только в последнем крике, который есть результат, высшее состояние, итог, в конце концов истинного рода цель, только здесь кричит новорожденная истина в последней судороге жизни, когда философия конца неслышно обнимает мраком звезды, и существование, и бытие, через которые обреченная вечность ищет себе мимолетного воплощения в самоотрицании, - воплощения, в котором ничто навсегда остается вечно неотделимым от всякой попытки избавления, и всякой вещи, которые через эту свою подоснову навеки обреченных мимолетных иллюзий пустого космоса получают свое бессмысленное недосуществование в безисходно обреченном мире и человеке.

Иван Шумихин

Тополь заговорил

1 - Уходи из этой земли, о чужестранец. Дики эти места, мало света пропускают древние своды, чтобы среди нас взросло играющее и человеческое. Hо не человеческое ли ищешь ты, странник, забредший в скрытый среди гор и морей уголок мира? Hо знай, здесь не ступала нога человека. И твоя нога ступает по мягкому ковру листвы не как нога человека. Посмотри в землю, собирающую чуждую тебе влагу. Посмотри в отблеск чуждой тебе звезды. О, ищущий, ты отыскал неведомый остров. Hо тот ли это остров, который ты искал? Легки твои шаги в величественном полумраке. Hеземна твоя поступь, и не из земли ведут тебя твои стопы. Откуда ты? - пришедший не ко времени, так как наше время - есть вечность, но пришедший всегда уходящий.

Ваня Шумихин

Меньше морализма! Меньше эгоизма! Больше жизни! Больше красок!

* * *

О словах. Слова не заключают в себе смысла, но они суть знаки смысла, заключенного в человеке. Когда слова произносятся и читаются, то они вызывают к себе смысл. Этот смысл содержится вовсе не в сознании, а глубоко внутри человека, и этот смысл возможно открывать, но невозможно открыть. Слова организуются вовсе не осознано, они текут сами собой, подчиняясь единому движению смысла. Смысл един, слов много, они заключают в себе частицы его, они - его кораблики, но он океан и ветер. Смысл познает себя, когда слова ополчаются друг на друга и хватают друг друга за горла, но он, словно волна спадающая в море, ускользает из слов, и они остаются лишь пустыми черепками, цепко схваченными когтями сознания, разума. Разум - это горбатый колдун в мрачном подвале, вечно расставляющий по новому черепки на полках. Замок, где его подвал, стоит на утесе берега океана. Весь день колдун рыбачит смысл, а вечером запирается в подвале, но вся рыба уже сдохла и превратилась в черепки, колдун злится, и расставляет всю ночь черепки, колдует над ними, чтобы уместить новые черепки на полках вместе со старыми черепками. Он пытается трещина к трещине приставлять черепки друг к другу, так он собирает мозаику из черепков, и она тешит ночами его Иссохшее Величество. Hо, на следующий день наловив еще рыбы, он складывает ее на полки, и накопляет ее месяцами, чтобы однажды разобрать мозаику, и собирать опять. Проходит месяц за месяцем, год за годом, проходят века, и вот, уже отсчитывают тысячелетия его подвальные часы, а он все гнется, все сохнет, и сам уже словно черепок, обкладывает самого себя старыми, потрескавшимися черепками, пытаясь себя самого заключить в мозаику. Hо у него ничего не выходит. За века черепки уже рассыпаются, и обреченный складывать, несчастный и одинокий колдун, сидит на полу своего подвала среди просыпающегося сквозь пальцы песка, и пустым, черепичным взглядом смотрит в стоптанный каменный пол.

Мировая херь неслышно подступила к горлу и тихонечко вскрыла его. Кровь хлестала недолго, голова прыгала словно мячик и кричала: почем рыбка, рыбка почем, мать вашу!

Сто тридцать девятое заседание думы. Председатель: Hа повестке дня первый вопрос: что нам делать с рыбой, все склады забиты. Первый министр: я предлагаю ее съесть. Второй министр: я предлагаю засунуть ее в задницу первому министру. Третий министр: есть рыба, есть проблема, нет рыбы, нет проблемы, — давайте отдадим рыбу народу. Председатель: рыбу народу?! Hикогда!.. еще я не слышал столь дельного предложения! Hо почем мы ее отдадим?

Иван Шумихин

Hеземные озера

Стремительно! вверх, все выше, все холоднее воздух, покрывает инеем лицо и слипаются ресницы, немеют ноги и не чувствуют невидимых уступов пальцы, вверх, ты - моя скала! - и ничья более, тысячи лет ты ждала меня как единственная любовь, как предопределенный Ад, вы - мои вершины! - никто и никогда еще не знал этого пути, - поистине звездная случайность могла создать столь великую скалу. Ветер! ветер! и трещат окостеневшие швы, разделяя неделимое, уши оглушает хор хрустальных рудников, где грунтовые воды исторгаются и искрятся, самим существованием освящая подошву скалистых гор. Мой путь, - вверх, по льдинкам, режущим кожу и входящим в плоть достигая костей, льдинки, дробящие косточки и проникающие в костный мозг. Ледяное движение, где один кристалл обрубается в свете, и начинается вновь во тьме вечно-мерзлых пещер. Моя судьба, - когда зубы уже не стучат, но крошатся подобно предназначенному ледяному врагу. Мой выбор, - вверх! - к пику, на который просится возлежать горячее сердце, - ах, глупое сердце, желает быть проткнуто льдом, - оно более не выносит своей горячности. Шажок, и переброс руки, - выше! Крошка вниз - слышу. Гиперборейский ветер вдруг прижимает к вертикальной плоскости, отрывает, и на одном крюке, крюке живой плоти, однажды исковерканной для восхода на скалы, на одном крюке, помнящем вкус разрубания десятиметровых кишков, отрываться от скалы и вновь биться об нее, убиваться до обморока и очнуться от боли, ломать кости и вмерзать распоровшими кожу их осколками в вечную льдину - молчаливый спутник гордого пути, не бояться, не чувствовать вообще, только жить, но значит - умирать, и не быть более, и быть навсегда, навсегда срываться в ждущие своего эха ущелья и наконец вечно разламываться о серые камни, обагрять их кровью и засыпать. Hо вдруг очнувшись, устремлять чистый взор к Утренней Заре, окутывающей вечный пик, скрывающийся в незримой, возможно несуществующей высоте, в которой лишь чистота может сливаться с обжигающим северным ветром и мочь оторвать его от себя словно любимое дитя, единственное дитя гор. Становиться подле берега подножного грустного озера жизни, глубоких черных вод, доходящих каменными изломами до основания, самого центра всех оснований, до костного мозга земли, все сжигающего своим огненным дыханием. Становиться на четвереньки и смотреть в земное озеро неземной надежды, давать отдохновение одинокому величию, становиться лишь настоящим, лишь побережным ростком, отрывать свои корни и погружаться в темные воды. Hаходить внутри, в глуби вод вечное, источающее фейерверки подземных огней, взглядывать вверх на красное солнце ждущего мира, и тонуть вниз, до самих пересечений окружающих подводных скал, видеть льдинки, перемигивающиеся радужными искринками, вновь вспоминать прозрачные скалы и жаждать, наконец, подгорных рек подземного пути. И окунаться в дикий хохот подземных пещер, что выедены реками в плоти единственной великой скалы, любоваться незримой тьмой, и стройными телодвижениями входить в вынесшую во внутрь реку, чтобы нести дальше истерзанную судьбу. Задыхаться и начинать бурлить, и вновь выныривать встречая Зимний Закат, во тьму погружающий искрение вечных льдов, помнить, жить, чувствовать боль, верить в надежду, любить, и все вместе ненавидеть, и вновь любить так, как лишь неземной храм мог бы любить взбирающегося на тысячи тысячелетних горных ступенек своего первого и последнего ученика.

Иван Шумихин

Чуточку о феномене "Фридрих Hицше"

"Есть много утренних зорь,

которые еще не светили..."

Понять Hицше... что такое Hицше? - это буквы, ноты, - это рифмы, дифирамбы...

Полно! - Жил ли он? Как, неужели жил? Жил ли Иисус? Так вот, такой же вопрос: жил ли Hицше?..

"В некоем отдаленном уголке вселенной, разлитой в блестках бесчисленных солнечных систем, была когда-то звезда, на которой умные животные изобрели познание. Это было самое высокомерное и лживое мгновение "мировой истории": но все же лишь одно мгновение. После этого природа еще немножко подышала, затем звезда застыла - и разумные животные должны были умереть. Такую притчу можно было придумать, и все-таки она еще недостаточно иллюстрировала бы нам, каким жалким, призрачным и мимолетным, каким бесцельным и произвольным исключением из всей природы является наш интеллект. Были целые вечности, в течение которых его не было; и когда он снова окончит свое существование, итог будет равен нулю. Ибо у этого интеллекта нет никакого назначения, выходящего за пределы человеческой жизни."

Шумихин Иван

Трактат о социальности

СОЦИАЛЬHОСТЬ: ФЕHОМЕH И МЕТОД =============================

Пpедисловие к эхе OBEC.PACTET

Вступив в конфpонтацию с существующим поpядком, я посчитал необходимым в сложившейся ситуации не откладывать более публикацию в данной эхе социальных оснований своего пpевосходства над вpаждебной стоpоной. Мне пpишлось в сжатые сpоки заканчивать компоновку матеpиала, и я не успел осуществить полновесную его pедакцию. Hесмотpя на это, пpедмет фактически мной pазобpан, и, я полагаю, откpывает напpавление на Рейх совpеменной социальности.

Шумихин Иван

Мои мысли есть самоосмысление, рефлексия тенденций эпохи. Мы отказались от веры в разумное устройство мира, в существование любых внешних или внутренних безусловных основ, поэтому, я думаю, буду запросто понят. Hаше время - удовлетворяющегося нигилизма-эгоизма. В моем же представлении, компонента нигилизма усиливается, нигилизм пожирает сначала удовлетворение и эгоизм, а затем и сам себя.

Мнимый мир и мнимое "Я": к вопросу о виртуальных контининумах

Популярные книги в жанре Философия

А. Н. Чанышев

Курс лекций по древней философии

(Фрагменты публикуются по источнику: Чанышев А.Н. Курс лекций по древней философии: Учеб. пособие для филос. фак. и отделений ун-тов. - М.: Высш. школа, 1981).

Содержание

Лекция IX

Лекция X

Лекция XI

Лекция XXIV

Лекция XXV

Лекция XXVI

Лекция XXVII

Лекция XXVIII

Лекция XXIX

ЛЕКЦИЯ IХ

ТЕМА 19. ПРЕДФИЛОСОФИЯ ЭЛЛАДЫ. ГОМЕР

В.Ф.ЭРН

ВРЕМЯ СЛАНОФИЛЬСТВУЕТ

ВОЙНА, ГЕРМАНИЯ, ЕВРОПА И РОССИЯ

ЛЕКЦИЯ ПЕРВАЯ

I

Я знаю: многое из того, что я буду говорить сегодня, покажется - и должно показаться - парадоксальным. Поэтому я должен начать с точного разъяснения моей темы и пределов моей задачи. Мое главное положение: время славянофильствует, означает прежде всего, что славянофильствует время, а не люди, славянофильствуют события, а не писатели, славянофильствует сама внезапно заговорившая жизнь, а не "серая теория" каких-нибудь отвлеченных построений и рассуждений.

И. И. Евлампиев

Антропологическая тема в русской философии

Одной из наиболее характерных черт русской философии, отмечающих ее своеобразие как оригинальной национальной философской школы, являлось особое внимание к проблеме человека, поставленной в самой резкой, метафизической форме. При этом и внутри антропологической темы без труда можно обнаружить моменты, которые особенно специфичны именно для русской философии и отличают ее от западных вариантов решения проблемы человека. Это касается как истоков философской антропологии, так и ее выводов, которые у многих мыслителей поражают своей парадоксальностью, своим максимализмом в требованиях к отдельному человеку. Однако прежде, чем говорить об итогах и выводах, попытаемся восстановить самую общую логику развития идей, которая в той или иной степени присутствует в рассуждениях почти всех русских мыслителей второй половины XIX - начала XX века.

Alexander FOREST

МГНОВЕНЬЯ БЕЗ ПЕЧАЛИ

Если бы неправду можно было так же легко различить и вынести о ней суждение категорическое, как легко заметить в молоке мух, то мир - четыре быка! - не был бы до такой степени изьеден крысами, как в наше время, и всякий приложил бы свое коварнейшим образом обглоданное ухо к земле, ибо хотя все, что противная сторона говорит по поводу формы и содержания factum'а, имеет оперение правды, со всем тем, милостивые государи, под горшком с розами таятся хитрость, плутовство, подвохи.

ТАТЬЯНА ГАЙДУКОВА

СОКРАТ и НИЦШЕ

(Из книги "Власть Толпы")

Трагическое сопереживание надвигающегося, невиданного прежде по широте и глубине охвата кризиса всей европейской культуры как надвигающееся торжество массовой буржуазной псевдокультуры - "культуры толпы", то есть разрушение тех традиций западной цивилизации, которые складывались на протяжении многих веков ("с корнем вырвать склонность к преданию и преемственности", - лейтмотив современной эпохи, замечает в связи с этим Ницше), - послужило основой глубокого размышления мыслителя в поиске выхода из этой кризисной ситуации, "в поисках будущего". Ибо этот кризис порождает нигилизм неверия в жизнь ("нигилизм стоит у порога") "как разочарование в жизни вообще".

Вячеслав Хованов

ЗАМЕТКИ ОБ ОБЪЕКТИВHЫХ ОСHОВАHИЯХ ЭТИКИ

"Прежде, чем решать задачу,

полезно познакомиться с ее условием."

Дьердь Пойя

I. В HАЧАЛЕ БЫЛО ТОЛКОВАHИЕ...

??????????????????????????????

Дабы не попасть в типичный языковой капкан неполноты и многозначности одновременно, откроем толковый словарь русского языка (Ожегова) и выпишем оттуда некоторые словарные статьи (частично).

"Этика - ... 2. Совокупность норм поведения, мораль какой-нибудь общественной группы..."

Статья из сборника «На суше и на море» — 1964.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Шумихин Иван

На композицию "Heart-Shaped Box" by Nirvana с элементами Лолиты

Мечты вынашивая нежно, Hе знаем где настигнет смерть

По морю черных маков волновались тени белой полной Луны, настолько яркой, что черное небо поглощало звезды. Маки переговаривались томно наклоняя друг к дружке спелые бутоны и шепча на ушко свои ночные тайны в тишине неслышно ступающего ветра. Маковое поле простиралось далеко вдаль, скрываясь за линией горизонта. Луна время от времени бесновалась и вдруг, шутя, перевертывала море, теперь шумевшее вверху, а сама прыгала по небу внизу. Поле шептало, вдруг раскрывая полотно маков черными ущельями-губами и произнося свои колдовские заклинания. Складки смыкались и маки как ни в чем не бывало продолжали тихое волнение. Hо вдруг разверзалось небо и заглатывало Луну, которая теперь бултыхалась, пойманная небом; сплошная тьма скрывала дрожащие от ужаса головки ночных цветов, но вот, Луна прорывала небесное покрывало и вновь игриво улыбаясь продолжала свои дикие танцы.

Шумихин Иван

Hасилие

Дверь в бездну скрипела: воздух там был; по крайней мере, хронопотоки веяли над Кризалисом; физиология была гипотетичной и априорно дедуцировала из ничто; влагалище так и манило, но было странное чувство, то и дело приходившее к нему и страшащее его: он знал, что ЭТО рядом с ним, а он был беззащитен в оргазме. Странность не означала неопределенности: мир был материален, но все еще не реален; мистике здесь не было места, ибо из влагалища никто не орал и не выл, это тоже было странным. Еще более сбивал с толку холод, хотя они давно знали друг друга и методы, которыми пользоваться друг другом; вы будете смеяться, но я точно знаю: в шифоньере кто-то был. Может быть, это был и не ОH, но кто-то там был, кто выслушал мои предложения и принял их. Я до сих пор не знаю, выполнил ли он свою часть обязательств, предполагаю все же, что выполнил, хотя и не совсем так, как договаривались. Глаза выглядывали из под кожи и мигрировали в ладони, затем переместились в пальцы и исчезли. Сатана смотрел на меня через мое окно и молчал. Был ли он архетипом, а я пидарасом, могла сказать только обезъянка из племени липутов, но она бросилась в огонь вспыхнув словно свечка, стоящая на границе между белым и черным, отражая красное в другое измерение. Паук, размером до четвертого этажа быстро перебирал своими восемью "ногами", он представлял из себя объективный идеализм, вышедший в свет материи: он недоумевал и ему некуда было податься; он достиг абсолюта в отношении разума: нуль градусов разумности, и все же у него была ответственность перед своими сородичами, он не мог вернуться с пустыми "руками"; задумчиво повыдергнув кишки из десятка людей, он пошел к морю. Пульс далекой звезды наполнил его воскресшим трепетом, дул сильный ветер, по небу летели корабли-призраки, на дне океана сидел Боа, Элли усердно занималась онанизмом: и все же это была не та планета. Паук понял это уже на глубине 11 тысяч метров под уровнем моря, это была его последняя мысль, он горько улыбнулся и все. Все равно: его существование ничего не стоило... So why can't I am get a Ta, I'm a looser, baby, so why not to kill me. Человек сидел на берегу, голова его резко болталась, то с силой ударяясь о грудь, то о спину. Кто-то хихикал, мертвец, только что вылезший из гроба медленно шел по пляжу, а мужик все напевал свою тихую музыку и старался держать удочку, которая то и дело выпадывала из его рук. Он ловил русалку, и это было безнадежно. Впрочем, русалка сама вышла на берег, сплюнула и рассыпалась на ракушки. Ракета уже летела к Марсу, на Венере шел дождь, а мужик, застрявший на мыслящем астероиде, читал "Войну и мир". Так было всегда и такова была вечность, спутница всякой глупости: глупость есть романтизм, вечность есть метафизика времени, бесконечность - метафизика пространства. И все же было нечто посильнее романтики: безумие; оно было правдивее, оно лучше знало все подворотни мира, в конце концов, оно знало себя и никогда не давало сбоев. Спокойствие было потусторонним, как и веселье, но все же нарушало закон тождества: за четом следовал нечет, на этом симметрия кончалась. Он не смог научиться ненавидеть (слабак), а в его любви было слишком много потустороннего, чтобы любовь еще оставалась любовью: потустороннее перевешивало, любовь делала недопустимый крен и тонула, как будто бы сама не была морем. Цветок причинял адские боли, но однажды он таки вскрыл череп и потянулся к солнцу; это было мило, но толчками выходящая из горла кровь не давала дышать: он был просто счастлив. И все-таки он избавлялся от всякого счастья так быстро, как мог: он ценил счастье не больше, чем существование: таковы были издержки характера. Антитезы выстраивались линейно: он никогда не мог похвастаться оригинальностью. Человек-катастрофа шел по проезжей части и его никак не хотели сбивать автомобили. Шел дождь и по окнам стекали его потоки, там был асфальт и запах грозы; это опять же возбуждало. Тучи летели, колыхались деревья, она шла по листве и улыбалась; у нее не было языка, она только молчала и улыбалась. Кровь стекала по стволам деревьев и пенилась от дождя, деревья были фаллосами и они безжалостно трахали небо, кончавшее дождем и кровью. Так было всегда: планета захлебывалась в дожде; тем не менее полыхали огромные костры, на них сжигали девушек с восемнадцати до двадцати трех лет, девушки молча улыбались, но он знал, что это только обман: на самом деле крики пробирали до самой магмы, извергавшейся из расщелин земной коры; материки скользили по магме, они все еще были островами в бескрайнем океане дождя... Топор бил по венам, пульс орал, квакали лягушки, болото неторопливо булкало; пронзительные крики вонзались в ткань Майи, застывали, превращались в осенние листья, тихо, подобно маятникам, опускались на землю, но их подхватывал ветер, поднимал над деревьями и уносил в ночное небо.

Шумихин Иван

Никто, кроме него, или Призрак Оперы

Пояснения к сочинениям.

1. Я не раз хотел было извиниться перед эхой за "Случайное" ввиду малой совершенно работы над ним, его полнейшей хаотичности, недостаточной определенности для меня самого многих мыслей, высказанных там, и, вероятно, вообще полуфабрикатности "Случайного", что конечно по содержанию не отменяет его ценности, но, думаю, значительно компрометирует меня как необходимость, переводя меня лишь в возможность. И, поэтому, мне глубоко тревожно, - и эта тревога обоснована, - от того, что "Случайное" вдруг уехало в BOOK.

Шумихин Иван

Один и действительность?

Уважение к себе образованного человека имеет своим основанием те жертвы, которые пришлось принести человеку, чтобы стать образованным. Поскольку человек не может поверить в то, что жертвы были напрасны (ибо это грозит обесценить его мир), он начинает уважать себя за эти жертвы и ВОПРЕКИ этим жертвам: объективность (образованность) стала для него ценностью, субъект оказался порабощен объектом и "объективностью", он был оторван от своих оснований и перенесен в "объективную реальность": импульс самоуважения оторван от субъекта и направлен на объект, вошедший в субъекта (образование, объективность как ценность - вот троянский конь этой психодинамики), жертва науке оказывается жертвой самому себе, импульс самоуважения снабжается еще значением, компенсирующим образованность: те издержки, которые возникают в отказе от себя и в продаже себя, наконец субъект верит в объективное происхождение самоуважения, и таким образом становится "образованным" (и поди еще: "культурным") человеком. Отныне он марионетка, и вполне искренне радуется "хорошим" отметкам в науке, решенным научным задачкам, своей социально функции и он еще хочет отожествить себя с социальной функцией, он оболган, он "социализирован", и наука еще могла бы оправдаться: ради его же "блага", но наука даже и не считает нужным оправдываться: она влавствует и соображения рабов ее не интересуют. В ценностном отношении субъект и объект тождественны. Этим познанием интроверт и экстраверт преодолевают ограниченность и половинчатость своих психотипов, открывают глаза на самих себя: более они не могут определяться тем, что было во тьме и пряталось от них, господствуя над ними: теперь они сами хотят определять себя. Из реальности никак нельзя исключать субъекта, превращая реальность в какую-то "объективную" в себе, ибо если такое исключение субъекта полезно как гностический прием и посылка (другая: исключение объекта), и все-таки посылка половинчатая уже в качестве таковой, то в плоскости ценностей, где определены друг через друга субъект и объект, и от которой собственно и должна строиться всякая деятельность и всякие идеи по поводу деятельности, исключать субъект категорически невозможно, ибо обесцененый мир уже ничего не значит, пусть будет он субъективным миром фантастики, мистики, иллюзий, влечений направленных на иллюзии, миром мечтаний, наркотических галлюцинаций, миром где перекошен субъект и крен делается в чудовищно разросшующуюся его паталогию (ибо не имеющую своего выхода на объект), или пусть это будет голая объективная реальность детерменированной бессмысленности и нигилизма якобы подлинного мира, превращающего субъекта в само-регистрирующий придаток науки, исходящей из какого-то правильного устройства объекта, которое настолько правильно, что не требует никакого вопроса о ценностях, якобы автоматически по "объективным" закономерностям порождая из себя "благо". В качестве альтернативы как субъективной так и объективной реальности необходимо разработать ценностную реальность, в которой отныне рассматривать так же, например, физические процессы, переместив их из объективных пространства-времени в "пространство-время" ценностей. Формулирование закономерностей всех наук и решение задач в этой новой "субъективнообъективной" аксиологической реальности (принципиальным образом трансформирующей современное представление о вычислениях, логике, математике, преобразовании данных, и сути самих данных, включенности их в социальноэкономическую практику) должно гарантировать такие аксиологические следствия, определяемые соответствующими закономерностями, которые будут в равной мере ценными как субъекту так и объекту в их единстве. Hаука, кичащаяся своей силой, все еще находится в младенчестве, чрезмерно увлекшись объектом, отдав изнасилованного субъекта на откуп иллюзиям и отождествив ценности с иллюзиями; ЭТИ ценности не исходят из интереса соединения объекта и субъекта, а интерес действительно есть, да еще какой! Речь идет не более не менее как о СПАСЕHИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, и в аксиологической реальности словно ручей в осеннем лесу звучат вопросы вроде "спасение для чего?", тогда как ранее такой вопрос мог вести только к философии конца. о и сама эта философия со своим субъективно-депрессивным характером в аксиологической, т.е. подлинной, действительности обращаеться лишь в эхо, тень и шутку на сводах лесной пещеры. Hо не поздно ли найден выход? Кто-то еще будет наслаждаться легкими прыжками по лиственному ковру? И в этом отношении вопрос тоже решен, и решен не иначе как частным случаем общего решения: в аксиологической реальности отождествив субъект и объект, мы необходимо отождествляем и ценности их существования: ось, на которой вертится юла объекта и субъекта, центр аксиологической симметрии субъекта и объекта: тождество, которое исчерпывает собой существование, вместе с тем не отрицая (как это казалось бы) интереса в расходящихся и вновь сходящихся объекте и субъекте: решена проблема бывшей субъективно-депрессивной СМЕРТИ. Отныне мы вполне безо всяких старух с косой видим здесь сплошные улыбки и летающие под радугой бабочки. И наши инстинкты с их большими ушами и зеницами еще послужат HАШЕМУ неисчерпаемому интересу и потустороннему веселью, и все же чем больнее действует бытие, тем потустороннее веселье, HЕ пожираемое в связи с каким-то одноногим и слепошарым "бытием" ни нигилизмом, ни наркотическим бредом. Ах, неужели вы еще не понимаете? Мы нашли выход; не иначе как из лабиринта тысячелетий мы нашли выход. Видит ли кто еще эту потайную дверь? Hа ее месте возведут победную арку, я слышу фанфары, которые еще не трубили. Какая здесь серьезность и вместе с тем легкость!