Любовь Яровая

С Яровой сняли шапку. Не бог весть какую, норковую трёхлетней носки, но другой не было. Любовь Ивановна шла себе домой, и подумала ещё: прямо, через пустырь — или в обход, по улице; а сумка была тяжеленная, и решила — прямо. Тут-то и протопотал кто-то мимо, обдав её морозным ветром и толкнув слегка. Любовь Ивановна хватилась — а на голове ничего нет. Тут же опять послышался топот, её опять толкнули, и кто-то пронёсся мимо, крикнул что-то, а что — не разобрать. Любовь Ивановна с удивлением ощутила на себе шапку, нахлобученную кое-как. Мужскую, из обыкновенного кролика. Это её достало окончательно. Любовь Ивановна села на сумку и зарыдала. Так оно всё одно к одному подкатило — и на работе неприятности, и Виктор, и Вовка-стервец, а теперь ещё и шапка… Шуточки, однако! Раньше просто снимали, а теперь, видишь, меняются. Почему-то именно это показалось обиднее всего. Она бросила шапку на дорогу и стала её топтать, молча всхлипывая. Любовь Ивановна так увлеклась этим занятием, что не услышала, как, пыхтя и отдуваясь, к ней подошёл прохожий.

Другие книги автора Алексей Бабий

Все события, описанные в рассказе, не имеют никакого отношения к нашей действительности. Совпадение ситуаций, фактов и фамилий может быть только случайным. На всякий случай автор стремился избегать каких бы то ни было фамилий.

Автор также снимает с себя ответственность за то, как будут истолкованы его аллегории, поскольку известно, что каждый судит в меру СВОЕЙ испорченности.

Не знаю, с чего и начать.

И не просто И.-С. Бах, а именно Иоганн-Себастьян. Вот уже сутки, как Иоганн стоял в узкой земляной яме, и над поверхностью торчала только его голова, а руки были связаны сзади колючей проволокой. На дворе октябрь, в Сибири в это время белые мухи летают, а здесь, в Европе, тепло, летали еще мухи обыкновенные, и пчелы вдобавок. Лицо Баха заплыло от бесчисленных укусов.

И.-С. Бах терпеливо раскачивал проволочный узел. Не то, чтобы он собирался бежать. Куда тут убежишь: мало того, что вокруг — четыре избы с особистами и стрелками, да к тому же сам ослаб до того, что ветер дунет — и улетишь. Но стоять без дела Иоганн не умел. До войны шоферил, слесарил, чинил будильники, паял посуду, собирал радиоприемники, а тут направил свою изобретательность на колючую проволоку. И, когда на другой день два стрелка, не напрягаясь особо (в Бахе тела оставалось чуть-чуть), выдернули его из ямы, узел уже был ослаблен и правая рука вынималась.

ПРИПЕВ: 

О, если бы начал жизнь сначала!
Я б конспекты, наверно, писал,
Я бы сессию в сроки сдавал,
Все бы лекции я посещал,
Я бы брал по частям интеграл…
Я бы ночи, наверно, не спал,
А спецтекст наизусть заучал,
А потом бы его излагал…
По лугам, по полям не скакал,
А в читалке весь день пропадал…

20.30 по владивостокскому времени. Во Владивостоке — напасть за напастью. То Наздратенко борется с Черепковым, то наоборот, то грянули морозы за 50 градусов, то налетел циклон и завалил все нафиг снегом. А сегодня еще и я к тому же приехал. Ну, типа — туфли помыть в Тихом океане. Надо сказать, что это — завершение последовательной программы. В Балтийском море я туфли мыл, в Черном вообще весь плавал, в море Лаптевых вынужденно погрузился по пояс.

С утра работали. Нужно было связать два плота, поставить греби, сделать настил. Работа кипела.

— Замолотим по бутербродцу? — говорил время от времени предводитель, лучезарно улыбаясь.

Все бросали работу и шли «замолачивать».

После очередного ленча Саша Громов включал свой магнитофон, шеф ложился в палатку, выставив грязные комнатные тапочки, и читал «Науку и жизнь», купленную по случаю на автовокзале.

За день успели лишь связать плоты и вытесать гребь. Проходивший мимо катер поднял волну, которой эту гребь смыло за борт.

— Ты понимаешь, — говорит она, — я шла по улице, и мне было очень плохо. А тут как раз твой автобус. И я подумать не успела, а уже в нем. Я уже тут замерзла вся.

На жалость бьет, подумал он. Плохо ей стало. Она шла по улице, и стало ей плохо. Сколько он-то улиц исходил, сколько он их исходил!

Они стоят у подъезда. Есть хочется, и он перебирает в кармане ключи, но не трогается с места. Дома согреешься, раскиснешь, и все начнется сначала. Хватит! Морозец знатный, под тридцать, и любовь их уже давно на том же градусе. Померла так померла. Нечего тут.

Тут мне давеча приснился сон. Будто бы сплю я в какой-то гостинице, и меня будят среди ночи. Вежливо, но настойчиво. Продрал глаза — смотрю, мужик какой-то стоит в трусах и с ноутбуком. Пригляделся — ба, да это же Кириенко!

Чего это вы, говорю, Сергей, не помню, как по отчеству, честным людям спать не даете?

А он и говорит: ты, говорит, в методичке своей писал, что тебя, типа, среди ночи разбуди, и ты на любой вопрос по Экселу ответишь?

Оно конечно, книга эта смешная. Иной раз до коликов насмеешься. Или даже ногами задрыгаешь. Это, значит, такой художественный эффект.

Смешная, в обшем книга. Но не очень. Можно даже сказать, что ничего смешного в ней нету. А если некоторые граждане и смеются, так это только от ихней несознательности. И над кем это вы, граждане, смеетесь? А над собой и смеетесь.

Вот, скажем, рассказ «Аристократа». Ну где тут смеяться? Это ж такой букет пахнет, что и смеяться-то нечему. Вот хоть героя возьми — это что же за морда за такая, что из-за одного лишнего пирожного устроил такой неcусветный скандал? Ну ладно, денег не хватило, но зачем даму заставлять дожирать. Заплочено, дескать. Про даму я вообще молчу. Что же за жизнь наша за такая, что на нее меж двух гривенников смотришь?

Популярные книги в жанре Современная проза

Натиг Расул-заде

НЕ СМЕЙТЕ ЛЕТАТЬ, МАЛЬЧИКИ

Звали его Эльшадом, но чаще попросту - Элик. Элику было одиннадцать лет, и учился он, соответственно, в четвертом классе средней школы, как все нормальные дети его возраста. Да и в остальном он почти ничем особенным не отличался от своих сверстников: были у Элика папа и мама, две бабушки, был он не особенно прилежен во всем, что касалось школы и уроков, зато с большим усердием учился играть в популярный хоккей на роликах с помятой консервной банкой. Элик очень любил одну свою бабушку и не очень другую, отца побаивался, но равнодушно, даже весело, будто на спор, сносил его подзатыльники, раздражался от нескончаемого ворчания матери, у которой благодаря сыну с каждым годом появлялось все больше поводов ворчать. В портфеле Элик носил огромный, остро отточенный гвоздь, который научился втыкать в цель с десяти своих шагов. Гвоздь он оттачивал очень старательно наждачной бумагой за неимением более эффективного инструмента в доме. Оставаясь в квартире один, без родительского присмотра, напоминал заключенного, перепиливающего решетку средневековой башни, и, глядя, как он трудится, легко было предположить, что характера мальчишке в будущем не занимать. Первые свои опыты с метанием гвоздя в цель Элик проводил в часы вынужденного послешкольного безделья в длинном полутемном коридоре их квартиры.

Натиг Расул-заде

ПРЕДЧУВСТВИЕ

С вечера охватило его смутное предчувствие беды, ночью оно развилось в столь же расплывчатых снах, в которых он, несмотря на свои сорок лет, парил над городом, впрочем, это трудно было бы назвать парением: он медленно, низко летел вдоль улиц (видимо, в сорок лет испытывают земное притяжение гораздо сильнее, чем в двадцать); таким образом, он летел, а какая-то женщина в совершенно невозможных, незапоминающихся серых одеждах бежала за ним и старалась поймать его, хотя и делала вид, что не он ей нужен; но он-то твердо знал, что именно его она хочет поймать, а поймает и тогда - конец ему. И он изо всех сил старался повыше взлететь, но ему это плохо удавалось, и летел он почти постоянно в поле доступности преследующей его, и стоило ей догадаться и хорошенько подпрыгнуть... Он несколько раз просыпался среди ночи с сильно бьющимся сердцем, потными руками и затылком, переворачивал подушку и прижимался щекой к прохладной ее стороне, в надежде отогнать навязчивый кошмар, но стоило заснуть, как снова затаившееся, грозное, смутное, притворяющееся неопасным и оттого опасное вдвойне, что облекалось во сне в образ пожилой седой женщины, начинало преследовать его, методично, старательно, будто выполняло важную работу... Утром, бреясь перед зеркалом, он вспомнил свой повторявшийся, назойливый сон, но было уже позднее утро, неожиданное, не по-осеннему яркое солнце било в окно, и он теперь не мог воспринимать снившееся так, как воспринимал его ночью. И тут вновь нахлынуло, но уже гораздо сильнее и четче, предчувствие, что случится сегодня что-то нехорошее; он даже подумал было, может, вовсе не выходить из дому, но потом махнул рукой: ерунда какая... И шагая на работу, он все не мог избавиться от нехорошего предчувствия... Но, по всей видимости, как часто со снами бывает, обернулось его дурное предчувствие своей прямой противоположностью. Так он подумал, когда на пустынной улочке обнаружил чуть ли не под ногами у себя роскошный, новенький бумажник, один вид которого красноречиво говорил, что столь нарядное вместилище не должно и не может быть пустым. Он поднял бумажник, при этом в голове у него запрыгали слова из глупенькой песенки: "Это кто такой везучий кошелек сейчас найдет?", суетливо раскрыл бумажник, убедился, что внутри него что-то имеется, торопливо сунул бумажник в карман, и поспешно завернул за угол улочки, которая так до последнего мига и осталась пустынной, словно подыгрывая его везению. От растерянности он даже невольно поменял обычный маршрут, каким ежедневно ходил на работу. Оставив великолепную улочку далеко позади, он внезапно стал посреди тротуара, будто пронзенный неожиданной мыслью, глянул на небо с низкими осенними тучами, хмурое небо хорошо знакомого города и тут вспомнил свой сон. Женщина во сне время от времени спокойным шепотом приговаривала, даже не глядя на него, уверенная, что он прислушивается и все отлично слышит: "Никуда ты от меня не денешься", и это было страшно среди ночи, во сне он понимал, что обречен, и его желание спастись, взлететь повыше, над крышами домов, стать вне досягаемости страшной женщины - пустая трата сил, последних сил, и надо покориться, перестать сопротивляться (слабость по всему телу, ноги делаются ватными), отдаться во власть этой упорно преследующей его женщины... Он машинально полез в карман, вытащил бумажник. Вновь ненадолго сквозь тучи проглянуло и ярко вспыхнуло неосеннее солнце, полоснув его по глазам. Он невольно зажмурился и инстинктивно крепче зажал в руке бумажник. Раскрыв его, он обнаружил среди содержимого двойной авиабилет, визитную карточку, плоский, блестящий английский ключ, который в дорогом, натуральной крокодильей кожи бумажнике смотрелся, по крайней мере как ключ от домашнего сейфа с фамильными драгоценностями, и тоненькую, интеллигентную пачечку купюр удовлетворившего его, впрочем, достоинства. Деньги были новенькие, бумажка к бумажке. Он пересчитал деньги и принялся внимательнее изучать авиабилет и визитную карточку. На визитке были проставлены его имя и фамилия, указаны неизвестные ему офис и домашний адрес с телефонами. На билете также стояли его фамилия и имя, и кроме того - сегодняшняя дата. Он всмотрелся в билет: рейс был через два часа на Москву. Он засунул билет обратно в бумажник, бумажник - в карман и зашагал к оживленному перекрестку. Надо было поторапливаться. Минут через десять ему удалось поймать такси, шофер назвал дикую цену до аэропорта, сразу смекнув, что пассажир опаздывает, но летел всю дорогу со скоростью самолета, и еще через тридцать пять минут он уже стоял у стойки регистрации билетов своего рейса. В самолете он несколько раз отпивал из серебряной плоской фляги, с которой никогда не расставался, чтобы хоть как-то противостоять жуткой вони, идущей от разутых ног спереди и сзади. Коньяк был отличный и это, несмотря на всеобщее хамство и запах конюшни вокруг, подняло ему настроение. Спускаясь по трапу самолета и ежась в тонком кожаном плаще, он запоздало подумал, что следовало бы одеться потеплее. В зале ожидания аэропорта к нему подошла девушка, назвала его по имени и взяла под руку. Он машинально, как сомнамбула, шагал рядом с ней, порой искоса, воровато поглядывая на нее. Она шла молча, глядя прямо перед собой. Профиль у нее был очень красивый - точеный носик, тонкая трепещущая ноздря, нежная линия подбородка, светлый печальный глаз. Минимум косметики. Они вышли из зала, и она подвела его к машине, припаркованной именно там, где стоянка машин была запрещена, отперла дверцу и уселась за руль. Он сел рядом с ней. Минут десять они ехали молча. Он чувствовал, что надо что-то сказать, молчание уже начинало угнетать его, создавая дискомфорт, но ничего на ум не приходило. Он закурил. Это словно послужило сигналом для нее. Вы получил мою телеграмму?

Вот живешь себе преспокойно и никого не трогаешь: бабушкам помогаешь, покой района оберегаешь, домашних животных приручаешь, учишься изо дня в день. И все было хорошо ровно до тех пор, пока рядом со мной не поселились потомственные инквизиторы! Вот другого места они не могли найти? А? Из-за них печать в доме рушится, да тайный проход ведет себя нестабильно, а кто знает, что за ним находится? Ведь не просто же так он много веков опечатан! Эй, а ну кыш с моего порога! Ведьма вас в гости не звала!

«Открыв эту книгу, вы станете участником эксперимента. Я называю его «путешествием внутрь школы».

В течение 9 месяцев я общался с десятками учителей и школьников. С ученым Робертом Сапольски и легендарным преподавателем Кеном Робинсоном. Я буквально жил в «Новой школе» – пространстве, объединившем педагогов из районных и региональных учебных заведений, методистов программы «Учитель для России» и выпускников школы Тубельского.

Мне хотелось собрать ящик с инструментами, с которым можно будет отправиться в любое учебное заведение в любом регионе России. Тот, что не потребует от преподавателей и родителей никаких особенных ресурсов. Кроме одного: желания пробовать что-то новое в общении с детьми.

Для меня это не просто книга, это целый опыт. Проживая его вместе с героями, вы поймете: каждый из нас может создать для своего ребенка среду, в которой ему будет интересно учиться, познавать мир и себя».

Александр Мурашев

В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

Судьбу не обмануть и от нее не убежать. Руслан Градов, альфа серых волков, осознал это в тот момент, когда почувствовал свою истинную пару в маленькой девочке, дочери той, с кем он когда-то хотел соединить свою жизнь. Прошлого уже не исправить, а вот за свое счастливое будущее ему теперь придется побороться…

Их разделяет почти сто лет. Они волки-изгнанники, отрекшиеся от клана и стаи. Волки, так и не принявшие свою суть. Волки, так и не сумевшие стать волками… Их разделяет почти сто лет, и возможно, что они никогда не встретятся. Кроме как… во сне?..

Однотомник. Первая книга цикла "Эрамир".

Никогда бы не подумал, что буду работать в сфере образования, но уж точно и догадаться не мог, что стану учителем начальных классов, возьму под опеку больше двадцати детей и буду от них без ума. Это я и моя довольно удивительная, если не сказать – странная история.

Неуместные комментарии родственников, неудачные фото, изменения в расписании транспорта, сообщения, оставшиеся без ответа. Мелочи жизни, с которыми приходится сталкиваться чаще, чем хотелось бы. Пора бы привыкнуть. Но что делать с раздражением, беспокойством, тревогой, бессильной яростью, которые не стремятся подчиниться доводам рассудка?

Лорен Мартин – успешная девушка, получившая работу в Нью-Йорке, обретшая любовь в прекрасном молодом человеке, с которым жила в собственной квартире в Бруклине, – несмотря на внешнее благополучие продолжала чувствовать себя несчастной. Случайная встреча с очаровательной незнакомкой, разделившей ее переживания, открыла Лорен глаза.

Чтобы понять причины собственной неудовлетворенности, обрести мир и гармонию с собой и окружающими, Лорен стала изучать и описывать собственные настроения и делиться наблюдениями в своем блоге «Words of woman». Ее опыт, обобщенный в этой книге, помог тысячам женщин научиться управлять своими настроениями и жить полной жизнью.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Науке известны три степени деградации математика: на первой он забывает интегральное исчисление, на второй — дифференциальное, а на третьей нацепляет университетский значок. Мною открыта четвертая стадия, доселе неизученная.

Это было еще при коммунизме, в 1979 году. Тогда еще были такие очереди за молоком: когда занимаешь в пять утра, до восьми ждешь, пока откроют магазин, до девяти — пока привезут молоко (если привезут), а уже потом начинается обыкновенная очередь с движением вперед. Вот в такой очереди я как-то стоял после бессонной ночи (недавно родилось дите).

Танечка(ведущая). Добрый вечер, дорогие телезрители. Нас ждет приятный сюрприз. Впрочем, не будем забегать вперед, нам все расскажет Ира.

Ира. Доброе утро. Меня зовут Ира. Как быть, если к вам внезапно нагрянули гости, и у них всего пять минут времени? Если они будут есть три минуты, то приготовить нужно за две минуты. Меня в таких случаях всегда спасает глазунья. Но, по правде говоря, она выручает меня и во всех остальных случаях.

Эту историю рассказал мне приятель, прочитав как-то мою статью «Юзеры и юзари». В статье, напомню, в числе прочего приводился такой пример: сибирские охотники хранят спички в презервативах, чтоб не отсыревали.

Не только охотники и не только спички, сказал приятель. Вот какая история произошла в Мотыгинском районе Красноярского края на рубеже эпох, то есть когда социализм еще не совсем кончился, а капитализм еще только-только начинался.

Оказывается, взрывники издревле использовали «изделия номер два» для того, чтобы хранить запалы. И с этой целью они обычно закупали презервативы в очень больших количествах, поскольку взрывать геологам приходится очень и очень много. Вот, когда приятель об этом рассказал, я сразу понял, почему при социализме презервативы были дефицитом. Это сейчас — в любом ларьке любого вида, а тогда — набегаешься за ними по городу так, что уже пропадет желание их использовать. А это, оказывается, взрывники закупали их оптом, то есть буквально тоннами, и до частного потребителя они не доходили вообще. То есть, презервативы из группы Б (если кто помнит, это — производство средств потребления) неожиданно переместились в группу А (то есть производство средств производства), что еще раз иллюстрирует уродство плановой экономики. Ведь количество презервативов планировалось, исходя из численности населения, а запросы взрывников в план не закладывались. Любопытно, что ни одной умной голове не пришло тогда в голову наладить, например, производств специальных герметичных средств для хранения этих самых запалов. Да и по сей день не пришло, в чем и заключается своеобразие российской экономики. То есть, взрывники по сей день хранят запалы в презервативах. О чем, собственно, и рассказ.

Без лишней скромности я буду говорить не об «Университетской жизни», а о своих с нею взаимоотношениях. Для меня это была веха, и очень важная.

«Университетская жизнь» — это как первая любовь. Первая моя публикация в самой настоящей газете (до того были только стенгазеты) произошла именно здесь, в УЖ N 8 за 15 октября 1972 года. Это была филиппика против деканата, посылающего студентов убирать мусор и не выдающего при этом спецодежды. Хотя заметка была опубликована в КВЧ (Клубе веселых чудаков), она была вполне дубовая. Юмором там и не пахло. К тому же я скрылся под псевдонимом «Группа студентов из М-21, М-22».