Материнство

Бродит по квартире с отвислым брюхом и хребтом, прогнутым, как у козы, и ищет, все время ищет чего-то, ни один уголок для нее не достаточно укромен и не так мягко выстлан, чтобы именно там она могла произвести на свет пяток слепых и писклявых котят. Она пытается лапкой открыть бельевой шкаф; господи, вот уж где, на кипах белоснежного белья, можно бы прекрасно родить! Она смотрит на меня золотистыми глазами. «Друг, отвори мне эту штуку, а?» Нет, так не пойдет, киска; смотри, вот здесь я приготовил тебе корзинку с мягко устланным дном. Тебе что, не нравится? Ах, ну конечно, ей хотелось бы чего-нибудь получше; теперь она пробует открыть книжный шкаф, — наверное, хотела бы расположиться на журнальных оттисках или устроиться в отделе поэтов; и вот уже снова пускается она на поиски, обуреваемая материнским беспокойством.

Рекомендуем почитать

Когда она родилась, была это просто-напросто беленькая чепуховинка, умещавшаяся на ладошке, но, поскольку у нее имелась пара черных ушек, а сзади хвостик, мы признали ее собачкой, и так как мы обязательно хотели щененка-девочку, то и дали ей имя Дашенька.

Но пока она так и оставалась беленькой чепуховинкой, даже без глаз, а что касается ног — ну что ж, виднелись там две пары чего-то; при желании это можно было назвать ножками.

Так как желание имелось, были, стало быть ножки, хотя пользы от них еще было немного, что и говорить! Стоять на них Дашенька не могла, такие они были шаткие и слабенькие, а насчет ходьбы вообще думать не приходилось.

Вот — мой человек. Я его не боюсь. Он очень сильный, потому что очень много ест; он – Всеядный. Что ты жрешь? Дай мне!

Он некрасив, потому что без шерсти. У него мало слюней, и ему приходится умываться водой. Мяучит он грубо и слишком много. Иногда со сна мурлычет.

Открой мне дверь!

Не понимаю, отчего он стал Хозяином: может, сожрал что-нибудь необыкновенное.

Он содержит в чистоте мои комнаты.

Он берет в лапку острый черный коготь и царапает им по белым листам. Ни во что больше играть он не умеет. Спит ночью, а не днем; в темноте ничего не видит; не знает никаких удовольствий: не жаждет крови, не мечтает об охоте и драке, не поет, разнежившись.

Человек заводит себе собаку по одному из следующих мотивов:

1) чтобы производить эффект в обществе;

2) для «охраны»;

3) чтобы не было чувства одиночества;

4) из интересов спортивно-собаководческих;

5) наконец от избытка энергии: чтобы быть хозяином и повелителем собственной собаки.

Что касается меня, я завел себе собаку главным образом от избытка энергии, очевидно испытывая желание иметь у себя в подчинении хоть одно живое существо. Короче говоря, однажды утром ко мне позвонил человек, волочивший на поводке что-то рыжее, косматое и, видимо, твердо решившее никогда не переступать порог моего дома. Посетитель объявил, что это — эрдель, взял этот щетинистый, грязный предмет на руки и перенес его через порог со словами:

Ну, слушай, Даша, если минутку посидишь спокойно, я тебе расскажу сказку... О чем, спрашиваешь?

Ну, хотя бы сказку про собачий хвост.

Так вот, жил-был один песик, звали его Фоксик. Знаешь, как он выглядел?

Он был весь беленький, только ушки у него были черные, глаза черные, как агат, а нос черный, как антрацит. А в знак того, что он настоящий, чистокровный терьер, во рту, на самом нёбе, было у него черное пятно — точь-в-точь как у тебя. Хотя ты-то, видишь ли, об этом пятне и не знаешь, ну, я как-нибудь тебе покажу, когда будешь перед зеркалом зевать и разинешь рот до ушей.

Скажу откровенно: трудно! Здесь требуется адское терпение и от щенка и от фотографа.

Предположим, солнце удачно освещает трогательную сцену: щенок лопает из миски. Хозяин щенка галопом мчится за фотоаппаратом, чтобы увековечить этот знаменательный момент щенячьей жизни. Прежде чем он возвращается с аппаратом, миска, увы, совершенно пуста.

— Живее налейте Дашеньке еще миску молока! — командует фотограф.

Он с подобающей профессиональной ловкостью устанавливает экспозицию и наводит объектив на резкость, пока Дашенька героически расправляется со второй миской.

Я очень пристально наблюдал и могу утверждать с почти абсолютной уверенностью, что собака никогда не играет в одиночестве, нет. Собака, предоставленная самой себе, если можно так выразиться, прямо по-звериному серьезна; если у нее нет никакого дела, она смотрит вокруг, размышляет, спит, ловит на себе блох или что-нибудь грызет – скажем, щетку или ваш башмак. Но не играет. Оставшись одна, она не станет ни гоняться за собственным хвостом, ни носиться кругами по лугу, ни держать в пасти ветку, ни толкать носом камень; для всего этого ей необходим партнер, зритель, какой-нибудь соучастник, ради которого она будет лезть из кожи. Ее игра – неистовое проявление радостного чувства товарищества. Как она виляет хвостом только при встрече с родственной душой — человеком или собакой, – совершенно так же она может заняться игрой только в том случае, если кто-то играет с ней или хотя бы смотрит на нее. Есть такие чуткие собаки, для которых игра теряет всякий интерес, как только вы перестанете обращать на нее внимание: видимо, игра доставляет им удовольствие только при условии, что она нравится и вам. Словом, собаке для игры требуется наличие возбуждающего контакта с другим играющим; таково характерное свойство ее общительной натуры.

Собственно, она уже прошла; в то время как мы, изнеженные кашляющие люди, только еще поджидаем свою весну — весну пенсионеров, влюбленных и поэтов, наши кошки уже отбыли пору своих великих весенних авантюр и возвращаются домой после двух-трех-недельных любовных эскапад, тощие, как щепы, грязные, будто выброшенная на помойку тряпка, и устремляются прямо к своей миске, а потом — в объятия хозяина, ибо там, возле человека, им хорошо, и славно, и безопасно, как нам, грешным, во власти божьей. Они жмурят свои золотые очи и тихо поют: «О Великий Человек, я никогда больше так не поступлю; если бы ты знал, что я пережила! Даже вспоминать не хочу об этом полосатом ничтожестве, об этом грубияне с обгрызенным хвостом, об этом изменнике, об этом дикаре... Ах, наконец-то я снова дома!»

Эта история (с непоследовательностью, свидетельствующей о ее подлинности) начинается с кота, правда, дареного. Всякий дар обладает чем-то сверхъестественным; всякий дар, я бы сказал, является откуда-то из иного мира, он словно падает к вам с неба, он вам ниспослан, он вторгается в вашу жизнь помимо вашей воли с неизъяснимым напором, особенно если это — дареный кот с голубой ленточкой на шее. И зовут его Разумник, Ленивец, Плутишка, Мерзавец — в зависимости от различных свойств его натуры; это был ангорский кот, но лохматый и рыжий, как обыкновенный православный хулиган. Однажды, совершая очередной исследовательский поход, он свалился с галереи на голову некоей особе женского пола; особа почувствовала себя слегка покарябанной, слегка оскорбленной и подала на моего кота жалобу как на представляющего опасность зверя, который прыгает с балконов людям на головы. Хоть я и доказал невиновность этого ангельского зверя, однако три дня спустя котофей испустил дух, отравленный мышьяком и людской злобой. И в тот момент, когда я сквозь какой-то странный туман отметил, как с последней судорогой впали у него бока, на пороге послышалось мяуканье: там дрожал заблудившийся серый котенок, тощий, как пук соломы, и испуганный, как потерявшееся дитя. Ну иди сюда, киска; видно, это перст божий, воля судеб, тайный знак, или как это там называется; видно, ниспослан ты вместо усопшего; неисповедима непрерывность жизни.

Другие книги автора Карел Чапек

Карел Чапек – один из самых известных чешских писателей. Он является автором романов, рассказов, пьес, фельетонов, созданных с неистощимой фантазией и блистательным юмором, покоривших сердца читателей многих стран мира. В настоящий сборник вошли наиболее знаменитые произведения автора: лучшие рассказы, фантастическая пьеса «R.U.R.» (именно в ней впервые появляется слово «робот», которое придумал Чапек, и рождается на свет столь знакомый нам сегодня сюжет о восстании машин против людей) и, наконец, роман «Война с саламандрами», представленный впервые в новом переводе. Яркая, причудливая, необыкновенная история о саламандрах, обнаруженных на затерянных островах капитаном ван Тохом, считается вершиной творчества Чапека и одним из лучших романов двадцатого века.

Правил в стране Жуляндии один король, и правил он, можно сказать, счастливо, потому что, когда надо, - все подданные его слушались с любовью и охотой. Один только человек порой его не слушался, и был это не кто иной, как его собственная дочь, маленькая принцесса.

Король ей строго-настрого запретил играть в мяч на дворцовой лестнице. Но не тут-то было! Едва только ее нянька задремала на минутку, принцесса прыг на лестницу – и давай играть в мячик. И – то ли ее, как говорится, бог наказал, то ли ей черт ножку подставил – шлепнулась она и разбила себе коленку. Тут она села на ступеньку и заревела. Не будь она принцессой, смело можно было бы сказать: завизжала, как поросенок. Ну, само собой, набежали тут все ее фрейлины с хрустальными тазиками и шелковыми бинтами, десять придворных лейб-медиков и три дворцовых капеллана, - только никто из них не мог ее ни унять, ни утешить.

Если вы, ребята, думаете, что водяных не бывает, то я вам скажу, что бывают, и ещё какие!

Вот, например, хоть бы и у нас, когда мы ещё только на свет родились, жил уже один водяной в реке Упе[1], под плотиной, а другой в Гавловицах — знаете, там, возле деревянного мостка. А ещё один проживал в Радечском ручье. Он-то как раз однажды пришёл к моему папаше-доктору вырвать зуб и за это ему принёс корзинку серебристых и розовых форелей, переложенных крапивой, чтобы они были всё время свежими. Все сразу увидели, что это водяной: пока он сидел в зубоврачебном кресле, под ним натекла лужица. А ещё один был у дедушкиной мельницы, в Гронове; он под водой, у плотины, держал шестнадцать лошадей, потому-то инженеры и говорили, что в этом месте в реке шестнадцать лошадиных сил. Эти шестнадцать белых коней всё бежали и бежали без остановки, потому и мельничные жернова всё время вертелись. А когда однажды ночью дедушка наш умер, пришёл водяной, выпряг потихоньку все шестнадцать лошадей, и мельница три дня не работала. На больших реках есть водяные-велиководники, у которых ещё больше лошадей — скажем, пятьдесят или сто; но есть и такие бедные, что у них и деревянной лошадки нет.

КАРЕЛ ЧАПЕК

РАССКАЗЫ И ОЧЕРКИ

Составление и предисловие С. В. Никольского

СОДЕРЖАНИЕ

С. Никольский. Карел Чапек

МУЧИТЕЛЬНЫЕ РАССКАЗЫ Перевод Т. Аксель и. Ю. Молочковского

В замке

Деньги

Жестокий человек

Рубашки

РАССКАЗЫ ИЗ ОДНОГО КАРМАНА Перевод Т. Аксель и Ю. Молочковского

Голубая хризантема

Гадалка

Ясновидец

Тайна почерка

Бесспорное доказательство

Эксперимент профессора Роусса

Пропавшее письмо

Похищенный документ № 139/VII отд. «С»

Поэт

Гибель дворянского рода Вотицких

Рекорд

Купон

Преступление в крестьянской семье

Исчезновение актера Бенды

Покушение на убийство

РАССКАЗЫ ИЗ ДРУГОГО КАРМАНА Перевод Т. Аксель и Ю. Молочковского

Редкий ковер

Истории о взломщике и поджигателе

История дирижера Калины

Смерть барона Гайдары

Похождения брачного афериста

Взломщик-поэт

Дело господина Гавлены

Игла

АПОКРИФЫ

Наказание Прометея. Перевод М. Зельдович

О падении нравов. Перевод Н. Аросевой

Александр Македонский. Перевод Ю. Молочковского

Смерть Архимеда. Перевод А. Гуровича

Марфа и Мария. Перевод Н. Аросевой

Лазарь. Перевод Н. Аросевой

О пяти хлебах. Перевод Н. Аросевой

Иконоборчество. Перевод Н. Аросевой

Офир. Перевод Н. Аросевой

Исповедь дон Хуана. Перевод Н. Аросевой

Ромео и Джульетта. Перевод Н. Аросевой

ВЕЩИ ВОКРУГ НАС Перевод Д. Горбова

О ВЕЩАХ

Восток

О старых письмах

Дым

ОБ ИЗОБРЕТЕНИЯХ

Самолет

Славная машина

УВЛЕЧЕНИЯ И СТРАСТИШКИ

Человек и фотоаппарат

О картинах

Куда деваются книги

КАРТИНКИ РОДИНЫ Перевод Д. Горбова

КАРТИНКИ ЧЕХИИ

О нашем крае

Уголок страны

Чудесный лов рыбы

На Влтаве

Чешский Крумлов

Вышний Брод и Рожмберк

Остановка

Златая Стежка

Деревни

Пасха в горах

Родной край

ПРОГУЛКИ ПО ПРАГЕ

Здание Национального театра

Огни над Прагой

Полицейский обход

Номер 251

В Попелках

СЛОВАКИЯ

Орава

БЫЛИ У МЕНЯ СОБАКА И КОШКА

Минда, или О собаководстве. Перевод Д. Горбова

Дашенька, или История щенячьей жизни. Перевод Б. Заходера

Собака и кошка. Перевод Д. Горбова

С точки зрения кошки. Перевод Д. Горбова…

СКАЗКИ Перевод Д. Горбова

Собачья сказка

Птичья сказка

Разбойничья сказка

Почтарская сказка

Большая докторская сказка

ПОБАСЕНКИ Перевод Д. Горбова

Побасенки

Побасенки будущего

Современные

Обрывки

Комментарии

Ну, скажите на милость: ежели могут быть сказки о всяких человеческих профессиях и ремеслах — о королях, принцах и разбойниках, пастухах, рыцарях и колдунах, вельможах, дровосеках и водяных, — то почему бы не быть сказке о почтальонах? Взять, к примеру, почтовую контору: ведь это прямо заколдованное место какое-то! Всякие тут тебе надписи: «курить воспрещается», и «собак вводить воспрещается», и пропасть разных грозных предупреждений... Говорю вам: ни у одного волшебника или злодея в конторе столько угроз и запретов не найдешь. По одному этому уже видно, что почта — место таинственное и опасное. А кто из вас, дети, видел, что творится на почте ночью, когда она заперта? На это стоит посмотреть!.. Один господин Колбаба по фамилии, а по профессии письмоносец, почтальон на самом деле видел и рассказал другим письмоносцам да почтальонам, а те — другим, пока до меня не дошло. А я не такой жадный, чтобы ни с кем не поделиться. Так уж поскорей с плеч долой. Начинаю.

R.U.R. (Rossumovi univerzální roboti (чех.), «Россумские Универсальные Роботы», «Р.У.Р.») — научно-фантастическая пьеса, написанная Карелом Чапеком в 1920 году. Результатом создания «R.U.R.» стала популяризация термина «робот».

Надворный советник профессор Сигелиус.

Доктор Гален.

1-й ассистент клиники.

2-й ассистент клиники.

1-й

2-й профессора.

3-й

4-й

Маршал.

Адъютант.

Генерал.

Министр здравоохранения.

Один из свиты Маршала.

Комиссар.

Медицинская сестра.

Журналист.

Второй журналист.

Врачи, санитары, журналисты, свита.

1-й

2-й больные.

3-й

Отец.

Вершиной творчества Чапека считается роман «Война с саламандрами» — политическая антифашистская сатира, во многом предвосхищающая «1984» Джорджа Оруэлла. Впервые произведение было опубликовано в 1936 году. Социально-фантастический роман, события которого развертываются в масштабах всего человечества. Это произведение о судьбе человеческого рода, существование которого поставлено на карту. Мир саламандр оказывается подобием мира людей. Столкновение этих миров приводит к смертельной опасности для всего человечества…

Популярные книги в жанре Классическая проза

Уильям Фолкнер

Засушливый сентябрь

1

В кровавых сентябрьских сумерках - после шестидесяти двух дней без дождя - он распространился словно пожар в сухой траве: слушок, анекдот, как угодно называй. Что-то такое насчет Минни Купер и негра. На нее напали, ее оскорбили, перепугали: ни один из тех, что собрались субботним вечером в парикмахерской, где под потолком, волнами застоявшихся лосьонов и помады возвращая им их же несвежее дыхание и запахи, вентилятор колыхал, не очищая, спертый воздух, - не знал достоверно, что же произошло.

Джон Голсуорси

Из сборника "Комментарий"

КОММЕНТАРИЙ

Перевод Л. Биндеман

У старика, который взмахом красного флажка предупреждал людей о том, что здесь работает паровой каток, не было одной руки. Лицо его, темное, с грубой обветренной кожей, заросшее седой щетиной, имело независимое выражение, и весь он, прямой и коренастый, держался с большим достоинством. Светло-серые глаза с узкими зрачками глядели до странности пристально, будто, минуя вас, видели что-то позади. Костюм на нем был поношенный, местами засаленный, но все еще приличный; улыбался старик приятно и не без лукавства, а по голосу в нем можно было угадать человека, любящего поговорить, но вынужденного работать молча, в одиночку: он говорил громко, с расстановкой и шепелявил из-за отсутствия многих зубов.

Джон Голсуорси

Из сборника "Смесь"

ПОРТРЕТ

Перевод Г. Злобина

Этот человек видится мне таким, каким он был в восемьдесят лет: гораздо выше среднего роста, отлично сложенный, без малейшего признака сутулости его стройная фигура и легкость движений восхищали всех, кто его знал. Серые, как сталь, глаза, глубоко посаженные, так что не были даже видны верхние веки, нисколько не поблекли и смотрели с какой-то удивительной проницательностью и прямотой, готовой тут же смениться лукавым блеском. У него была удивительно красивая голова, - никто и не подозревал, что он носил шляпы, сделанные на заказ, на размер больше, чем любая из готовых шляп; голову эту обрамляли мягкие серебристые волосы, зачесанные набок и ниспадавшие красивыми завитками на кончики ушей; большая седая борода и усы скрывали рот и решительный подбородок с ямкой посередине. Еще в детстве ему перебили нос, и все же то был нос мыслителя - широкий и крупный. Щеки были здорового смуглого цвета, а густые высокие брови придавали его лицу выражение необычайного спокойствия. Но особенно привлекали внимание посадка и поворот его головы. Ни в театре, ни в церкви, ни в концертном зале не доводилось мне видеть такой красивой головы; серебристые волосы и борода добавляли к ее массивности удивительное изящество и утонченность.

Джон Голсуорси

Толпа

Драма в четырех действиях

Перевод Б. Б. Томашевского

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Стивен Мор, член парламента.

Кэтрин, его жена.

Олив, их маленькая дочь.

Настоятель Стауэрского собора, дядя Кэтрин.

Генерал сэр Джон Джулиан, ее отец.

Капитан Хьюберт Джулиан, ее брат.

Элен, его жена.

Эдуард Мендип, редактор газеты "Парфенон".

Аллен Стил, секретарь Мора.

Богумил Грабал

БОЖЬИ ДЕТИ

Перевод с чешского Сергея Скорвида

Даже дядюшка Пепин, приехавший в Нимбурк из самой Моравии, превратился в конце концов в одну из тех безумных марионеток, что жили в городке, где остановилось их время, в одного из тех юродивых и сумасшедших, которые жили, не ища смысла в своем помешательстве, и веселили прочих, иногда даже ценою собственной смерти. Дядюшка Пепин уже с самого детства любил бояться. Чтобы дойти до городка, он должен был миновать длинный кусок стены пивоварни, за которой позвякивали цепями привязанные кони и волы, потом ему приходилось идти вдоль сада пивоварни до самой Лабы, а потом еще по дороге между речной отмелью и полем, чтобы фонарь у первого домика осветил ему путь, полный приключений. Оланек Коларж и его приятели знали, как трусит дядюшка Пепин, и ложились в лебеду возле этой дороги, да и солодильщики не ленились, и вот, когда дядюшка Пепин приближался, весь взмокший и радостный оттого, что это позвякивание цепей уже позади, темным вечером там, на углу пивоварни, где о стену со свистом и воем бился ветер, дующий от реки прямо через эту стену, солодильщики внезапно подымали на палке развевающуюся простыню, так что Пепин убегал к реке, а потом, когда он уже видел первый огонек, Оланек Коларж и его приятели, лежавшие в высокой лебеде, начинали вертеться и шуршать, и подходивший к ним дядюшка слышал к своему ужасу человеческие голоса: "Вот он... Он уже близко... У вас с собой ваши острые ножи? Тише, тише... Убьем его!" И дядюшка Пепин несся, вывалив язык, как он рассказывал, и останавливался только возле первого огонька -- с тем, чтобы время от времени, когда он возвращался из пивных, Оланек и его приятели опять лежали в придорожной лебеде, и бормотали, и переговаривались вполголоса: "Вот он... Убьем его!" И дядюшка Пепин бежал к Лабе, а потом поднимался по дороге к стене пивоварни, где над ним вновь и вновь склонялась развевающаяся простыня и где он слышал нечеловеческий скулеж, после чего дядюшка мчался, высунув язык, мимо длинных конюшен пивоварни, продолжая бояться, что и за их стенами его подкарауливают черти, гремя цепями... Так он весь в поту добегал до пивоварни, и спасением для него была скамейка у конторы, где мы до глубокой ночи сидели с паном Ванятко и его верной собакой Майкой, и тут дядюшка Пепин валился без сил на землю, утирая пот и с трудом переводя дух, а потом принимался объяснять, что он мог лишиться жизни... Однако, придя в себя, он должен был преодолеть последние сто пятьдесят метров до пивоварни, а потом вбежать в солодильню и по винтовой лестнице наверх, в служебку... Там же, на углу пивоварни, всегда дул такой пронзительный ветер, что всякий, кто шел туда, должен был склониться перед этим сквозняком и едва ли не улечься на него, и больше всего дядюшка Пепин боялся именно этого сквозняка, который, черт побери, ни с того ни с сего ослабевал, и дядюшка спотыкался и падал на колени, а потом вбегал во тьму и поспешно отпирал двери солодовни, но ветер захлопывал их за ним с такой силой, что дядюшке Пепину казалось, будто кто-то схватил его за шею, втолкнул в солодовню и с яростью закрыл за ним двери. А потом, уже во мраке солодовни, там, наверху, бывал такой ветер, что от его могучих порывов разбитое окно ходило туда-сюда, распахивалось от сквозняка и вновь затворялось с громким ударом, так что дядюшка Пепин взлетал по лестнице на второй этаж, где жили солодильщики, но они иногда, заслышав, как Пепин влетает в солодовню, гасили свет и принимались вопить и свистеть, а то и выбегали к дядюшке в темный коридор, завернутые в простыни, дядюшка Пепин несся на третий этаж, где захлопывал за собой и быстро запирал дверь, и так он стоял там во тьме, придерживая на всякий случай дверную ручку... Нам, детям, дядюшка Пепин больше всего любил рассказывать о немом солодильщике в Конице -- как он взял у мясника лошадиную голову, как засунул ее в пивоварне за потолочную балку и как отец того солодильщика, наработавшись с парнями в солодовне, усталый и измаявшийся, поднимался по лестнице да и уселся на ступеньку, а тут кап-кап, кап-кап, в темноте на него что-то закапало, и отец перепугался, побежал в служебку, глянул на себя в зеркало и увидел, что он весь в крови, и тогда он подумал, что на него капал водой злобный карлик -- пугало всех пивоваров... а потом солодильщики пошли, прицепив к шесту фонарь, и увидели за балками ощеренную лошадиную голову, из которой капала кровь. И дядюшка Пепин, рассказывая нам об этом, все еще боялся, и мы боялись тоже, потому что никто не сумел разубедить его отца в том, что за лошадиной головой сидел карлик...

Богумил Грабал

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО ДЯДЮШКИ

Перевод с чешского Сергея Скорвида

За несколько месяцев, прошедших с тех пор, как дядюшка Пепин взбунтовался, перестал ходить к нам обедать и ужинать и даже не здоровался с нами, он так похудел, что его морская фуражка стала ему велика. При порывах ветра она переворачивалась козырьком назад, одежда на дядюшке болталась, и по воскресеньям, когда он надевал каучуковый воротничок с бабочкой на резинке, было видно, что этот воротничок ему так же велик, как и пиджак, и бабочка печально висела на рубашке возле первой пуговицы. А когда на углу солодильни свистел ветер, дядюшкины брюки полоскались, подобно знамени, потому что его ноги были худы, как палки. В пивной никому и в голову не могло прийти, что дядюшка Пепин голоден, поэтому его угощали только чашкой кофе да рюмкой вермута или настойки. Вот почему, прежде чем отправиться в свою каждодневную экспедицию за красивыми девушками, дядюшка Пепин прокрадывался вдоль стены солодильни на птичий двор, заглядывал в курятники, делая вид, что интересуется курами, и, когда рядом никого не было, таскал у хохлаток вареную картошку, а если ее не оказывалось, то удовлетворялся картофельными очистками, посыпая их грубо измельченным зерном. И вот нынче утром прибежали бочары - мол, дядюшку Пепина нигде не могли отыскать, а теперь его нашли под койкой, и он, похоже, умирает, если уже не умер. И отец взял из шкафчика, украшенного красным крестом, пузырек с нашатырным спиртом и, бледный, направился в солодильню, сопровождаемый бочарами, которые с серьезными лицами и тоже бледные шагали рядом с отцом - как живой укор и свидетельство того, насколько далеко зашла неприязнь между паном управляющим и дядюшкой Пепином, рабочим-весовщиком и солодильщиком. А в коридоре солодильни к ним присоединились еще и солодильщики, так что в подсобке столпились все, кто смог оставить работу. Был там и пан заместитель, который хотел посмотреть на отца в неловкой ситуации. Когда папаша встал на колени и заглянул под койку, где лежал дядюшка, солодильщики взяли эту койку за железные спинки и вынесли ее на середину комнаты. Потом они окружили коленопреклоненного отца, склонившегося над лежащим Пепином. Голова дядюшки покоилась на старых резиновых сапогах, из которых выбегали мыши. Щеки дядюшки Пепина были накрашены красным эмалевым лаком, а под глазами синели такие же эмалевые круги. И вот он лежал, как манекен, как жалкая кукла, тряпичный клоун, с каким играют ребятишки. А вокруг дядюшки громоздились всякие лохмотья и грязные рубашки, и вдобавок там валялись два старых мышиных гнезда из клочьев бумаги; костюм же на дядюшке Пепине был мокрый, без пуговиц, а брюки подпоясаны веревкой, из башмаков текла вода, рубашка была без воротничка и к тому же такая грязная, что невозможно было понять, какого она цвета. И рабочие серьезно и злобно взирали на этот контраст: отец был облачен в красивый серый костюм с галстуком в форме капустного листа, и его белый каучуковый воротничок имел загнутые кончики, перед ним же лежал его брат, которого будто бы только что выловили из реки, где он проплавал целый месяц, и его обглодали раки и рыбы. Рабочие смаковали этот контраст, а пан заместитель улыбался, потому что впервые за долгое время видел управляющего в неловком положении. Папаша откупорил флакон с нашатырем и поднес его к дядюшкиному носу. Однако дядюшка дышал ртом. Тогда отец зажал ему рот ладонью. И, вдохнув несколько раз пары нашатыря, Пепин застонал и сел, чихая и перхая. Из глаз у него лились слезы, и на разрисованное эмалевым лаком лицо дядюшки страшно было смотреть. Отец встал и снял с койки подушку, будто пропитанную дегтем, так она была засалена дядюшкиной головой. Из рубашки под подушкой выскочила мышь, а когда отец поднял рубашку, он обнаружил нитки с иголками, несколько носков и портянок и зеленую расческу.

Эрнест Хемингуэй

Che Ti Dice La Patria? (*)

* О чем говорит тебе родина? (итал.)

Рано утром дорога через перевал была твердая, гладкая и еще не пыльная. Внизу были холмы, поросшие дубом и каштановыми деревьями, а еще ниже вдали - море. По другую сторону - снеговые горы.

Мы спускались с перевала по лесистой местности. Вдоль дороги лежали груды угля, а между деревьями виднелись шалаши угольщиков. Был воскресный день. Дорога то поднималась, то опускалась, но все время удалялась от перевала, шла через деревни и мелкие кустарники.

Бруно ЯСЕНСКИЙ

H O C

Но что страннее, что непонятнее всего, - это то, как авторы могут брать подобные сюжеты. ...А все, однако же, как поразмыслишь, во всем этом, право, есть что-то. Кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете, - редко, но бывают. (Гоголь. "Нос")

Господин доктор Отто Калленбрук, профессор евгеники, сравнительного расоведения и расовой психологии, действительный член Германского антропологического общества и Германского общества расовой гигиены, член-основатель общества борьбы за улучшение германской расы, автор нашумевших книг о пользе стерилизации, о расовых корнях социальной патологии пролетариата и ряда других, сидел в рабочем кабинете по Лихтенштейналлее № 18 и, попивая послеобеденный кофе, внимательно просматривал гранки своей последней книги "Эндогенные минус-варианты еврейства". Книга, вышедшая всего месяц назад, разошлась в течение одной недели, собрав немало лестных отзывов. Ввиду огромного спроса она спешно переиздавалась массовым тиражом. Несмотря на это, профессор Калленбрук имел основание быть не вполне довольным этим внешним успехом. В руководящих кругах партии книга встречена была доброжелательно, но не без оговорок. Что же касается доктора Гросса, руководителя расово-политического управления партии, то тот откровенно осуждал ряд установок последней работы Калленбрука за их чрезмерную прямолинейность. Мнение доктора Гросса не было в конце концов решающим. Однако сам вождь, перегруженный государственными делами, книги до сих пор не прочел, в имперском же министерстве народного просвещения и пропаганды соглашались рекомендовать ее в качестве обязательного пособия по расоведению для средних школ лишь при условии внесения в новое издание некоторых поправок. Профессор доктор Калленбрук был человеком убеждений, и новые веяния в германском расоведении, с легкой руки доктора Гросса и его соратника профессора Гюнтера приобретшие за последнее время почти официальную окраску, не могли не вызвать в нем живого отпора. Шутка ли сказать! Эти господа пытались отрицать всякие антропологические критерии определения нордической расы, подменяя их мерилами чисто духовного порядка! По мнению профессора Гюнтера, ни форма черепа, ни окраска волос ничего не решают, - решает нордический дух и нордический склад ума. "Вытянутая солдатская и гимнастическая выправка, грудь вперед, живот назад" - вот что, по Гюнтеру, "является существенным признаком нордической расы"1. Доктор Гросс в своих последних статьях пошел еще дальше, прямо утверждая, что расовая диагностика по внешним признакам отпугивает массы и производит плохое впечатление за границей.2 Совсем недавно он договорился в "Фелькише беобахтер" до признания равноценности различных расовых субстанций, сводя почти на нет ведущую роль нордической расы. Почему бы тогда господам Гроссу и Гюнтеру не сделать еще один шаг и не согласиться с Боасом, доказывающим, что по ряду антропологических признаков белый человек примитивнее негра, и с Гартом, отрицающим какие-либо духовные расовые различия?! Нет, профессор Калленбрук гордится своей прямолинейностью и в столь принципиальном вопросе не согласен идти ни на какие уступки. Он сумеет дойти до самого вождя, наглядно представить ему бедственное положение в германском расоведении. Гораздо важнее то, что сам профессор Калленбрук, положа руку на сердце, был не совсем доволен своей последней книгой. В свете того богатейшего материала, который ему удалось собрать во время его двухмесячной научной поездки по концентрационным лагерям Германии для новой работы "О благоприятном влиянии стерилизации на умственные способности шизофреников и асоциальных индивидуумов". Некоторые места из последней книги казались ему самому несколько легковесными. Профессор имел здесь в виду прежде всего ряд абзацев из главы об отличительных признаках семитического носа, как одного из ярко выраженных расовых минус-вариантов, и о влиянии формы носа на психические черты еврейства. На эту оригинальную мысль, не отмеченную ни Гобино, ни, Аммоном, ни Ляпужем, ни даже Г. Ст. Чемберленом, ни современными расоведами, натолкнули профессора Калленбрука исследования ряда немецких и английских ларингологов, которые на материале многих тысяч обследованных ими школьников доказали бесспорное влияние патологических деформаций носовой полости на умственные способности подростков. По сравнению с идеальной прямизной греко-нордического носа семитический нос, - в этом не могло быть сомнений - представлял собой явную патологическую деформацию. С течением веков она утратила свой субъективно-патологический характер и превратилась в один из генотипически обусловленных расовых признаков. Влияние этой деформации на склад ума и психологические особенности еврейства было фактом вполне наглядным и не требовало особых доказательств. До сих пор безупречная логика выводов не вызывала никаких сомнений. Трудности начинались дальше, когда дело доходило до более подробной классификации разновидностей выдающегося и загнутого носа в отличие от прямого, присущего расе греко-нордической. Явную крючковатость бурбонского носа, свойственного французской династии Бурбонов и весьма распространенного по сей день среди французской аристократии, можно было еще без большого труда объяснить историческим влиянием еврейства на французскую политику и на весь французский народ, столь сомнительный в отношении чистоты генофонда. Гораздо сложнее обстояло дело с так называемым римским носом и с характерной для него горбинкой. Римский нос представлял собой тоже несомненное отклонение от классической прямизны греко-нордического. Однако объяснять это причастностью римлян к еврейству было бы весьма неудобно с политической точки зрения да, пожалуй, и неубедительно - с научной. Лирическое описание мужественной красоты римского носа, в противовес грубой утолщенности и безобразию семитического, тоже не удовлетворяло пытливый и требовательный ум профессора Калленбрука, привыкший к строгим научным размежеваниям. Эпитеты вроде "ваяный" или "орлиный" были критериями, почерпнутыми скорее из области эстетики, нежели антропологии. Это слабое звено книги, в целом безусловно блестящей, стоило добросовестному профессору многих бессонных ночей нe только до, но и после выхода в свет его ученого труда. Принятая им в результате длительных исследований новая, более гибкая грань между греко-нордическим и семитическим типами носа устанавливала как основной критерий уже не самую по себе каверзную горбинку, а горбинку в сочетании с гипертрофией парных треугольных гиалиновых хрящей и позволяла, не кривя душой, поместить злополучный римский нос среди многочисленных мутаций греко-нордического. Дойдя до этого места в гранках и перечитав его заново, профессор призадумался. В связи с внесенными исправлениями, очевидно, придется изменить кое-что и в самом описании греко-нордического носа. Не отклоняясь от его идеальной античной прямизны, необходимо сделать некоторые уступки в пользу более распространенных, скажем, даже более вульгарных его разновидностей. Прообразом такого наиболее распространенного арийского носа мог великолепно послужить нос самого профессора Калленбрука, безукоризненно прямой, но немного мясистый, слегка утолщенный на конце. Дабы и в этом случае придерживаться в описании лишь точного языка науки, профессор достал из ящика скользящий циркуль, употребляемый в таких случаях антропометрами, и пошел к зеркалу, готовясь провести перед ним необходимые измерения. Но, взглянув в зеркало, он отшатнулся и со звоном выронил циркуль. Из трюмо глядело на него собственное, немного обрюзгшее лицо, с редкими волосиками, зачесанными на виски, и с коротко, по национальной моде, подстриженными усиками. Только над усами, на месте хорошо знакомого прямого, чуть угреватого носа, между испуганных глаз выдавался огромный крючковатый нос бесстыдно-семитского типа. Профессор потрогал нос рукой, надеясь, что таковой является следствием оптического обмана или минутной галлюцинации. Но - увы! - пальцы его нащупали большой мясистый крюк. Это не была даже римская горбинка, это был целый горб, нахально торчащий между мешковатых глаз, упругий кусок чужого мяса, плотно облегавший зловещую выпуклость парных треугольных хрящей! Профессор Калленбрук был человек верующий. Поэтому нет ничего постыдного и удивительного, что, разубедившись в достоверности собственных чувств, он инстинктивно вознес глаза к небу и три раза подряд плюнул в угол. Когда вслед за тем профессор Калленбрук опять посмотрел в зеркало, он удостоверился, что треть его лица по-прежнему занимает большущий семитский нос, красный, с еле заметными лиловатыми прожилками. Даже самое лицо профессора, всегда открытое и добродушное, дышащее чистокровным германским благородством, вдруг приобрело коварное семитское выражение. Профессор в сердцах сплюнул еще раз и, раздосадованный, отвернулся от зеркала. Не теряя надежды, что все это ему только мерещится, - может быть, у него просто повышенная температура, - профессор Калленбрук достал градусник и сунул его под мышку. С закрытыми глазами он досчитал до тысячи. Термометр показывал 37. Профессор еще раз подошел к зеркалу и с отчаянием рванул двумя пальцами бог весть откуда взявшийся незванный нос. Нос даже не дрогнул, видимо и не думая разлучаться с облюбованным местом на лице профессора. Более того, приняв прикосновение пальцев Калленбрука за естественный простонародный жест, он добродушно выпустил две сопли, которые профессор из врожденной опрятности вынужден был тут же вытереть платком с вполне понятной брезгливостью, с какой каждый из нас утирал бы чужие сопли. Тут уж не выдержали даже железные нервы Калленбрука, и профессор заплакал, с ужасом убеждаясь, что шмурыгает новоявленным еврейским носом, как своим собственным, и что слезы через носослезный канал преспокойно стекают под нижнюю носовую раковину, как будто знали эту дорогу с детства и не замечали здесь никаких перемен. Кто-то постучал в комнату. Профессор Калленбрук с ужасом закрыл нос рукой и покосился на дверь. Увидев человека, стоящего на пороге, он вскрикнул от неожиданной радости и с распростертыми объятиями бросился к нему навстречу. Действительно, провидение не могло придумать ничего более уместного: в минуту тяжелого испытания оно ниспослало ему друга.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Сможет ли мне кто-нибудь растолковать, почему кошку охватывает неизъяснимое волнение, если вы начинаете насвистывать очень тоненько и высоко? Я испробовал это на кошках разных народов; оказалось, географические различия тут совершенно не при чем; заслышав свист (особенно, если вы насвистываете самым высоким тоном, на который только способны: «Прекрасна ночь, о час любви, все дышит страстью жгучей») — кошка, плененная вами, начинает тереться о ваши ноги, прыгает вам на колени, удивленно обнюхивает ваши губы и наконец — в некоем любовном раздражении начинает страстно кусать ваши губы либо ваш нос, совершенно изнемогая от сладострастья; после этого вы, разумеется, перестаете свистеть, и она распоется хрипло и прилежно, как небольшой моторчик. Я размышлял об этом неоднократно, но до сих пор не знаю, каким правековым инстинктом можно объяснить любовь кошек к свисту; но думаю, что была пора, когда коты предпочитали тоненько свистеть, вместо того чтобы призывно орать грубым металлическим альтом, как теперь. А может, в отдаленные и дикие времена обитали на земле некие кошачьи боги, которые к верующим кошкам обращались магическим посвистом; но это всего лишь гипотеза, и вышеназванное волшебное действие музыки на кошачий слух является одной из загадок кошачьей души.

Валерий Замыслов. Один из ведущих исторических романистов России. Автор 20 романов и повестей: «Иван Болотников» (в трех томах), «Святая Русь» (трехтомное собрание сочинений из романов: «Князь Василько», «Княгиня Мария», «Полководец Дмитрий»), «Горький хлеб», однотомника «Грешные праведники» (из романов «Набат над Москвой», «И шли они из Ростова Великого»), повести «На дыбу и плаху», «Алена Арзамасская», «Дикое Поле», «Белая роща», «Земной поклон», «Семен Буденный», «Поклонись хлебному полю», «Ярослав Мудрый», «Великая грешница».

Новая историко-патриотическая дилогия повествует об одном из самых выдающихся патриотов Земли Русской, национальной гордости России — Иване Сусанине.

Лике Интаресс, назначенной молодым владыкой Темного Трона на должность советницы, необходимо делать взаимоисключающие вещи — готовиться к сессии в Академии тьмы и выслеживать затаившегося в ее стенах убийцу. А тут еще темнейшество требует, чтобы его советница нашла ему невесту. А кто же не знает, что демон и любовь — противоположные понятия? Но лунные девы не сдаются!

Успешная писательница, Анджела испытывает творческий кризис и решает изменить в своей жизни все — разрывает помолвку, уезжает работать в другую страну, даже отказывается писать эротические романы, которые всегда были ее коньком. Ее решительный поступок очень быстро приносит плоды — она встречает мужчину своей мечты, и Тим, открывший ей прекрасный мир неизведанных доселе чувств, становится прототипом героя супербестселлера Анджелы…