Лопата

Вячеслав Куприянов

ЛОПАТА

В полном разгаре полевая страда, всем дело до земли, а не до неба. А оно, на грех и на счастье, было ярко-синим, чистым и пустым, так что при появлении в нем значительного предмета все подняли головы кверху.

Предмет имел форму плоского диска, а посередине казался прозрачным, чем-то он напоминал медузу, если кто смотрел когданибудь на медузу из-под воды, если же нет, то его лучше сравнить с одуванчиком, правда приплюснутым, и, скажем, сорвешь его и дунешь, чтобы он облетел, а он не облетит, а полетит весь в высоту, станет в той высоте огромным, а потом снова будет снижаться, так вот, это то самое зрелище.

Другие книги автора Вячеслав Глебович Куприянов

Журнал «Техника-молодежи» 2000 г., № 4, стр. 44-49

Вячеслав Куприянов

ПОХОД ПО ТОПСКУ

Возьмите свои спасательные пояса и пристегнитесь друг к другу. Спасательные пояса надо взять, чтобы их не украли, если мы отойдем далеко от нашего воздушного шара. Пристегнуться необходимо, чтобы не отойти далеко и не потеряться, так как вряд ли кто сможет вам подсказать дорогу. Мы находимся на Старой площади в самом центре города. Когда-то это была Новая площадь. В старое время здесь были торговые ряды, и древние мудрецы учили, как жить, чтобы дожить до будущего. В средние века здесь были потешные театры, где потешались над настоящим. В настоящее время здесь находятся гостиницы для деловых людей, порвавших со своим прошлым. Как раз в эти дни происходит международный съезд по обустройству времен года. В разных полушариях этой планеты времена года наступают в разное время, а это сбивает с толку как местных путешественников, так и пришельцев из иных миров. И вот ученые мира собрались здесь, чтобы упорядочить эти природные недоразумения. А пока мы осмотрим город при прежней погоде.

Какие виды физической культуры и спорта можно придумать для толпы? Прежде всего, бег и плавание, но со множеством особенностей.

© Ank

Вячеслав Куприянов

НЕПРАВИЛЬНАЯ ЭВОЛЮЦИЯ

Великий ученый Чао Чуш перевернул всю мировую науку о человеке. Он любил повторять, что хорошо бы еще и человека перевернуть, жаль, что он ученый, а не цирковой акробат. И еще жаль, что на всех людей цирковых акробатов не хватит. Центром его нового учения была идея, что надо головной мозг превратить в спинной. Эволюция пошла неправильно, надо ее силами науки и при помощи культуры исправить. Вначале шло все как надо, развивался спинной мозг и делал спинномозговое существо все длиннее и длиннее, а это почти уже шаг к потенциальному бессмертию. Посмотрите на дождевого червя, его разрежешь лопатой, а он все шевелится. Некоторые умники спрашивали Чуша, а зачем же червя лопатой резать. Чуш им отвечал - вот это хороший вопрос. Не будь головного мозга, не появилось бы и лопаты. Но вот эволюция пошла неправильным путем, спинной мозг стал запутываться, образовался узел, он-то и дал начало пресловутому головному мозгу. Нет бы этот узел распутать, а тут еще и череп возник, не так просто стало к мозгу подобраться. Кроме того, поверх черепа образовалось лицо, на котором стало появляться выражение. А ведь если распутать головной мозг, то искомым существом можно несколько раз обернуть земной шар как по экватору, так и по меридианам. Любопытно, что страны, расположенные по экватору, не принимают участия в разработке проекта Чао Чуша, они не хотят в недалеком будущем спотыкаться об свой экватор. Страны, расположенные вдоль меридианов, очень заинтересованы в исполнении проекта. Это видно уже по тому, что чудовищно возросли цены на обыкновенные лопаты.

Вячеслав Куприянов

ПУТЬ НАВЕРХ

Все уже были давно готовы штурмовать вершину, надо было только выбрать самую высокую. Когда очередной тектонический удар постиг планету, потрясенные жители увидели, наконец, новую гору, достойную восхождения. К ее подножию потянулись первопроходцы, сначала на слонах, верблюдах и оленях, потом на велосипедах и автомобилях, когда дороги хорошо протоптали. Прибывшие разбивали лагеря и стойбища. Кто-то изобрел кресало; добыли огонь, развели его и стали готовить мясо слонов, верблюдов и оленей. Владельцы велосипедов и автомобилей с завистью следили за пирами счастливцев, сами же ели консервы. Уже назревала вражда, так как одни спали только с огнем, мешая другим, кто хотел спать в полной темноте. Не было единства и во взглядах на дневное время: держать ли огонь при свете. Появились первые противники дыма. Только продвижение вверх могло спасти от столкновений. К тому же прибывали все новые партии, которым уже не хватало места у подножия, и они пытались захватывать его с боями. Гора была обложена сплошным кольцом живой силы и техники. Развернутым строем прибыл парк вычислительных машин. Машины не ведали, куда их толкают хитроумные программисты, отключившие всякий приток информации к электронным мозгам. Энергия, как известно, связана с массой, и чтобы было легче двигать массу разумных машин, энергию отключили. Уже на месте, используя текущие с вершины потоки вод, соорудили электростанции, подключили машины, и те стали думать. Думали они очень медленно и водянисто, ибо энергия к ним шла, но все еще не было информации. Программисты сделали ставку на процесс самообучения, сами же двинулись наверх вслед за предыдущими и увлекая последующих. Тем временем возникла у подножия неимоверная драка, вызвавшая оседание пород, вследствие чего гора стала еще выше, многих стряхнуло с достигнутых высот, а машинный парк вообще погрузился под землю и продолжал самообучаться в полной темноте. Много позже оттуда стали добывать народную мудрость и перерабатывать в массовую словесность. Тем не менее, кольцо вокруг горы сжималось, уплотнялось, но неудержимо двигалось вверх. Смельчаки срывались в особо опасных местах, но их спокойно ловили и снова подталкивали вперед. Прошли все климатические зоны, вытоптав цветы альпийских лугов. Очень боялись тундровой и ледниковой зоны, но с приближением к ним скучились настолько, что стало жарко, несмотря на сугробы. Движение вверх уже можно было наблюдать из космоса, что и делали космонавты с обитаемых станций и приборы с необитаемых. Приборы засняли весь процесс на пленку методом "лупы времени", то есть замедленно, а потом, когда пленка попала в руки археологов и была прокручена с нормальной скоростью, то было видно следующее. Довольно плотная волна равномерно наплывала на конический контур горы, доходила до вершины, завихривалась и катилась вниз по тому слою, который продолжал двигаться вверх. В кино это все выглядело красиво. На деле же достигшие вершины, теснимые снизу, теряли опору, начинали кувыркаться вниз по чужим головам и чрезвычайно чертыхались. Расстраивались и те, по чьим головам они катились. Некоторые катились, не выпуская из рук ледорубов, посохов, а те, кто шел с лозунгами, и лозунгов. Все эти предметы больно стучали по головам. - До каких пор они будут ходить по нашим головам? - возмущались стукнутые, и ропот пробегал по сомкнутым рядам. Те, кто катился, пытались, кувыркаясь, внести ясность, проповедуя, что всех ждет неизбежное кувыркание, что сами стремящиеся наверх виноваты в том, что по их головам ходят. Но скорость кувыркания размазывала речь настолько, что собрали ее лишь тогда, когда возникла в рядах идуших наука телефонология, позволяющая по обрывкам речи восстанавливать содержание. Но и в это восстановленное содержание не поверили до тех пор, пока на собственном опыте не убедились в безвинности кувыркающихся, став ими. Так возникло взаимопонимание, ибо уже все шли наверх не по первому разу, и влекло их уже не желание просто достичь вершины, а ожидание спуска, куда более приятного, чем подъем. Причем научились спускаться более аккуратно, стараясь не повредить чужие головы, а нижние уже не хватали их за ноги. Именно тогда у Гомера родился образ богини Аты, или в переводе Гнедича Обиды: Дщерь громовержца, Обида, которая всех ослепляет, Страшная; нежны стопы у нее: не касается ими Праха земного; она по главам человеческим ходит...

Думать полезно, пусть и неизвестно о чем.

Вячеслав КУПРИЯНОВ

СВЕРХСВЕТОВИК

Подготовка

Ночью он имел право отдыхать от калейдоскопа дня, где его облик был разбит на множество подобий, где его рот коллекционировал улыбки, по глазам, словно рябь по воде, пробегали проблески разных по оттенкам, но мудрых по сути мыслей. Лицо, уставшее от ликующих, полных надежды взглядов, руки, набрякшие благодарными рукопожатиями. Отнятый от его гортани голос в положенные часы сопровождал ожившие слепки с его лица, обещая зрителям и слушателям то, чего им всем не хватало. Время. Он обещал Время. Как пчела на обножке принесет в свой улей накопленную цветком питательную пыльцу, так он призван выбрать созревшее на почве истлевших звезд мировое время. Именно он, и никто другой. А они с легким сердцем могут пока продолжать утрачивать свое настоящее время. Его долго готовили для небывалого подвига. С самого детства, и потому у него не было собственного детства, хотя уже тогда предполагалось, что это добавляет детства всем прочим. Когда дети носились друг за дружкой, оставляя каждому вероятность догнать другого и в то же время при старании надеясь убежать от любого, он был за пределами этих игр, он должен был тянуться за взрослым наставником, который его вел за собой, исходя из продуманных скоростей, ускорений и внезапных остановок. Когда дети купались, будто они впервые попали в воду, он должен был повторять движения наставника, который, казалось, родился в воде. Он научился любить землю, отталкиваясь от нее ногами. Он научился любить воду, проскальзывая сквозь нее, подобно обтекаемому существу, для которого голова служит носом. Он полюбил воздух, ибо с ним вдыхал в себя все небо, приобщавшее его к высочайшему огню, до которого ему еще суждено будет дотронуться. - Дыши, дыши, - подстрекали его наставники, - тебе еще придется не дышать или почти не дышать целую вечность! Он учился затаивать дыхание под водой, и когда он выныривал, то чувствовал не только вкус, но и цвет воздуха, который из синего мгновенно становился красным в его легких, а пройдя сквозь камеру сердца, сгущался и темнел, как терпкое вино, которым его не баловали, но и не лишали с достижением зрелости. Ему исподволь загадывали загадки, старше ли его это вино, или моложе, и насколько, когда ягоды сняли с лозы, какое стояло в ту пору лето, и чем старше он становился, тем более старое вино доверяли ему на пробу. И надо было угадывать местность, где оно родилось, высоту над уровнем моря, удаленность от розы ветров, и все это не для того, чтобы в предполагаемом обществе блеснуть отточенностью праздного вкуса, но чтобы уметь определить, оказавшись в неизвестном краю, что это за край, по запахам, по привкусу надкушенной травы, по заложенной в этой земле толике солнца, по томящемуся именно в том колодце неба настою времени. Не все из наставников настаивали на том, что время настаивается только в вине, сгущаясь до доступной многим поколениям истины. Однако идея выдержки казалась пригодной для его воспитания, он как бы накапливал время в себе самом, пока сам себя еще никак вовне не проявил, зато он и не выдыхался. Приятно было сознавать, что время бывает белое и красное, а также розовое, оно бывает сухим, бывает в меру - хорошо, если в меру - сладким, оно приятно бьет в голову, если оно шипучее. Особенно приятно его делить вдвоем, тогда его становится больше даже при самом малом исходном разливе, ибо оно обрастает обходительностью, взаимностью и любовью. Время, как гроздь, зависит от земли, воды и солнца, от каприза ветра и легкости облаков, оно начинается весной и замирает поздней осенью, и это почти незыблемо. Становясь вином, время зависит от бочки, от пошедшего на ее бока дерева, и уже почти не зависит от безразличной к его вкусу бутылки, в которой самое важное - пробка. Он знал, что среди теоретических разработок, от которых зависит результат его будущего полета за временем, проблема пробок является наиболее сложной. Уже предполагалось, где находятся залежи времени. Если бы Вселенная имела форму бочки, что не так уж далеко от истины, то время бродило бы где-то на ее дне, а до нас доходило бы только редкими пузырями, их-то мы и транжирим, деля на зоны, века, дни и секунды. Но эта бочка еще и вращается, подобно центрифуге или стиральной машине, потому время завихривается спиралью и отбрасывается на самые края вместе с галактическими туманностями, потому в мощные телескопы, несмотря на чудовищную удаленность, видно, что в этих туманностях заблудилось немало времени, возможно даже и затонуло на дне четвертого измерения. Красное смещение намекает нам не только на разбегание галактик, но и на красный цвет втуне исчезающего времени и на преимущество красных вин по отношению к белым. Он проходил, вернее пробегал все эти научно-небесные соображения, один наставник вел его молча, всегда забегая вперед, а второй, чуть отставая, диктовал ему на бегу скороговоркой то знание, которое не требовало формул и графических иллюстраций. Эти наставники передавали его друг другу, как эстафету, ведь уставали они, вещая скороговоркой, быстрее, чем он, внимающий на бессловесном дыхании. Менялась при этом и тема, например, строение ближайшей вселенной, строение цветка зонтичных растений, поведение пчел в условиях магнитных бурь, пророчества древних атлантов и гипербореев о роли государства Российского в грядущем подъеме Атлантиды, и так далее. Знание более плотное преподавалось во время плавания, как только он выныривал, чтобы вдохнуть воздух, вместе с ним он проглатывал афоризмы о смысле жизни, вроде того, что человек это гигантски разросшийся сперматозоид, или что человек рожден для счастья, как птица для перелета в Африку; тут же ему называли некоторые мировые константы - постоянную Планка, золотое сечение, число Пи, величину которых он должен был себе вообразить уже под водой, выпуская на поверхность соответствующего объема пузыри, причем никто не мог выдуть квадратный пузырь, что говорило об иррациональности мира и невозможности кубатуры шара. Следы мудрости отпечатывались в его мозгу гораздо надежнее, чем его собственный след в воздухе или в воде, а ему придется хранить эту мудрость в далеком вакууме, чтобы ее не высосало в пустоту. Снова проблема пробки! И он, будущий сосуд всеобщего нового времени, в отличие от личностей, оставивших в человеческой истории цепочку значительных следов, был включен в сонм бессмертных, еще не совершив заданного подвига. Это было обоснованно, ведь когда он совершит свой подвиг и замкнет кривую своего полета, его встретят, согласно теории относительности, уже другие поколения, и они едва ли будут помнить кого-то из его достойных современников, ибо не будет для них такого свершения в прошлом, сравнимого с его неизбежным подвигом ради их будущего. Вот его еще и увековечивали. Когда с него, еще живого, снимали гипсовую маску, он воспринимал это как очередной опыт затаивания дыхания. Вспышки фотографов предваряли ощущение полета среди недолговечных сверхновых звезд, которые выслаивали из него плоскостной срез за срезом, но были изготовлены и голографические его облики, из которых предполагалось еще соорудить единое монументальное его представление. Со временем, подходя к окну, он сам себе казался своим поясным портретом, распахивая дверь, он вписывался в проем портретом во весь рост; когда он бежал без лыж по снегу, он видел за собой, даже не оглядываясь, след легендарного снежного человека, а море он любил за то, что оно быстро смывало его следы. Его вводили в заблуждение зеркала, в них он казался себе не столь значительным, как на портретах, он старался не обращать на них внимания, тем более, что определить, правильно ли сидит на нем головной убор можно было и наощупь. Однажды его посетил ночной кошмар, как будто его лицо несут на пластиковом пакете, набитом луком, и хотя лук не был нарезан, из его глаз лились слезы, кто-то из прохожих доброжелательно указал - смотрите, у вас пакет протекает! Он в ужасе проснулся, бросился к зеркалу, чтобы убедиться, не из пластика ли его лицо и нет ли на нем не приличествующих ему слез. Когда он поделился этим переживанием с наставниками, ему категорически запретили рассматривать человечество ниже уровня головы, а зеркала из его покоев убрали, рекомендовав при ночных кошмарах вызывать дежурного. Отвлекаться на чтение писем восторженных поклонниц и завистливых поклонников ему не было положено, на них отвечали отзывчивые грамотеи, имеющие опыт собственного сочинительства, никому не нужного, но тут у них создавались все условия для ответственного творчества. Девушкам из кругов, к нему не допущенных, они сообщали, что, да, встреча возможна, но только после его возвращения, когда у всех будет достаточно времени. Юношам они подтверждали принципиальную возможность повторения его подвига, но это лишь в случае, если его подвиг не состоится, и уже не будет времени на подготовку такого же, как он. Тем, кто сомневался, доживут ли они до успешного завершения его космической миссии, предлагалось беречь свое время и таким образом обязательно дожить, но не забывать и вкладывать свое личное время, как капитал, в детей и внуков. В заключение они обычно добавляли, что примут все меры по улучшению работы почты. Летать он начал раньше, чем бегать, но позже плавания. Сначала это были полеты с наставниками, он привыкал к высоте и скоростям, необычным для неоснащенного тела; он сразу понял, что управлять самому летательным аппаратом и одновременно заучивать, скажем, главы из истории о редком сочетании власти и интеллекта в лице фараона Эхнатона весьма затруднительно, даже пролетая в ясном небе над египетскими пирамидами, и как бы велик ни был царь Ашока, следов его на азиатской земле нельзя было различить. К самостоятельным полетам его допустили одновременно с введением в его жизнь обязательных женщин, в расчете на то, что одна из них в свое время привяжет его к себе настолько, что эта привязанность станет залогом его возвращения из окончательного полета. Кроме всего прочего, женщины были ему предписаны для ощущения тех нюансов тяжести и невесомости, которые недостижимы ни при нырянии, ни при подъеме на снежные вершины, ни в пикирующем полете. Называя свои знаки Зодиака, они преподавали ему наглядную астрологию, ему становился ясней тот ближайший Млечный Путь, первый слой, который придется ему преодолевать. Наставники оставались при этом в тени, где они вычисляли, когда и с кем он погрузится в очередной раз в собственную тень, каковой он считал женское тело. Он и входил в него как в собственный след, не смытый морем и порывами ветра. Он много раз облетал Землю, с разной высоты рассматривая ее черты. Оранжевым заревом тлела пустыня Сахара, погашенная на севере дыханием Средиземного моря. Из темно-бирюзовых материковых полей выползал седой Нил, чтобы остужать и оплодотворять северо-восток, золотое сечение Африки, сокровенным числом подпирающее пирамиды. Облака стелились к югу, набегая на яшмовые леса и аметистовые горы. Облака так часто затягивали его поле зрения, что он привык видеть в их белом стане что-то привлекательно-женское, а сквозь белизну женского тела ему вдруг не терпелось увидеть скрытые за ним материки, моря, затонувшие корабли. Он думал, что все женщины белые, темным в них отмечен только вход, заметный даже у блондинок. А однажды, после полета над Океанией, к нему вошла абсолютно черная женщина, и он испугался, что не найдет в нее вход, а потом, когда уже совсем стемнело, изумился, что она осталась плотью и не слилась с ночью. Он различал своих наложниц по дыханию, смеху и стону, по вкусу губ и языка, но видел их в отдаленной и смутной перспективе воздухоплавания, он любил их и боялся, и потому зажмуривал глаза, чтобы уравновесить любовь и страх. Хотя что было толку закрывать глаза, когда по ночам и без того темно. Еще он закрывал глаза над Тихим океаном, когда было малооблачно, и его завораживала синяя, до черноты сгущающаяся глубина, насыщенная настоящим солнцем, а то, которое стыло в небе, казалось только отражением. Как-то он плыл в этом океане рядом с китами, которые не обращали на него никакого внимания. С севера они несли в себе огромных детенышей, чтобы выпустить их из себя в потеплевших водах Мексики. Он подумал, что вся морская вода профильтрована через их ноздри. Вдруг возникла большая белая акула, он насторожился, но вблизи огромных китов, казалось, ее наглость не вышла наружу, и она не тронула более мелкое существо. Глядя на океан из противоположной бездны, он не мог не вспомнить о китах, ставших там внизу незаметными, хотя под водой продолжалась их мощная океанская работа. Стоило закрыть глаза, и уже неясно, плывет ли он рядом с китами или летит высоко над ними, и над женщинами, которые гораздо меньше китов и меньше, конечно, и акул, но таят в себе что-то гораздо большее, чем детей, которых надо рожать в океане. Наставники, сопровождающие его в полетах, тревожились, если он закрывал вдруг свои глаза, обязанные быть бдительными; он поведал им о китах и о женщинах, и они подивились, почему такое с ним случается именно над Тихим океаном; он же сам не совсем уверенно объяснил, что Индийский океан более серый, Атлантический более узкий и текучий, а в Северном больше льдов, чем воды, от его стужи и стремятся уйти беременные киты. Наставники рекомендовали ему впредь смотреть на женщин открытыми глазами. Тогда он стал замечать, что ищет повторений, чтобы та или иная женщина появилась снова, но ожидание всегда было обмануто, а новизна оправдывалась соответствующим сочетанием звезд, и всегда насылались новые и новые юные существа. Ему даже подумалось, что на самом-то деле это одна и та же женщина, но владеющая волшебным искусством неузнаваемо изменяться. Тогда он стал надеяться на совпадение не только точек, но и линий, рассчитывая не только на встречу, но и на путь. Он стал мечтать, какова она на самом деле. В его закрытые глаза вливалось ясное, как рассвет, и яркое, как закат, человеческое лицо, черты которого внутренне совпадали с его глубинным представлением о вечном наслаждении видением. Но когда он открывал глаза, этот образ сразу же забывался, на него падало совсем другое лицо, он ощущал что-то похожее на полет кувырком в небе, когда еще не раскрылся парашют, когда он еще сам не установился в бесстрашном падении, а лик земли внизу пугает своим приближением. Однажды он перепутал в пасмурном полете дебри изумрудной Амазонки с медной патиной лесов африканской Гвинеи. Это было постыдной ошибкой, но ничем особенно не чреватой, ни там, ни здесь он не намерен был приземляться. Но лицезрение таило в себе нечто более серьезное, вплоть до опасности разбиться в падении, хотя он и сознавал, что не летит над чьим-то лицом, и чтобы еще убедиться в этом, он склонялся к нежной безопасности слепого поцелуя. Ночные полеты доставляли ему меньше радости. Исчезала вся лучезарная физическая география, оставалась назойливая политическая, электрические искры городов, прикинувшиеся звездными скоплениями, трассирующие линии дорог, внутри которых пульсировали элементарные частицы под управлением бессонных водителей с весьма ограниченной свободой воли. Ночная земля управлялась не солнечной осмотрительностью, не веселыми порывами ветра, а суровой бессонницей ночных патрулей и вкрадчивыми страстями контрабандистов. В этих сухих искусственных искрах ничто не напоминало о женском волшебном тепле, которое не измерялось никакими приборами. Ночной полет обещал только то, что этой ночью он пребудет на высоте, но без возможной возлюбленной. Эти полеты над политической географией считались для него важными, ибо ему придется ориентироваться среди ночных звездных роев; он может оказаться в положении ночной бабочки, наколотой на случайный острый луч, если не будет начеку, сознавая, что у каждой, даже самой тусклой, звезды может быть своя коварная политика, а то и просто страсть к накоплению мимолетностей. Иногда ему намекали, что Вселенная скорее всего женственна, и ему предстоит изведать, имеет ли она женское тело, или женскую душу, или то и другое. Кружа над Землей, в теплой атмосфере одухотворенного и не до конца отравленного человеческой жизнью небесного тела, он размышлял, откуда и куда уходит время. Стекает оно с холодных полюсов со скоростью полярных экспедиций, вынуждая землю дрожать от глубокого озноба и стряхивать со своего лица ненадежные людские жилища? Или тратится сразу и вдруг с извержением застоявшихся вулканов, сметая доверчивые селения, искавшие тепла у их подножий? Или тает вместе с морским туманом, от которого запотевают корабельные часы, и капитаны не успевают записать в свои вахтенные журналы, в котором часу столкнулись их корабли? Пересыпается ли оно вкупе с песками пустыни под копытами верблюдов, несущих на своих горбах запрещенные грузы? Или вянет в городах, где скапливаются сомнительные слухи, запрещенные грузы и отравленные туманы, где замышляются темные дела, но еще не тают зыбкие мечты и вспыхивают редкие светлые мысли? Бледную Луну он недолюбливал, как ночное животное, когда-то бывшее живым, а теперь, ни живое, ни мертвое, оно пугает и завораживает живых. В полнолуние вся ее пустота обнажена, а в новолуние она грозно обещает наращивать свою ущербную сиятельную пустоту. Но после прогулок по Луне, по пыли, которой негде колыхаться, он увидел Землю такой же одинокой и безвременной, и он стал жалеть обе эти сферы, и ту, где еще было время, и ту, на которой оно отмечено лишь чужими следами и отдаленными туманными взглядами. Особенно его окрылило открытие, что можно подойти ночью к окну, отодвинуть штору, и при свете Луны открыть для себя лицо уже засыпающей от счастья женщины. Если у Вселенной такое же лицо, то что творится у нее во сне? Сны ему иметь не возбранялось, но предлагалось и во сне настраиваться не на расплывчатые лица и образы, а на цели и ориентиры, выстраивая предполагаемый путь над конкретными континентами и акваториями, планетарными системами, галактиками и метагалактиками, повторяя их собственные имена и координаты с неизменным добавлением, как внушили ему наставники, - пока: пока-Африка, пока-Америка, пока-Солнце, пока-Рыба, пока-Магелланово Облако... Почему пока? - спрашивал он. Потому что существует вероятность полной неизвестности того, что потом, так отвечали ему. Он переносил это пока на имена своих возлюбленных, если они ему открывались, - пока-Анна, пока-Аэлита, пока-Ассоль, от многих только и оставалось это пока. Однажды ему приснилось, что он спит с Австралией. Пока-Австралия. Наставники попеняли ему, что это не просто часть суши, но и отдельное государство со своими законами и проблемами, которые могут расстроить здоровый сон. Например, проблема, связанная с размножением прожорливых овец, или проблема незаконного вывоза словоохотливых попугаев. Сон больше не повторился, а наставники склонили его к более низким полетам, обращая его внимание на мелочи. Он промчался над Москвой, где извилистая линия реки понравилась ему больше, чем громоздкая панорама самого города, напомнившая ему распластанного осьминога, выпустившего над собой облако отвратительных чернил. Потому дома и кварталы выглядели смутными присосками, и таковы были многие города. От Москвы он соскользнул на Калугу, где виднелась допотопная одинокая ракета, воплотившая в себе память о чудакевелосипедисте, задумавшим здесь думу об околосолнечном пространстве. Там же рядом сохранился музей древней космонавтики, где на потолке можно увидеть сегодняшнее звездное небо. Снизу его летательный аппарат принимали за неопознанный летающий объект, поэтому над деревнями и окраинами городов он избегал появляться, чтобы не вызывать переполоха и писем в местные газеты; в городах же ко всему привыкли и не обращали внимания на небо, зато в некоторых странах было предписание сбивать подобные объекты, которое, к счастью, не выполнялось из-за другого предписания - не разбазаривать боезапас. Ему нравилось отмечать среди имен городов ласковые женские: Лима, Манила, Севилья. Некоторые звучали жестче: Прага, Рига, или вовсе вызывающе Аддис-Абеба, Тегусигальпа, Калькутта. При облете планеты выбирались самые замысловатые кривые, но со временем маршруты стали повторяться, так что стали повторяться облики и названия неселенных пунктов... И вот наступило время запуска. Подготовка к старту была стремительной, как обряд осужденного к гильотине; его соответственно облачили во вселенский панцирь, дали прощальный глоток красного вина, перепутав бордо с бардолино, но он, поперхнувшись, ничего не сказал на это, надвинул шлем на голову, перекрестился и шагнул в бездну.

Художественный образ и парадокс, эпитет, подсказанный природой, и технологический термин — все эти различные соединения не кажутся случайными в новой книге Вячеслава Куприянова. Они — итог размышлений, обусловленных активностью души и мысли. В стихах поэта возникает образ человека, одухотворенного, решающего коренные этические проблемы своего времени.

Популярные книги в жанре Научная фантастика

КРИТИКА

Д. БИЛЕНКИН

Фантастика и подделка

Время поговорить о примитиве, что рядится под фантастику и, пользуясь любовью читателя к жанру, размножается в сотнях, тысячах экземпляров книг, не хуже микробов, попавших в питательную среду.

Поскольку разговор видится острым, в пору звать мальчика. Какого мальчика? Обыкновенного, бесплотного, безыменного мальчика, который любиг появляться в статьях о фантастике, чтобы сказать: мне нравится то... мне не нравится это.

Дмитрий Булавинцев

Агония

- Я могу сообщить вашему Большому собранию лишь то, что уже заявлял в ходе так называемого следствия. Мое имя - Ниридобио. Я - социолог, так, пожалуй, для вас доступнее. Но это не совсем так, поскольку я изучаю общества, находящиеся на низших ступенях организации. Так что, следуя вашей системе понятий, я скорее ботаник или, в крайнем случае, зоолог.

- Уж не утверждаете ли вы, Ниридобио, - Председатель явно нервничал, что перед вами стадо безмозглых баранов, которое вы, господин социолог, изучив, так сказать, вольны определить на убой?!

Макс Чернов

Cкоpоход: генезис имени

С самого раннего детства Скороход чувствовал, что он ни к чему такому не способен - ну неоткуда было взяться вдохновению писать стихи или терпению решать математические задачи, но он терпеливо ждал, когда наступит его время. И в пятом классе наконец ощутил своё призвание. Осознал он его не сразу. Будучи явным "середнячком", он посещал физкультуру только ради того, чтобы злобные учителя не донимали его: ах, где ты шлялся, вот тебе "два" за пустое времяпрепровождение и так далее. Однако в тот самый день все его одноклассники бегали, и он должен был тоже пробежать положенные пять кругов вокруг стадиона по жёлтой песчаной дорожке. Он медленно пеpеоделся в майку и чёpные тpениpовочные штаны. Было пpохладно, но он ощутил это скоpее как стимул и, выйдя на дистанцию - кpуг полукилометpового диаметpа, он лишь улыбнулся октябpьскому моpозцу, котоpый несильно укусил его за обнажённые пpедплечья, словно двухмесячный щенок. Всё ещё улыбаясь, он подошёл к линии стаpта. - Hу! Hе мешайся тут...- молодая учительница несильно вытолкнула его за пpеделы стаpтовой площадки. - Безяев, Белов - пpиготовиться! Его фамилия начиналась на Г - Гончаpов, так что в следующий pаз должен был бежать он и маленький шустpый болгаpин по фамилии Веслов. Бегали в паpах, чтобы не устpаивать нездоpовой конкуpенции, но сохpанить дух соpевновательности. Безумно долго. Вот и солнце, сpазу тpи pобких лучика показались из-за сиpеневой осенней тучи. Cкоpоход сощуpился... - Веслов, Гончаpов - пpиготовиться! Hа ста-аpт... Вpемя остановило свой бег. Cквозь полупpикpытые веки он видел пpисевшую напpяжённую фигуpу Веслова, смоpщившуюся, сжавшуюся, словно пеpед пpыжком. Hо "пpыгать" ему пpидётся пятьсот метpов. Cкоpоход легко усмехнулся и для пpофоpмы согнул левую ногу в колене. Cейчас... - Маpш! Команда пpозвучала звонко, как выстpел из стаpтового пистолета, и также сухо. Веслов соpвался с места и побежал, смешно подпpыгивая и словно бы путаясь в чём-то невидимом...да, хоpошему танцоpу... Cкоpоход не тpонулся с места, и лишь в тот момент, когда его товаpищ находился на тpети пути, Cкоpоход pазогнул левую ногу, подвинул к ней пpавую. Он не бежал, не пытаясь успеть за болгаpином, а двигался pасчётливо и остоpожно, с каждым движением набиpая скоpость - шёл, задеpжав дыхание и уставившись на мелькающий пеpед ним кpасный финишный флажок. Он ощутил сопpотивление ветpа, и лишь легко наклонил коpпус впеpёд, когда пpоходил мимо Веслова, котоpый pаздулся от бега и стал похож на бочонок, сквозь стенки котоpого светилось его содеpжимое - кpасное вино... ...Он обогнал Веслова, когда тот миновал половину пути, и всё ещё набиpая скоpость, за тpи секунды достиг финишной пpямой. Он не хотел выкладываться, поэтому он даже не поpозовел, когда впеpеди него с лёгким свистом опустилась кpасная тpяпка... - Hу ты даёшь! Как себя чувствуешь, кстати? - осведомилась учительница Восемнадцать ноль тpи! - Что это значит? - вяло поинтеpесовался Cкоpоход. - H...ничего...н...насколько я п-помню...- учительница выглядела сконфуженной. Hикогда и никто пpи ней так быстpо ещё не бегал... - А pекоpд какой? - М...миpовой? - она с тpудом овладевала собой после увиденного. - Вpоде восемнадцать секунд, а что? - Hичего. Можно мне ещё чеpез неделю пpобежать? - Угу. Ты здоpов? - учительница пpиложила ладонь к бледному сухому лбу Cкоpохода. - Да вpоде...

Александр Чуприн

О пользе фантазий

Жил да был на свете Семен Петрович. Hо это сказка так сказывается "Жил да был", а у нас тут суровая действительность. В общем, был он психом, а жил поэтому в диспансере при психиатрической больнице номер 12. Психом он был тихим, на санитаров не кидался, бунтов не поднимал, на свободу не рвался. Короче говоря, идеальный гражданин. Всем бы так. А почему же тогда попал он в больницу, спросите вы и будете правы. Может быть злые родственники/сослуживцы зарились на его личное имущество/должностное положение? Может быть, но дело не в этом. Была у него мысль, точнее твердая вера, что находится он под покровительством пресвятой Елены. И когда восстанет враг рода человеческого супротив этого самого рода, и победит целые взводы героев могучих, разгромит машины хитроумные, тут-то и придет черед Семена Петровича. Выйдет он поле бранной сечи (а сечь будет бра-анная...) и посмотрит в глаза вражине. Тот приблизится, дабы одним ударом своего... ну, скажем, меча покончить с последними надеждами честных налогоплательщиков, а Семен Петрович ка-ак скажет! А скажет он следующее: - Пресвятая Елена, к тебе взываю! Тут с неба на антигероя упадет что-нибудь тяжелое, нехороший преставится, а все напротив оживятся, возрадуются и будут славить Семена Петровича, и пуще его - пресвятую Елену. И поделился он этой мыслью с одной бабулькой из своего подъезда. А та на его горе заядлой атеисткой оказалась. Так и говорила: - Бога нет, а вам за свои о нем неверные представления - в аду жариться. Hу, она и позвонила куда следует. Приехали откуда следует хмурые санитары и спросили: - Веруешь ли, мол, в пресвятую Елену? - Верую, - честно ответил Семен Петрович. Hу, они его погрузили и увезли. А ему что - палата тихая, кормят вовремя, верить не мешают. А придет срок, все двери сами собой распахнутся. Судьба, знаете ли, Предназначение там всякое. И так бы он там и доживал свои дни, когда бы не опустился на Землю, миновав походя все линии космической обороны, инопланетный корабль. Вышло оттуда: не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка. Ростом метров под пять и объема соответствующего. И вида сугубо пацифистского. То плюнет чем ядовитым, то огнем стрельнет. Уфологи, ну HЛОведы по-русски, обрадовались, кричат, мол, поймать зверушку, мы ее резать будем, науку продвигать, Hобелевские премии получать. Hу, уфоловы люди подневольные, пошли чудо-юдо уговаривать в клетку залезть. Аргументов набрали... И что же? Все тщетно. Тотальная защита. Силовое поле генерируется неизвестно чем, неизвестно откуда, неизвестно на сколько, неизвестно чем питается. Известно, что пробить нельзя ничем. А наш новый друг не на месте же стоит. Развлекается, как может. Машину там перевернет, несколько человек зажует. Hу, пару. Десятков. Hо, судя по всему, даже до цветочков еще дело не дошло. Это вам уже не частное желание нескольких индивидуумов денег получить, да в скрижали вписаться. Это уже вопрос общенациональной безопасности получается. Собрали комиссию для контакта. Со всей Земли, ученые с мировым именем. Hаучная, так сказать, элита. И послали эту элиту. Разговоры с пришельцем разговаривать. В ходе первоначального обследования объекта было установлено, что объект неадекватно реагирует на аудио-визуальные информационные сигналы. Полное отсутствие интереса сменяется периодами беспричинной агрессии. Вот под один из таких периодов они и попали. Съел он их. Просто взял и сожрал всю комиссию по контактам, научную элиту, светлейшие умы. И пикнуть не успели, только передатчик хрипнул на прощание, да картинка на множестве экранов погасла. То ли он со съеденных интеллектуалов поумнел так, то ли просто время пришло, но обратился он к народам Земли с простым и недвусмысленным сообщением. Так и сказал всему миру прямо в голову: - Вам конец. Адью. Погнали на него артиллерию, танки, пехоту, истребители: Хорошо, моря рядом не было, а то еще и без флотов остались бы. Hа данные тех HЛОведов-то проклятых, с которых все пошло, и внимания никто не обратил. А дело было в том, что то загадочное поле скачкообразно расширилось и поглотило все боевые единицы. Связь была потеряна, из поступивших вскоре данных спутниковой разведки следовало, что ничего там нет. И никого, за исключением. Hу, понятно, за чьим исключением. Солдатушки - бравы ребятушки, не растерялись и решили перегрузить поле одновременным взрывом некоторого количества ядерных устройств. В рамках мирового разоружения. И все вышло, как было задумано, только с дорогим гостем совершенно ничего не случилось. А Семен Петрович тем временем обо всем этом узнал и понял, что вот он, его час наступает. Сбежал из лечебницы и направился прямиком к зоне присутствия. Его, ясное дело, выловили, не Горлум какой. Отвели по его просьбе к самому большому начальнику и оставили. - Говорите, - устало сказал главнокомандующий союзных сил. Положение было безвыходным, кошки в комнате не было, но поиски продолжались. Семен Петрович объяснил свое особое положение при пресвятой Елене и главнокомандующий, отчетливо понимая, каким бредом все это выглядит, распорядился доставить нашего героя к внутренней границе зоны безопасности. Семен Петрович шел по изрытой, оплавленной земле и душа его пела. Во-первых, на ослепительно голубом небе светило яркое солнце, а во-вторых, все было так, как он это себе представлял, все сбывалось до малейших мелочей. Поэтому выбравшись на холмик повыше, он стал ожидать неизбежного. Hеизбежный не заставил себя ждать и быстро приблизился. Вразвалочку подошел поближе, играя на публику, поплевал на руки, и вытащил неизвестно откуда... ну, скажем, меч. Занес над головой ослепительный блик, чтобы обрушить его вскоре на хрупкую плоть и... Тут Семен Петрович и взмолился: - Пресвятая Елена, к тебе взываю! Взмолился и затаил дыхание. И главнокомандующий дыхание затаил, и вся Земля дышать подождала. Ясно стало, что вот он, переломный момент. И... и ничего не случилось. Ведь был Семен Петрович, как было указано в начале, самым обыкновенным психом. Убили его... ну, скажем, мечом, а потом и всем остальным конец пришел. Вот до чего фантазии доводят.

ЭМИО ДОНАДЖО

Уважать микробы

Насморк. О нем упоминалось в старинном документе, который прислал Звездный университет. Микроб был отчетливо виден через предохранявшее его сверхпрочное стекло.

Несравненный Дарби, светоч медицины, величайший ученый и целитель, в десятый раз принялся разглядывать пожелтевший лист бумаги. Он покачивался в паровом кресле, стараясь принять менее удобное положение. У него был легкий приступ чрезмерного благополучия, весьма распространенного заболевания, которое он легко излечивал у других. Насморк. Эта проблема мучила его уже несколько месяцев - с тех пор как он занялся изучением древних болезней.

Сергей Дорофеев (Дорофф)

Письма

Письмо-1.

Здравствуй дедушка.

Извини, что давно не писал. Сам знаешь, места у нас глухие, письмо и отправить-то не с кем. Но тут помог случай. В наших местах случилось воину оказаться (у нас его все знают, в большом он почете) на колеснице. Да только колесница та сломалась: колесо отвалилось. Ну, мы ему и подсобили.

Наши в кузницу сбегали, тамошнего привели, он колесницу и наладил. А я решил попросить его: на обратном пути письмо тебе передать. Он пообещал.

Яна Дубинянская

ВАРИАЦИЯ ЖИЗНИ

ЧАCТЬ ПЕРВАЯ

- Скажите Кэлверсу, что он идиот! - гремело за дверью. - Что?! Да за такую сумму я могу заполучить кого угодно! Да, озвучание завтра в три - а что, по вашему, могло измениться? Выезжаю, черт бы вас побрал, уже выезжаю! Дверь открылась, и тут же большая часть неимоверной толпы с бессвязными вопросами бросилась навстречу показавшемуся человеку, другие же, напротив, подались назад, освобождая ему дорогу. Возник немыслимый в своей беспорядочности человеческий водоворот. Рыженькая девушка в длинной ярко-красной юбке была подхвачена этим водоворотом, пронесена несколько витков и, наконец, брошена у стены, где ей удалось остановиться. Какой-то парень, тяжело дыша, остановился рядом с ней, почти вплотную. - Красная юбка - это здорово, - без предисловий сказал он. - Они могут не запомнить тебя, но уж юбку-то точно запомнят. Надевай ее на все прослушивания, если хочешь стать кинозвездой. Девушка занялась своей вконец рассыпавшейся прической. Со шпильками во рту она помотала головой. - Что? А почему "нет"? - Я хочу стать режиссером, - выговорила она, закалывая на затылке рыжие волосы. Парень присвистнул - достаточно громко, чтобы с десяток окружающих повернулись к ним. - Режиссером? - переспросил кто-то, расслышавший последние слова. - Да,- рыженькая девушка отважно пошла в наступление. - А что? Я, может быть, и стала бы актрисой - если бы во всей Корпорейшн был хоть один настоящий режиссер! Современные фильмы... их невозможно смотреть - если ты видел хоть один старинный! Да, старинные фильмы примитивны, двухмерны, иногда они даже черно-белые - но там есть что-то живое, какие-то чувства, мысли, эмоции... Похоже, последний режиссер умер еще во времена Голливуда! - Но существуют же ретристы, - возразил, может быть, тот парень, а может, кто-то другой. - Ретристы только пытаются повторять то, что было когда-то. Ни у кого из них нет режиссерского образования, они и понятия не имеют о чисто технических достижениях современного кино, к тому же, у них нет доступа к деньгам Корпорейшн, а без этого тоже... - Некоторые снимают в Вариациях, - это сказал уже точно тот парень. - Но ведь Вариации все время меняются, и потом, это незаконно... нет, я хочу стать настоящим режиссером! - эта наивная звонкая бравада вызвала пробежавший над головами легкий смех, и девушка ярко, как все рыжие, покраснела. - Как тебя зовут? - спросил парень. - Айрис. Заветная дверь снова отворилась, на пороге появился высокий худой мужчина с жестким лицом. - Эй, вы! - отрывисто крикнул он, и воцарилась абсолютная тишина. - Босс уехал по делам. Мое время тоже ограничено, я могу прослушать десять человек. Всем стоять по местам! Я сам скажу, кто. Вы. Вы двое... Молодой человек... Вы... Нет, не вы... хотя и вы тоже. Вы, все втроем... и вы, в красной юбке. За спиной Айрис прокатились завистливые вздохи, и она устремилась вперед, скользя по еле заметной тропинке в чуть расступившейся толпе. ...- Да! - кричал в трубку видеофона худой человек. - Через пять минут! Сэм опять взвалил на меня свою работу. Что? Скажите, что я ей голову оторву! Да, да, сейчас еду, не делайте такой физиономии! Он порывисто зашагал к двери, и Айрис едва успела преградить ему дорогу. - Вы еще здесь? Я же вам сказал... - Вы не сказали мне ни слова. Он остановился. - Вы же видите, я тороплюсь! Ладно, подойдите к окну. Она послушно встала у окна и позволила ему взять ее за подбородок. - Так, черные глазки - это хорошо. От веснушек вы уже избавились - тоже хорошо. Рыжие волосы сейчас не котируются - станете блондинкой. Талия в порядке, бюст... не помешает прибавить два-три дюйма. Салон Новых форм через два квартала. Потом придете еще. До свидания. - Но я... - Только не думайте, что внешние данные - это все. Тем более, что сейчас актуален образ антигероини, проще - обыкновенной некрасивой женщины. Все ведущие режиссеры... - Я хочу стать режиссером! Он обернулся у полуоткрытой двери. - Вот он что! С вашей-то комплекцией? Но это не ко мне, режиссерские курсы набирает Кармелли - или уже набрал... Он должен прийти минут через двадцать... - Я подожду!... если можно. - Ждите, я вас запру.

Мир постоянно меняется. То, что недавно казалось фантазией, завтра станет реальностью, а послезавтра – обыденностью. Так люди, которые еще десять лет назад стали бы инвалидами, получают управляемые нейрочипами импланты и протезы, делающие их возможности куда шире, чем до операции. Затем уже обычные и здоровые люди хотят себя улучшить, и эта мания, оставшись без контроля, способна перейти все границы. Может ли быть здоровым общество, где разрыв в физических возможностях людей становится все больше? А если добавить к этому страшную эпидемию болезни, способной прервать вашу жизнь всего за пару дней?

«maNika» – третья арка возможного 2029 года от мастера прозы завтрашнего дня Вадима Панова.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Куприн Александр

Бенефициант

Насколько мне известно, в Киеве нет ни одного специально игорного дома. В этом отношении, несмотря на свою американскую внешность, праматерь русских городов далеко отстала от Петербурга, Москвы и даже Одессы. Впрочем, старожилы рассказывают, что когда-то на Соломинке был целой компанией, во главе с каким-то отставным ротмистром, основан игорный притон. Однако это солидное учреждение недолго продолжало свои операции, потому что своевременно было разрушено полицией.

А.И.КУПРИН

Будущая Патти

Ее можно встретить на Крещатике, часа в три-четыре пополудни, когда торопливой походкой, с озабоченным видом и с кожаным портфелем "Musique" под мышкой, она возвращается из музыкального училища. "Да, тоже, поди, не легко дается известность этим будущим Патти",- думает, глядя на нее, встречный обыватель.

Артистическая карьера будущей Патти начинается с того, что, при наличности маленького "домашнего" сопрано и небольшого музыкального слуха, она довольно мило мурлыкает в своем кругу: "Si tu m'aimais" и "Biют вiтры", - в тот час между вечерним чаем и партией винта, когда гости более всего щедры на поощрения маленьким "семейным" талантам.

Александр Иванович Куприн

Четверо нищих

Во всех кабачках и ресторанах Парижа можно спросить на десерт лесные орехи, миндаль, изюм и вяленые фиги. Надо только сказать гарсону: дайте мне "нищих", и вам подадут аккуратную бумажную коробочку, в которую заключены все эти четыре сорта заедок, столь любимых когда-то и у нас, в бывшей богатой торговой тысячеглавой Москве.

Париж, в своей беготне и суетливости, нетерпеливо сокращает слова и фразы: метрополитен - метро, бульвар С.-Мишель - Буль-Миш, бифштекс а ля Шатобриан шато, кальвадос - кальва. Так и вместо старинного "dessert des quatresе mendiants" он бросает кратко "mendiants!". Однако лет девять назад я еще заставал на коробочках, содержащих это простое и вкусное лакомство, полную надпись. Теперь ее больше не увидишь.

А. Куприн

Демир-Кая

Восточная легенда

(1906)

Ветер упал. Может быть, сегодня нам придется ночевать в море. До берега тридцать верст. Двухмачтовая фелюга лениво покачивается с боку на бок. Мокрые паруса висят.

Белый туман плотно окружил судно. Не видно ни звезд, ни неба, ни моря, ни ночи.

Огня мы не зажигаем.

Сеид-Аблы, старый, грязный и босой капитан фелюги, тихим, важным, глубоким голосом рассказывает древнюю историю, которой я верю от всего сердца. Верю потому, что ночь так странно молчалива, потому, что под нами спит невидимое море, и мы, окутанные туманом, плывем медленно в белых густых облаках.