<«Макарьевская» литература>

Название заметки принадлежит С. А. Венгерову. Оно оправдывается тем родом литературы, о котором идет здесь речь. «Макарьевской» называлась известная всей России ярмарка, вначале устраивавшаяся в селе Макарьеве, а позже (с 1817 г.) в Нижнем Новгороде.

Отрывок из произведения:

Всякая литература подвержена своим законам – это уже общее правило. Литературы задних рядов, предводимые гг. Кузмичевыми и разными иными знаменитостями в том же роде, также имеют свои законы, свои условия; но эти условия, кажется, в том только и состоят, что в них заключается чистое отрицание самых простых законов, общих всем литературам, выражающим сколько-нибудь разумное содержание. Так хоть бы это условие: есть в году время, время жаров и зноя, когда едва ли не всякий несколько сокращает свою обыкновенную деятельность, когда даже умственные силы теряют много своей энергии и когда самые требования на произведения высшей, умственной деятельности по необходимости должны быть умереннее, ограниченнее; в эту пору и литература, не истощаясь совершенно, впрочем, также уменьшает свою производимость и как бы отдыхает, собирая силы для новых трудов, для будущей деятельности: – это может случиться не только в нашей, но и во всякой другой, более солидной литературе. Но попробуйте наблюдать – не только вооруженными, но и простыми глазами – над этими безвременными литературами, которых достоинство измеряется только весом и количеством, и вы увидите совсем противное явление: они как будто существуют вне законов пространства и времени; условия климата и атмосферы для них совершенно не имеют значения; в то время, как для вас наступает пора отдыха, у них начинается работа самая живая, самая деятельная: работают головы, руки, перья, – больше всего перья, а от них не отстают и типографские станки. Тут не только печатается и издается из тьмы в свет «новое», но перепечатывается или уж по крайней мере получает новую обертку и все старое: таким образом, первое издание вдруг, по волшебному манию, становится вторым, песенник делается собранием песен; большое издание – маленьким, карманным, для удобнейшего употребления, и проч. и проч.; всех приемов и уверток этой литературы не перескажешь. И что это бывает за работа, особенно если уж «макарьевская»-то недалеко! По русской пословице – тяп да ляп, и вышел корабль! В самом деле, чем скорее, тем лучше. Все, мало-мальски сложные инструменты, в таком случае, чтоб не мешали, отлагаются в сторону; топор, обух и долото – вот все орудия производителей макарьевской литературы. Им некогда, они спешат, – так до чистоты ли тут? Лишь было бы что продать к великому дню да выручить хоть свои-то: уж за большим не гонятся. Дадим им дорогу, этим скороспелым изделиям книжной мануфактуры: теперь именно то время, когда они кучами валят на макарьевскую, спеша захватить себе там местечко рядом с железом и кожею. Нам не нужно долго задерживать их и всматриваться в их физиономию: лица всё знакомые, да притом есть и вещи, и даже лица, которые стоит только назвать по имени, чтоб в одном слове рассказать вам их прошедшую и будущую историю. Итак, начнемте наш осмотр[1]

Другие книги автора Виссарион Григорьевич Белинский

«О «Сельском чтении» нечего больше сказать, как только, что его первая книжка выходит уже четвертым изданием и что до сих пор напечатано семнадцать тысяч. Это теперь классическая книга для чтения простолюдинам. Странно только, что по примеру ее вышло много книг в этом роде, и не было ни одной, которая бы не была положительно дурна и нелепа…»

Сборник «Физиология Петербурга» (2 части) сразу привлек к себе всеобщее внимание и вызвал большое количество критических отзывов, в большинстве своем враждебных.

В рецензиях Белинский давал суровый отпор всем этим нападкам и особенно выделял такие произведения, как «Петербургские углы» и «Чиновник» Некрасова, «Петербургский дворник» Даля, «Петербургский фельетонист» И. Панаева, в которых главное достоинство – «мысль, поражающая своею верностью и дельностью».

Белинский не дает здесь подробного анализа этих произведений: его рецензии имеют целью прежде всего рекомендовать читателю новую «дельную» книгу, чем и объясняются обширные цитаты, приводимые им.

В книге собраны произведения о ярчуках — загадочных собаках, способных, по народным поверьям, видеть ведьм и демонов. Наряду с повестью «кавалерист-девицы» Н. Дуровой «Ярчук собака-духовидец», читатель найдет здесь и гораздо менее известные сочинения, а в первой части антологии — свод этнографических свидетельств, раскрывающих соответствующие верования.

«Многим, не без основания, покажется странным соединение в одной критической статье произведений двух писателей различных эпох, с различным направлением талантов и литературной деятельности. Мы имеем на это причины, изложение которых и должно составить содержание этой статьи…»

Как указывал сам Белинский, задача статьи «О разделении поэзии на роды и виды» состояла в критике догматической и формалистической поэтики классицизма. Для поэтики классицизма роды и жанры – вечные и внеисторические категории. Но этот «внеисторизм» присущ также и романтической эстетике. Шеллинг исходил из учения о «синтетическом» искусстве, совмещающем все жанры. Белинский противопоставляет им историческое рассмотрение поэтических родов и жанров. Замечательно, с какой широтой ставит он эти вопросы.

Начало работы над статьей определяется письмом Белинского к В.П. Боткину от 3–10 февраля 1840 года. В части, написанной 9 февраля, он сообщал: «А дня через два надо приниматься за статью о детских книжках, где я буду говорить о любви, о благодати, о блаженстве жизни, как полноте ее ощущения, словом, обо всем, чего и тени и призрака нет теперь в пустой душе моей». В этой статье наиболее подробно обоснованы педагогические воззрения критика.

«…Нет ничего тяжелее и неприятнее, как излагать содержание художественного произведения. Цель этого изложения не состоит в том, чтоб показать лучшие места: как бы ни было хорошо место сочинения, оно хорошо по отношению к целому, следовательно, изложение содержания должно иметь целию – проследить идею целого создания, чтобы показать, как верно она осуществлена поэтом. А как это сделать?…»

"Помните ли вы то блаженное время, когда в нашей литературе пробудилось было какое-то дыхание жизни, когда появлялся талант за талантом, поэма за поэмою, роман за романом, журнал за журналом, альманах за альманахом; то прекрасное время, когда мы так гордились настоящим, так лелеяли себя будущим, и, гордые нашею действительностию, а еще более сладостными надеждами, твердо были уверены, что имеем своих Байронов, Шекспиров, Шиллеров, Вальтер Скоттов?.."

Популярные книги в жанре Критика

Олег ДОРОГАНЬ

ЗАГЛЯДЫВАЯ В БЕЗДНУ ВАВИЛОНСКУЮ

О прозе Виктора Широкова

В ветхозаветное время возводили башню Вавилонскую. Стремились ввысь любыми средствами. Ветхозаветный бог не позволил приблизиться к себе. Карой небесною стала разноязыкость, приведшая к всеобщему непониманию и вражде. Башня к богу не выстроилась. Амбиции сильных мира сего возвыситься оказались несостоятельными.

Нынешние отпрыски человечества, пирамидально поднявшиеся над ним, похоже устремились вниз и роют яму Вавилонскую. И чем ближе они к преисподней, тем любезнее та распахивает свои объятия человечеству.

Автор рассказывает о двух романах, составивших 19-й том 29-томного Собрания сочинений Жюля Верна. Подробно описана история создания "российского" романа "Михаил Строгов", его успех на родине и трудный путь к российскому читателю.

русский религиозный философ, литературный критик и публицист

историк искусства и литературы, музыкальный и художественный критик и археолог.

историк искусства и литературы, музыкальный и художественный критик и археолог.

историк искусства и литературы, музыкальный и художественный критик и археолог.

«Въ русской литературѣ о деревнѣ «Письма» Энгельгардта стоятъ наравнѣ съ произведеніями Гл. Успенскаго, и въ 70-е годы, когда они печатались въ «Отечественныхъ Запискахъ», вліяніе ихъ, пожалуй, было даже больше. Ими не только зачитывались, – ихъ изучали и вели по поводу ихъ безконечные дебаты, на какіе способна только русская бездѣятельная интеллигенція. Они вызвали въ концѣ концовъ особое, правда, слабое движеніе въ деревню «тонконогихъ», какъ прозвалъ самъ Энгельгардтъ являвшихся къ нему учиться интеллигентныхъ работниковъ…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

«Кто видѣлъ въ послѣднее время гоголевскаго "Ревизора" на сценѣ, прочелъ "Мертвыя души", – а наступленіе "гоголевскихъ дней" невольно влечетъ всякаго къ этимъ твореніямъ, съ которыми душа русскаго читателя сроднилась еще съ дѣтства, – у того самъ собой напрашивается вопросъ, насколько эти безсмертные образы жизненны теперь?..»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

«…Г-н Булгарин сердится на нас за то, что мы Пушкина называем великим поэтом: что делать? – это наше мнение, которое мы имеем полное право выговаривать, и еще тем смелее, что оно утверждено целым народом. Еще раз просим извинения у г. Булгарина в нашей слабости любить и дорожить дарованиями, делающими честь нашему отечеству. Пушкин великий поэт, и поэт русский, русский и по душе и по крови. Мы, впрочем, понимаем, как трудно сойтись нам с г. Булгариным во мнении о Пушкине…»

«…Понимаете ли вы хоть что-нибудь в этом сумбуре слов, выражений, восклицательных знаков и точек несчастного, «разочарованного» Энского, который гоняется по свету за «сильными ощущениями»?.. А между тем автор умел придать призрак какой-то связи этой куче мусора, этой луже фраз, умел придать этой галиматье какой-то кажущийся, внешний смысл, даже, с первого раза и для неопытнейшего взгляда, что-то похожее на мысль…»

Мнение Белинского определялось его общим взглядом на современную ему украинскую литературу. Что же касается причин, которые вызвали его резкий отзыв о «Гайдамаках», то они, по-видимому, коренятся в том преувеличенно-восторженном отношении к украинской литературе, которое было свойственно таким журналам, как «Маяк» и «Москвитянин»

«…Человек вдруг, ни с того, ни с сего, связывает свою жизнь, свое предприятие с обстоятельствами, не имеющими никакой с ними связи, и связывает именно потому, что нет никакой связи; он не выезжает никуда в понедельник, он опасается, выходя из дома, ступить первый шаг левою ногою; он задрожит, если нечаянно просыплет соль за столом; он в ужасе вскочит из-за стола, если увидит, что за ним сидят тринадцать человек…»