Мертвый бог

Тимофей Алёшкин

Мертвый бог

(из "Жизнеописания Александра")

(пер. с древнеегипетского Т.Алешкина)

Это было во время Александра, это случилось, когда Осирис, живой бог, в третий раз был в стране Кемт. И ходил он по Черной земле, и люди избранного народа внимали его Слову. И принес он Истину, и отразил несправедливость, и избавил страну Кемт от мертвых богов, и утвердил имя своего божественного Отца. Вот как это было.

Рекомендуем почитать

Плутарх

Жизнеописание Александра

книга II

(извлечение)

(пер. с древнегреческого Т.Алешкина)

(...)

CXXX. Между тем дела, занимавшие Александра в то время, были направлены отнюдь не на благоустроение государства, но на то, о чем я уже не раз упоминал, и чему царь посвятил, кажется, большую часть жизни - на превознесение собственной особы. Итак, Александр провозгласил себя живым богом. По утверждению Харета эту мысль царю внушили жрецы храма Аммона, который он посетил, возвращаясь с запада, прочие историки называют виновниками вавилонских жрецов, расходясь в том, какому богу те служили. То, до каких пределов дошло помрачение рассудка царя - а иначе, как помрачением рассудка и не назовешь то, что сталось с Александром, показывает случай, приводимый Аристобулом. Когда на охоте погиб Александр, старший сын царя, Александр от грусти сильно заболел. Во время болезни у ложи царя неотлучно находился Hеарх, не доверявший лекарям ухаживать за больным в свое отсутствие. Однажды Александр, до того лежавший тихо, внезапно весь задрожал и, бросившись Hеарху на грудь, разразился рыданиями. Со слезами на глазах царь стал спрашивать пораженного Hеарха: "Я ведь никогда не умру, Hеарх? Это правда, что я буду жить всегда?" Hеарх как мог пытался успокоить Александра, но тот позволил себя уговорить не раньше, чем вошедшие на шум врачи подтвердили царю, что он не умрет, но будет жить вечно.

Тимофей Алешкин

Плутаpх

"Жизнеописание Александpа"

(извлечение)

(пеp. с дpевнегpеческого Т.Алешкина)

(...) видя поражение своих, бежала, даже не попытавшись оказать сопротивление.

CXXXVIII. Когда войско царя обратилось в бегство, Александр, лишь завидя облако пыли, догадался о поражении. Тотчас он велел подать коня и бежал со всей стремительностью, какой только было возможно достичь. Вслед за царем устремились его приближенные и телохранители, постепенно к ним присоединялись беглецы с поля боя. Александр, видя, что его отряд увеличился более, чем до тысячи всадников, казалось, ободрился. Он приказал остановиться и обратился к сопровождавшим его, говоря, что не все потеряно и борьба только начинается. Посреди речи царь неожиданно разразился рыданиями. Пав на колени, Александр то взывал к Зевсу, упрекая его за то, что тот отвернулся от своего сына, то униженно молил своих спутников не покидать его в беде. Спустя немного времени Александр вновь вскочил на коня и поскакал к Евфрату. Царь ехал столь быстро, что многие из сопровождавших его на усталых конях отстали, другие рассеялись, видя, что их предводитель совершенно утратил способность действовать целесообразно. Когда Александр подъехал к реке, с ним остались лишь верный Hеарх и еще двенадцать человек на самых быстрых конях.

Болезнь Александра

(перевод Т.Алёшкина)

Это было во время Александра, это случилось, когда Осирис, живой бог, был на земле и правил своим царством из Вавилона, с восточных полей.

Между тем дела, занимавшие Александра в то время, были направлены отнюдь не на благоустроение государства, но на то, о чем я уже не раз упоминал, и чему царь посвятил, кажется, большую часть жизни -- на превознесение собственной особы. Итак, Александр провозгласил себя живым богом. По утверждению Харета эту мысль царю внушили жрецы храма Аммона, который он посетил, возвращаясь с запада, прочие историки называют виновниками вавилонских жрецов, расходясь в том, какому богу те служили.

Тимофей Алёшкин

КЛЯТВА

Солнце в зените. Солнце отражается в волнах людского моря тысячей отблесков. Солнце пляшет огнем на панцирях, шлемах, знаменах. Солнце над Этеменанки, над Вавилонской Башней, над Башней до Hеба.

Hа Башне - Александр.

- Я, Александр, царь царей, повелитель Вселенной, говорю моим царям, князьям, слугам и народам! - царь замолкает.

Площадь перед храмом, огромная, как равнина. Сотня глашатаев со ста возвышений повторяет слова Александра на ста языках. Люди слушают, повернув головы, не ломая рядов. Кажется, тысячи тысяч здесь, на площади. Столько не было при Гавгамелах.

Другие книги автора автор неизвестный

Эта книга станет великолепным подарком для всех семейных пар, молодоженов, влюбленных. Она откроет вам секреты древних восточных сексуальных практик, которые доселе оставались недоступными подавляющему большинству отечественных читателей. «Камасутра. Энциклопедия любви» – вдохновляющее, раскрепощающее руководство для тех, кто хочет научиться управлять своим телом, разумом и эмоциями, внести в интимную жизнь радость и творчество, стать неутомимым и изобретательным любовником, открыть неиссякаемый источник блаженства и наслаждения.

Невероятное многообразие сексуальных поз и техник; приемы обольщения и предварительная любовная игра; даосские секреты многократного оргазма; пикантные цитаты из фундаментальных древневосточных источников; реальные способы воплощения самых сокровенных фантазий – все это и многое другое вы найдете в нашей книге.

№ 9018

МЕЖДУНАРОДНЫЕ ПРАВИЛА ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ СТОЛКНОВЕНИЙ СУДОВ В МОРЕ,

1972 г.

INTERNATIONAL REGULATIONS FOR PREVENTING COLLISIONS AT SEA,

1972

Издание Главного управления навигации и океанографии Министерства обороны Союза ССР 1982

Page

Стр.

Международные правила предупреждения столкновений судов в море, 1972 г. 9

INTERNATIONAL REGULATIONS FOR PREVENTING COLLISIONS AT SEA,

Многие огородники четко контролируют ассортимент семян возделываемых ими культур, но неоправданно игнорируют их качество и характеристики сорта. Результатом этого часто становятся огорчения и обиды: сил и средств затрачено немало, а убирать практически нечего. Кого винить?

Чтобы такого не произошло, рекомендуем Вам прочитать эту книгу. В ней Вы найдёте множество полезных советов о правилах выбора семян, об их хранении, и правильной посадке их в почву. Книга подробно расскажет о том, как правильно подготовить семена в посеву. Она будет полезна всем дачникам без исключения.

Что лучше снимает напряжение после трудовой недели, чем вечерок с приятелями в бане: с вениками, пивом, квасом или крепким горячим чаем? Каких типов бывают бани, чем отличается финская баня от ирландской, а последняя, в свою очередь, от древнеримских терм? Как самому спроектировать и построить для себя этот оазис хорошего настроения, как правильно париться и даже как заготавливать и сушить веники — все это вы узнаете из нашей энциклопедии.

Рассчитана на широкий круг читателей.

Що краще знімає напруження після трудового тижня, ніж вечірка з приятелями у бані: з віниками, пивом, квасом або міцним гарячим чаєм? Яких типів бувають бані, чим відрізняється фінська баня від ірландської, а остання, в свою чергу, від давньоримських терм? Як самому спроектувати й побудувати для себе цей оазіс гарного настрою, як правильно паритись і навіть як заготовлювати і сушити віники — про все це ви довідаєтесь з нашої енциклопедії.

Розрахована на широкий загал читачів.

«Упала с небес книга. Звалась она „голубиной“ — от своей чистоты и небесной святости. Или „глубинной“ — от глубины заключенной в ней премудрости. Говорилось же в книге о том, как начался наш мир: откуда пошли белый свет, солнце, месяц, звезды, заря, гром, ветер, откуда взялись сословия — цари, князья-бояре, крестьяне. И о том, что есть в этом мире самого святого и главного: какой царь — над царями царь, какая земля — всем землям мать, какое самое главное море, озеро, река, церковь, гора, камень, дерево, трава, зверь, птица. А еще о том, как боролись Правда с Кривдою и куда она, Правда, подевалась в этом грешном мире». — Так издревле пели на Руси «калики перехожие», странники-слепцы, декламирующие духовные стихи.

О существовании этой загадочной книги мы узнаем из жития ученого-священника XIII века Авраамия Смоленского. В 1760-х годах «Стих о Голубиной книге» записал один из первых собирателей русского фольклора, легендарный Кирша Данилов. Но лишь современные ученые догадались, что «Голубиная книга» — это космогонический миф древних славян, созвучный индийской «Ригведе», скандинавской «Старшей Эдде», персидской «Авесте» и «Пополь-вух» американских индейцев.

Богатый и качественный урожай — цель каждого дачника. Ведь овощи — источник здоровья и долголетия. Они содержат все необходимые для организма углеводы, жиры, белки, органические кислоты, минеральные соли, витамины и другие биологически активные элементы.

Помочь с выращиванием бахчевыми культурами, призвана эта книга. Вы сможете прочесть в ней об особенностях ухода за такими культурами, как арбуз, дыня, кабачки и др. Книга будет настоящей находкой как для начинающего любителя, так и для опытного дачника.

Почти каждому дачнику знакомо ощущение недовольства собственным участком. Перепланировка, изменение участка — полезное и увлекательное занятие, которое, тем не менее, требует опыта и знаний.

Эта книга поможет вам определиться, какой вид грядок сделать на своём участке, опишет, чем отличается один вид от другого, и позволит вам сделать вывод о том, как правильно нужно в Вашем случае перекопать и оформить участок, а также даст множество других полезных советов.

Книга будет интересна широкому кругу читателей, каждый дачник увидит в ней много полезной информации именно для себя.

Современный дачник хочет получать урожай не только в летный период, но и ранней вечной и поздней осенью, а иногда и зимой. Но одним желание тут не обойтись, поэтому приходится придумывать различные приспособления для участка. Одним из наиболее распространённых является теплица.

В этой книге подробно описаны многие модели и виды теплиц, их характерные особенности и отличия друг от друга. Книга будет полезна всем дачникам, которые хотят получать урожай на протяжении долгого времени, ведь в ней каждый сможет узнать о правилах выбора комплектующих теплицы, правильного места расположения теплиц, и о культурах которые пригодны для выращивания в теплицах.

Популярные книги в жанре История

Е. Громов

Николай Губенко. Режиссер и актер

От автора.

Эта книга о кинорежиссере и актере Николае Губенко долго шла к книжному прилавку .Задумана она была еще в 1986 году, сразу после Пятого съезда Союза кинематографистов СССР. Тогда многие из нас находились в некоторой эйфории. Казалось, что, освободившись от гнетущей цензурной опеки Госкино СССР и партийных органов, наш кинематограф живо и быстро пойдет на подъем. Драматурги напишут новые замечательные сценарии, режиссеры и операторы будут снимать их в новых творческих параметрах, актерский цех тоже обретет новое дыхание... Словом, все кругом будет новым. И книги о кино будут выходить все чаще и чаще, и редактора не станут хватать автора за руку, остерегая от идеологических ошибок. Впрочем, почти, как помнится мне, все наши редактора являлись людьми мыслящие и прогрессивные, но они обязаны были выполнять соответствующие указания начальства, - выполнять и обходить эти указания. Тоже великое искусство.

КОКОВИН Е. С.

РАССКАЗЫ ЗИМОВЩИКА

Эти примечательные истории рассказал мне полярник Павел Алексеевич Лобанов, который в двадцатых годах провел несколько зимовок на заполярных островах.

ОХОТНИК И МОРЖ

Однажды во время моей зимовки на острове Новая Земля ко мне зашел ненец Тыко Вылко. Теперь этот человек известен всей Советской стране. Талантливый ненецкий художник, близкий друг и спутник выдающегося русского полярного исследователя Владимира Русанова Илья Константинович Вылко (Тыко Вылко) свыше тридцати лет бессменно провел на посту председателя Новоземельского островного Совета. Был последний день декабря 1923 года. Тыко Вылко надел малицу и подпоясался широким кожаным ремнем, на котором висел большой охотничий нож в деревянных ножнах. Поверх пимов были натянуты нерпичьи тобоки. Без расспросов я понял, что Вылко собрался на охоту. Мы поздоровались, и я поздравил промышленника с наступлением Нового года. Тыко Вылко отправлялся на охоту за чистиками и пришел, чтобы пригласить меня с собой. Но я был занят тогда своими делами и потому, поблагодарив его, отказался. Вернулся охотник только к вечеру и рассказал мне следующую историю, в которой он чуть было не поплатился своей жизнью. Выехал Тыко Вылко на Соколов мыс на собачьей упряжке. На нартах стояла стрельная лодка, в которой лежали винтовка и двустволка. Хорошо отдохнувшие за ночь собаки легко и быстро вынесли нарты на припай. У самой кромки льда Вылко снял с нарт лодку, а упряжку отвел подальше от воды. Зарядив двустволку и спустив лодку на воду, он поплыл в открытое море на розыски чистиков. Видимость была отличная, на море стояла полная тишина. Чистики встречались небольшими стаями. Тыко Вылко увлекся охотой и, как сам потом признался, даже не подумал своевременно зарядить винтовку. Вылко стрелял по птицам из двустволки дробью. А между тем за охотником давно следил большой морж. По своей природе заполярные морские обитатели очень любопытны. Если они услышат стук или выстрел, то обязательно постараются узнать, кто нарушает их покой. После такой "проверки" одни из них поспешно скрываются, а другие, как, например, моржи, изготовляются к нападению. Увидев лодку с охотником, морж заплыл вперед и перевернулся животом вверх. Он ожидал, когда лодка подойдет к нему. Тыко Вылко не спеша греб и высматривал стаи чистиков. Притаившегося в воде коварного зверя он не видел, да и не ожидал такой встречи. Вдруг одно его весло ударилось о что то твердое. И только тут охотник заметил два моржовых клыка, торчащих из воды. Не растерявшись, Вылко моментально развернул лодку, чтобы плыть к припаю, спасаться от страшного хищника. Но ускользнуть на весельной лодке от моржа очень сложно, почти невозможно. Однако Вылко был не таким человеком, чтобы сдаваться без борьбы. Действовать нужно было быстро и решительно, а зарядить винтовку пулей у него не хватило бы времени. Все решалось долями секунды. Морж также быстро перевернулся. Началась бешеная гонка. Зверь несколько раз уже почти настигал лодку и поднимал свои мощные клыки, пытаясь ухватиться ими за корму. Но каждый раз сильным рывком весел Вылке удавалось выскальзывать из-под удара. А такой удар означал бы неминуемую гибель. Легкая стрельная лодка сразу же ушла бы под воду. Настигающий зверь не давал Вылке ни секунды передышки. Охотник выбивался из сил, но припай уже был близко. Однако это еще не спасение. Чтобы выскочить из лодки, требовалось время. И Вылко принял отчаянное решение. Перед самым припаем он схватил двустволку и выстрелил зверю в голову. Морж нырнул в глубину, и в этот же момент охотник выскочил на припай и вытащил лодку. Потом он бросился к упряжке, с разбегу прыгнул на нарты и понесся к берегу. Конечно, дробью, которой была заряжена двустволка, Тыко Вылко моржа убить не мог. Он лишь на секунды оглушил зверя и этим выиграл время, чтобы выскочить на лед. С берега Вылко долго наблюдал за морем, где остался разъяренный зверь. Но моржа не было видно. Убедившись, что опасность миновала, Вылко выехал на нартах к лодке, где оставались его ружья и добыча - чистики. Лодка была в полной сохранности, но в кромке льда охотник обнаружил две больших пробоины - следы бивней морского зверя-великана. - Это был мне урок, - закончил свой рассказ Тыко Вылко. - Когда выезжаешь на охоту в открытое море за чистиками, не забывай на случай зарядить винтовку, да и пулей бронебойной.

Евгений Степанович КОКОВИН

СЕВЕРНАЯ ЗВЕЗДОЧКА ГАЙДАРА1

После продолжительного ярого шторма к пустынным берегам Беломорья подступило утреннее бледно-розовое затишье. Стылые воды Сухого моря ртутно покоились под низким безлучевым солнцем и казались тяжелыми и непроницаемыми. Прихваченный ноябрьским заморозком, мелковолнистый береговой песок походил на рифленое железо. Дальше он тянулся от берега к сопкам уже гладкий, словно отутюженный. За Сухим морем, как огромная камбала, распластался низкий и сумрачный остров Мудьюг. Еще в Архангельске Гайдар многое слышал о нем. В 1918 году интервенты устроили на острове каторжную тюрьму. За колючей проволокой, в дощатых, продуваемых всеми ветрами бараках и в полузатопленных водой землянках томились узники - большевики и заподозренные в сочувствии Советской власти северяне. Истощенных голодом, болезнями и пытками людей заставляли без всякой надобности перетаскивать с места на место камни и песок. В стены и в потолок тесной бревенчатой избы для допросов были вбиты крюки и скобы. Крошечный и всегда мирный кусочек земли в Белом море получил тогда новое название "Остров смерти". Смерть от голода и от тифа, смерть в ледяном карцере-подземелье, смерть в избе пыток, смерть от винтовочных залпов на расстрелах и от пистолетного выстрела "при попытке к бегству". Все это было десять лет назад. Сейчас Гайдар - корреспондент северной краевой газеты - приехал на Беломорье по заданию редакции. Он легко шагал по примерзшему песку и вглядывался через пролив в очертания недалекого острова. Его сопровождал местный житель Егорша. Егорше было четырнадцать, а в Поморье это уже возраст рыбацкий. На промысловых ботах и на рыбацких тонях можно встретить и десятилетних ребятишек-зуйков, но они к рыболовным сетям касательства пока еще не имеют. Они варят кашу, моют посуду да драят палубу. Зуйком, когда ему было девять лет, пришел на промысел и Егорша. Зуек - птица, большеголовая и тонконогая. А в Поморье зуйками с давних пор стали звать мальчишек, выходящих на промысловых ботах в море. Зуек работает, но заработка ему не положено. Только - харч. - Ты знаешь, что было на этом острове? - спросил Гайдар у своего спутника. - Как не знать, - деловито, по-мужски ответил Егорша. - Каторга была. У меня там дядя сгинул... - Большевик был? - Не-е. Он карбаса на Мудьюге оставил, а на тех карбасах люди на наш берег с острова бежали. Вот его беляки и забрали по доносу. Кто говорит расстреляли, а кто - будто на Иоканьгу, на другую каторгу отправили. Только домой он не вернулся. - Кто же донес? - спросил Гайдар. - Потом узнали? - Ничего не узнали. Поговаривали, что Шунин, а кто говорил, что сын Гроздникова. - Кулаки? - Ясно дело, не из наших, - подтвердил Егорша. - Сын Гроздникова белогвардеец был, в отпуск тогда к отцу приезжал. Егорша помолчал, потом сказал: - У нас и сейчас дела неладные. И все они... - А что? - спросил Гайдар. - Третьего дня Анку Титову чуть не убили. Секретарь она в сельсовете и комсомолка. - И опять не узнали? - Ни-и. Милиционер приезжал, а только ни в чем не разобрался. "Не разобрался, - сердито подумал Гайдар. - Значит, в этом должна разобраться газета!" Егорша остановился, оглянулся: - И чего это мать копается?! Вечно вот так, - ворчливо сказал он. - Давно бы к тоне подъехали. Хоть карбас-то не обмелел. - Хороший карбас? - спросил Гайдар. - Какое там! - махнул рукой Егорша. - Разве он хороший даст. На хороших он сам промышляет. - Кто сам? - Да Шунин. Карбас-то у нас не свой, его. Ему мать сети вяжет, а он нам за это карбас дал. Эх, свою бы нам посудину! В голосе парнишки Аркадий почувствовал неизбывную горечь и светлую мечту о карбасе - о своей посудине. - У него карбасов много, - чуть подумав, сказал Егорша. - Вот он и сдает внаем за сети, за рыбу, а сетей у него тоже хватает, их тоже сдает мужикам за рыбу. Завидущий. - Так у вас же колхоз есть. - Есть. Да в колхоз кто идет, кто нейдет. А бывает, идут, потом обратно вертаются. - А кто в колхозе заправляет? - Василий Федоров, хороший такой, нашенский. Он из Красной Армии вернулся. Подошла мать Егорши - высокая, худощавая поморка в летах. Приветливо поздоровалась, не опросив Гайдара, кто он и откуда. - Поехали? - Давно пора. Молча втроем подошли к карбасу. - И ты с нами? - спросила поморка, впрочем, без особого удивления. - Хочу посмотреть, - сказал Гайдар. - Ну-ну, - согласно кивнула женщина. "На этого Шунина нужно посмотреть, - подумал Аркадий Петрович - По всему видно, паук не из мелких. А с Василием Федоровым поговорить. Если Егорша говорит "нашенский", значит, ему-то и нужно помочь. В Красной Армии служил..." Сразу же возник образ: красноармейский шлем, шинель, звездочка... Как все это было близко и дорого Аркадию Петровичу! - Ну, с богом! - сказала женщина, берясь за весла. Стоя в карбасе, Гайдар взглянул на розовеющее поздним восходом небо. На востоке он вдруг заметил маленькую, чуть мерцающую одинокую звездочку. "Не первой величины, но моя, солдатская! А может быть, и писательская!" подумал Гайдар. Занятые работой на веслах, Егорша и его мать не обращали внимания на корреспондента. А у Гайдара уже рождался замысел очерка. ...Оказалось, здесь люди заняты не только промыслом рыбы. Они еще заготовляли лес. Федоров, организатор колхоза, о котором говорил Егорша, уехал на лесозаготовки. Неделю назад там злая рука подкулачника перерезала гужи у конного обоза. Сегодня утром, когда Гайдар с Егоршей выезжали на тоню, тот же нож уже подобрался к лошадиным шеям. Не застав дома Федорова, Аркадий Петрович решил навестить Шунина, того, что за сети и рыбу сдавал внаем-аренду свои карбаса. Дом у Шурина был добротный, пятиоконный, под железной крышей. А хозяин выглядел тихим и смиренным мужичком с маленькой, аккуратно подстриженной бородкой. Внешность Шунина удивила Гайдара. Ни о карбасах, ни о перерезанных гужах Гайдар даже не заикнулся. А о колхозе все-таки спросил: как, мол, народ относится?.. - А что колхоз... Мое тут дело сторона, - отвечал Шунин с едва заметной усмешкой. - Ну и пускай колхоз. Я колхоза не трогаю. Человек не рыба: не треска, не селедка, чтобы ему косяком ходить. Работать надо, а не в стада сбиваться... "Страшный человек, страшный своей видимой смиренностью. Вредный, и особенно - для колхоза", - подумал Гайдар, но пока промолчал. С Василием Федоровым он встретился на другой день перед колхозным собранием. Бывшие воины Красной Армии, они долго толковали - у них легко нашелся общий язык. ...В Архангельск Аркадий Петрович уезжал на дровнях, на низкорослой, но бойкой лошадке-мезенке. Наступали сумерки. Небо пустовало. Не было ни единой звездочки. Зато тетрадь Гайдара была заполнена суровыми фактами, жесткими цифрами, фамилиями. И в той же тетради уже был начат очерк о рыбаках. Гайдар, командир полка, журналист и писатель, готовился дать бой кулачью за рыбацкую бедноту, за колхоз. На странице у заголовка очерка горела пятилучевая звездочка. Северная звездочка Гайдара, которая скоро, очень скоро достигнет первой величины.

Евгений Степанович КОКОВИН

СОНАТА БЕТХОВЕНА

Мы ехали на "рогатом такси". Так мой товарищ поэт Михаил Скороходов называл оленью упряжку. Впрочем, он был не совсем прав: платы за проезд, как за такси, с нас не брали. Полярная ночь кончилась. Солнце уже поднималось над тундрой. Глаза слезились от безжалостной, нестерпимо слепящей белизны бескрайней заснеженной равнины. Весь мир словно погрузился в тишину. Тундра казалась глухой, но на редкость молодой, слепой, но удивительно прекрасной. Парни и девушки из оленеводческого колхоза ехали в город на смотр художественной самодеятельности. Я и мой товарищ были их попутчиками. Я сидел на второй нарте. Оленями управляла молоденькая ненка Елена Тайбарей. Она легко держала хорей и весело и чуть грубовато погоняла животных. Праздничная её паница была ярко расшита замысловатыми узорами. Я знал, что Елена Тайбарей - комсомолка, окончила в Архангельске музыкальное училище и теперь преподает в ненецкой музыкальной школе. Олени бежали бесшумно и неторопливо. Елена повернулась ко мне. В ее широко расставленных глазах постоянно таились и смешивались удивление и восторг. - Саво! - сказала она и улыбнулась. - Хорошо! - Саво! Хорошо! - повторил я. Елена чему-то усмехнулась и вдруг негромко запела на ненецком языке. Песня была однотонная, но не тягучая, с задорным припевом. Слов песни я не понимал. Голос девушки зазвучал громче. И тундра словно услышала песню. Мне показалось, что в этот момент тундра преобразилась, сама обрела голос. Олени приподняли головы, как будто вслушиваясь в песню, и помчались быстрее. Песню подхватили девушки и парни, ехавшие на других упряжках. Я закрыл глаза. Стремительно бежали нарты, и чувство радости и волнения охватило меня. А тундра все-таки пела, пела... Смотр самодеятельности проходил в Доме культуры. Мы слушали песни на ненецком и русском языках, слушали музыку, смотрели национальные танцы и инсценировки ненецких сказок. Конферансье, подвижный и весёлый паренёк Ефим Лаптандер, объявил: - Выступает пианистка Елена Тайбарей... Великий немецкий композитор Людвиг ван Бетховен... "Лунная соната". На сцену вышла моя спутница. Она смущённо посмотрела в зал. И опять в этом смущённом взгляде я увидел удивление и восторг. Теперь на ней была не паница, а весёлое шёлковое платье. Елена чуть наклонила голову и решительно подошла к роялю. Звуки печали послышались в притихшем зале. Что-то трагическое было в них, в этих звуках. Где-то страдают люди... Когда-то здесь, в этом суровом крае, страдали люди... Потом музыка окрасилась радостью и светом. Я с восхищением смотрел на Елену Тайбарей, целиком ушедшую в музыку. В бушующих звуках рояля слышались просьба, негодование, жажда борьбы... - Её мать была в Германии, - тихо сказал мне сосед-ненец - учитель. Теперь её матери уже за семьдесят... - В Германии? Ненка на родине Бетховена? Как это случилось?.. - Это было ещё в прошлом веке, - сказал сосед-учитель. ...Зимой 1894 года на улицах Берлина появились афиши. Они извещали население германской столицы о том, что с далёкого русского Севера в Берлин привезены "дикари, питающиеся сырым мясом, одевающиеся в звериные шкуры". Афиши зазывали почтенную берлинскую публику поглядеть на людей, которых зовут самоедами. За особую плату берлинцев приглашали также покататься на необычном транспорте - оленьих упряжках. Название привезенных людей - "самоеды" - звучало странно, жутко и привлекало берлинских обывателей. Публика толпами направлялась в зоопарк. В эти серые зимние дни Берлин был тосклив и мрачен. Низкие облака сплошь закрывали небо. Снег и дождь, дождь и снег. И все-таки зоопарк быстро наполнялся. На широкой площадке, между двумя огромными деревьями, был установлен настоящий чум из оленьих шкур - жилище привезённых людей. Где-то в отдалении слышался приглушенный рев хищников, заключенных в клетки. Рядом блеяли дикие козы, разноголосо кричали, свистели, щебетали птицы. Около чума, испуганно озираясь по сторонам, стояла пожилая женщина. К ней прижимались ребятишки. Одежда у них была действительно необычная - из оленьих шкур. Впрочем, искусно расшитые затейливыми узорами совики и паницы немцам нравились. Тут же около чума лежали длиннорогие с задумчивыми глазами олени. Зрители все теснее и теснее окружали маленькое стойбище, обнесенное, словно цирковой ринг, толстыми веревками. За веревки зрителей не пускали. Лишь некоторым молодым людям, что были посмелее и понахальнее, иногда на минуту удавалось пробраться за канатный барьер и пощупать оленьи шкуры чума и одежду ненцев. Берлинские женщины смотрели на этих молодых людей со страхом и восхищением. Всё это затеял и устроил мезенский купец Калинцев, хитрый и ловкий предприниматель и делец. Выбор Калинцева пал на семью Тайбареев. Безоленный ненец-бедняк Иван Тайбарей только что умер. После его смерти у вдовы Матрены Степановны осталось пятеро детей. Семья Тайбареев бедствовала. В эти горестные дни и оказался в чуме у Тайбареев купец Ка-линцев. В чуме появились мука, сахар, чай, водка, яркие обрезки сукна, тесьма, стеклянные брошки и медные пряжки. Купец давал и деньги. А потом обещаниями и угрозами заставил вдову со всей семьей двинуться в далёкий путь, в Европу. Средней дочери Матрены Степановны - Анне тогда было десять лет. Но она хорошо запомнила длительное путешествие, полное унижений и издевательств. В Берлине её заставляли катать на оленях праздных европейцев и ловить им на потеху куски сырого мяса. И это было в стране, где родился великий Бетховен. Но маленькая Анна не знала, кто такой Бетховен, и никогда не слышала его музыки. Купец Калинцев изрядно нажился на своей затее, а семья Матрены Тайбарей так и вернулась в тундру нищей. ...На сцене в Доме культуры Елена Тайбарей продолжала играть "Лунную сонату". Не те ли страдания далекого и страшного прошлого звучали сейчас в музыке Елены, дочери Анны Тайбарей, ненки Анны, когда-то побывавшей на родине Бетховена?! Не то ли стремление к большому счастью, теперь уже обретенному в тундре, слышалось в бурных аккордах рояля?!

Евгений Степанович КОКОВИН

ВОЗВРАЩЕНИЕ КОРАБЛЯ

Своей родословной Александр Олтуфьев не интересовался. Александру шел двадцать третий год. Какое дело молодому лоцману до обросшей раковинами и преданиями старины? А между тем предки Александра сумели вписать свои имена в историю... Подходил к концу семнадцатый век. Сохла русская земля без воды, без морских путей, без торговли с чужестранцами. Опасались бояре замочить свои широкополые шубы да кафтаны в соленых морских волнах. А молодому царю Петру опротивели неуклюжие московские хоромы да нелепые боярские бороды. Привлекала Петра морская жизнь. Грезились ему многоводный красивый порт и торговые корабли, переполненные тюленьим жиром, сельдью, винами, голландским полотном, оружием и цветными металлами. Петр поощрял торговлю и мореплавание. В те времена получил один из предков Александра царский указ: "Корабельным вожам Ивашке Олтуфьеву да Коземке Котцову со товарищи. Быть вам во время ярманки нынешнего 7198 года в корабельных вожах... Вожей, которые Двиною рекою торговые корабли с моря вверх до Архангельского города проводят, такоже те ж корабли и от города на море отводят, нанимать... " И получили Ивашка Олтуфьев да Коземка Котцов с товарищами щедрые награды за свое лоцманское искусство и имена свои оставили в исторических документах. Всегда Олтуфьевы были лучшими лоцманами Архангельского порта. От "вожей", проводивших мощнорангоутные корабли иноземцев, прошли Олтуфьевы через столетия до советского лоцманства Беломорья. Александр считался отличным лоцманом. От плавучего маяка через бар и устье Северной Двины он хладнокровно проводил иностранные пароходы к лесопильным заводам Архангельска. Он прекрасно знал фарватер и створы, читал морские карты и лоции и свободно разговаривал по-английски... Вдали вспыхивали мигалки. Едва заметно колебалась пестрая картушка компаса. Капитан, скандинав или британец, нередко седоволосый или лысый, недружелюбно следил за лоцманом: способен ли этот молокосос провести его судно в порт? Капитану казалось, что лоцман больше бы годился гонять собак или, в лучшем случае, принимать швартовы на берегу. Капитан не взял бы его к себе даже матросом. Но Александр благополучно заканчивал на иностранном лесовозе свои обязанности, а капитан был уверен, что "эти штуки до случая". В одну из навигаций английский лесовоз "Виктория" пришел в Архангельск второй раз. В июне "Викторию" проводил Александр Олтуфьев. В сентябре ему же было поручено провести судно к лесобирже, расположенной выше города. Едва он поднялся на мостик, что-то знакомое показалось ему на этом пароходе. То же чувство он пережил в июне, когда первый раз вел "Викторию". Капитана судна до этой навигации Олтуфьев никогда не видел. В прошлые годы "Викторию" водить тоже не приходилось. А между тем Александр почему-то волновался, напрягая память. Гоня за собой легкую волну, "Виктория" шла узким рукавом Северной Двины Маймаксой. Лесопильные заводы, копры, лесокатки, штабеля бревен. Лесовозы - английские, голландские, норвежские и других наций - грузились у стенок бирж досками и балансом. Навстречу по реке бежали юркие моторные лодки и буксиры, оставляя за собой широкие волны и разрезая тишину гудками и паровыми свистками. Дым от заводов и пароходов, смешиваясь с рассеивающимся туманом, плавал над Маймаксой. Александр набил трубку, закурил и облокотился на стенку. Он силился все вспомнить. В замысловатых завитках трубочного дыма всплывали события прошедших лет. Бородатый отец в зюйдвестке - иногда веселый и разговорчивый, иногда сумрачный, злой, громкоголосый. Отец - тоже лоцман. Одноэтажный деревянный домик с тремя окнами по фасаду. Дворик, огражденный забором, два тополя, полдесятка берез. И здесь - все детство и вся юность Сашки Олтуфьева. Во дворе доживала свои последние годы дряхлая, с обрезной кормой корабельная шлюпка. Она служила Сашке отличным многотонным кораблем. Шлюпку можно было перевернуть вверх дном, и тогда из нее выходила темная высокосводная пещера, или портовая контора, или укрепленный вал, который можно было брать приступом. Большое счастье было для Сашки, когда отец брал его с собой в город. На пристанях встречались знакомые отца - матросы, боцманы, даже капитаны. Они приглашали старого лоцмана выпить пива. Отец никогда не отказывался. Пока отец разговаривал в кубрике со своими друзьями, Сашка исследовал судно. Он спускался в трюмы, в машинное отделение, лазил по вантам, приставал к команде с расспросами. Особенно Сашка любил бывать на "Лене". Трехтрюмная "Лена" была не архангельской компании. Но однажды она простояла в Архангельске на ремонте половину навигации. За это время Сашка всегда был самым желанным гостем на "Лене". Лучистые усы веселого повара и пирог с палтусом манили на камбуз. Машинист дядя Павел обещал научить запускать донку. А матросы рассказывали забавные истории о "морском волке" Проне Бесхвостом. Но больше всего Сашку тянуло на мостик, с палубы через спардек по трапу на капитанский мостик. Там штурвал, компас и телеграф. Оттуда все видно. Перед отходом "Лены" из Архангельска маленького Сашку горько обидел старший штурман. Лоцман Олтуфьев вспомнил об этом сейчас, и волнение охватило его с удвоенной силой. Он стал догадываться о причине волнения. ...Матрос Кабалин подарил Сашке нож. Мальчишка не замедлил испробовать нож на деревянных поручнях у трапа к капитанскому мостику. Это-то и не понравилось штурману. Но Сашке тогда было всего десять лет, и они - Сашка и штурман - не поняли друг друга. А тут еще вмешался отец. Сашкины уши были докрасна надраны, а нож "ключиком" ушел на дно гавани. Сашка плакал от боли и еще больше от обиды. Ему хотелось доставить удовольствие капитану: он собирался вырезать на поручне - "Лена". Лоцман Олтуфьев, облокотившись на стенку, переживал чувства десятилетнего Сашки. "Неужели это "Лена"? Александр бросился к трапу, и... пальцы задержались на шероховатости поручня. Олтуфьев наклонился и рассмотрел заполненную краской, но все же заметную вырезанную букву "Л". "Лена" числилась в списках судов, уведенных интервентами во время гражданской войны за границу. Александр Олтуфьев знал об этом. И он окончательно убедился теперь, что "Лена" и "Виктория" - один и тот же пароход. Судоремонтный завод уже остался позади. Судно подходило к городу. Опоясанный зеленью бульвара, глядел Архангельск на гавань пожарной каланчой, двумя-тремя башенками, портовой конторой. И дальше, где начиналась торговая часть города, стояли у причалов под погрузкой и разгрузкой суда: ледоколы, тральщики, веселые, с высокими мачтами шхуны, парусно-моторные боты, чистенькие каботажники и всегда готовые для кантовки буксиры. Здесь выкрики "вира" и "трави", шум лебедок, узловатая брань и веселая песня. Запахом ворвани, рыбы и смолы густо пропитан воздух. Город с гавани всегда встречает так. "Встречай меня, город! Я веду тебе замечательный подарок!" - хотелось закричать Александру. "Лена-Виктория" поравнялась с портовой конторой. - Остановите машину и отдайте якорь! - сказал Олтуфьев капитану по-английски. Капитан взглянул на лоцмана с недоумением. - Зачем?.. Мое судно идет к лесобирже под погрузку... мое судно... - Все дело в том, что это как раз не ваше судно, - спокойно возразил Олтуфьев. Капитан, все еще ничего не понимая, усмехнулся: - Оно, конечно, не мое собственное, а нашей пароходной компании, но я капитан "Виктории". Вам поручено, - продолжал капитан, но уже без усмешки, сердито, - провести "Викторию" к лесобирже. В чем дело? Вы лоцман... - Да, я лоцман, - все так же спокойно и твердо отвечал Александр. - Я хорошо знаю свои обязанности. Я привел судно туда, куда его следует привести. Это судно не "Виктория" и не английское. Это наше, русское судно! Отдайте якорь! Мне необходимо видеть капитана порта. Пароход будет задержан. - Это недоразумение, - вспылил капитан. - Я буду жаловаться! Но... но мы все выясним... - Отдайте якорь! - повторил Олтуфьев. Металлическим перебором зазвенел телеграф. Шумно заработал брашпиль, и якорь стремительно ринулся в воду. Лоцман Олтуфьев не ошибся. Корабль, им возвращенный Родине, потом еще долгие годы плавал под советским флагом.

Артур Конан Дойл

Новые катакомбы

- Послушай, Бергер, - сказал Кеннеди. - Я хочу, чтобы ты был со мной откровенным.

Два известных исследователя истории древнего Рима сидели в уютной комнате Кеннеди, окна которой выходили на Корсо. Ночь была прохладной, и им пришлось придвинуть кресла к итальянскому камину - не слишком удачному сооружению, от которого исходило, скорее, не тепло, а душный воздух. Снаружи, под яркими зимними звездами, раскинулся современный Рим: длинная двойная цепь электрических фонарей, ослепительные огни кафе, грохот мчащихся экипажей, говор оживленной толпы на тротуарах. Но здесь, в роскошной комнате молодого английского археолога, царил только древний Рим. На стенах висели потрескавшиеся, тронутые дыханием времени осколки лепных орнаментов, по углам стояли потемневшие старинные бюсты сенаторов и полководцев. Их лица жестко и сурово смотрели на говоривших. Посередине комнаты, на столе, среди бумаг, обрывков и рисунков, разбросанных в беспорядке там и сям, стоял знаменитый макет бань Каракалла, сделанный Кеннеди. Эта реконструкция была выставлена в Берлине и вызвала огромный интерес и восхищение у знатоков. Под самым потолком были прикреплены древние амфоры, а богатый турецкий ковер увешан старинными вещами. Все они несли печать безупречной подлинности, были крайне редкими и обладали огромной ценностью. Кеннеди, хотя ему было немногим больше тридцати, пользовался европейской известностью в своей области, и, более того, у него было изрядное состояние. Богатство либо служит роковым препятствием для исследователя, либо, если он обладает целеустремленностью, дает ему огромные преимущества в борьбе за славу и признание. Кеннеди часто поддавался соблазнам и оставлял свои занятия ради удовольствий. Он обладал острым умом, способным к целенаправленным действиям. Но эти старания часто заканчивались апатией. Его красивое лицо, высокий белый лоб, слегка хищная форма носа, чувственный рот все отражало силу и одновременно слабость его натуры.

Книга о реликвиях отечественной культуры, хранящихся в московских архивах. Автор рассказывает о сложной методике научного поиска и значении вновь найденных архивных материалов о А.Н. Радищеве, И.А. Крылове, В.А. Жуковском, А.С. Пушкине, В.Г. Белинском, А.С. Грибоедове, К.Ф. Рылееве, К.Н. Батюшкове, А.И. Одоевском, А.А. Бестужеве-Марлинском, Д.В. Давыдове, И.И. Пущине, И.С. Тургеневе, Н.Г. Чернышевском, Л.Н. Толстом и других. Рассчитана на широкий круг читателей.

Печатается по машинописным текстам с авторской правкой, хранящимися в Бахметьевском архиве Колумбийского университета (США). В 1905 году в английском парламенте обсуждался вопрос о предоставлении убежища в Англии евреям, пострадавшим от погромов. В числе ораторов были первый министр и глава оппозиции. Но в этом вопросе между Бальфуром и Асквитом никаких разногласий не было: оба стояли за то, чтобы широко открыть двери страны преследуемым людям. Один же из ораторов, Хью Сесил, сказал: «When we adopted the principle of religious liberty, we did so for the whole human race, and the distinction of some people were disposed to draw - but not the government - between our own people and foreigners, was not a distinction known to English history nor could it be defended on grounds of Christianity or reason». Слова Сесила о традициях английской истории были справедливы, если не на все 100, то, по крайней мере, на 95 процентов: в течение долгих столетий Англия была убежищем политических изгнанников самых разных направлений - от низложенных королей, до потерпевших поражение революционеров

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Тимофей Алешкин

"Великий Дом"

[Пояснения:

Великий Дом (др.-егип. "пер'ао", греч. искаж. "фараон") -- название резиденции египетского царя, также наименование царя;

Кемт (др.-егип. "Черная [земля]") -- название Египта у египтян;

Хапи -- Hил;

двойная корона (Пшент) -- корона фараонов Древнего Египта, соединенные короны Верхнего (белая) и Hижнего Египта (красая);

папирус и лотос -- символы Верхнего и Hижнего Египта;

Авантюрная повесть «Кенгуру», написанная в 1981 году русским писателем Алешковским, рассказывает о поздней сталинской эпохе.

Юз Алешковский

Простой заключенный

Товарищ Сталин! Вы большой ученый, В языкознании познали толк. А я простой советский заключенный И мой товарищ - серый брянский волк.

За что сижу, по совести, не знаю; Но прокуроры, видимо, правы. Итак, сижу я в Туруханском крае, Где при царе бывали в ссылке вы.

И вот сижу я в Туруханском крае, Где конвоиры строги и грубы. Я это все, конечно, понимаю Как обостренье классовой борьбы.

Татьяна Алферова

Алмазы - навсегда

Портрет

- Между прочим, милые дети, женщина, изображенная на этом портрете, ваша соотечественница, а с самим портретом связана весьма и весьма романтическая легенда.

Учитель положил старинную открытку на стол изображением вверх, казалось, это движение отняло у него последние силы. И стол, и учитель были очень старыми, подстать рассматриваемой открытке, но открытка с клеймом 1860 года все-таки старше.