Лиза Маякина

Александр Каменецкий

ЛИЗА МАЯКИНА

"Всю ночь во сне я что-то знал такое вот лихое,

Что никак не вспомнить ни мне, ни тебе..."

Егор Летов

За несколько минут до того, как Лиза окончательно проснулась, она вспомнила нечто очень важное -- настолько важное, что просыпаться не хотелось вовсе. Она купалась в полудреме; вокруг кружили желтые облака, внезапно сменявшиеся отчего-то американскими горками, -- однажды, когда Лиза была еще совсем маленькой, родители водили ее в чешский луна-парк, и Лиза с восхищением и ужасом скользила вверх-вниз, отчасти приближаясь к невесомости. Между тем, это самое, важное, сопровождало Лизу как ангел-хранитель или, еще лучше, -- как нечто само собой разумеющееся, настолько очевидное и прекрасное, что забывать о нем попросту не было никакого резона. Однако именно в тот ослепительный миг, когда Лиза была уже на полпути к совершенному пониманию сущности своего знания, запищал будильник, неопровержимо заявляя о начале нового дня и, одновременно, прекращении всяческих иллюзий. Когда Лиза проснулась, она едва не плакала: настолько ясным и окончательным было знание, которое она ухитрилась полностью забыть с первыми гудками трехрублевого китайского приспособления.

Другие книги автора Александр Маркович Каменецкий

Александр Каменецкий

ЧАСЫ

Рассказ

(Фантастика)

Они думают, я буду пить их поганый отвар... Шиш! Лучше сдохну. Ведь я и так умру этой невыносимой весной, не дотяну до лета... Чего они, интересно, намешали в свое варево? Иногда рот им полощу - десны меньше болят. Налились как, разбухли... Зубы языком тронешь - шатаются, как пьяные. Скоро начнут выпадать.

Цинга, что вы хотите... Мне в детстве такие кошмары снились: зубы шатаются.

Александр Каменецкий

КАНАТКА

В целом система представляет собой скрытое от постороннего наблюдателя колесо (вал, ротор), влекущее по замкнутому контуру череду дребезжащих металлических вагонов. Как правило, вагоны прикреплены к стальному тросу, его еще называют канатом, -отсюда и название. Впрочем, семейство канатных достаточно разнообразно как в техническом смысле, так и в смысле назначения. По сути, конечно, это назначение (функция, миссия) ничего не меняет, хотя зачастую сказывается на устройстве вагонов и стоимости проезда.

Александр Каменецкий

ИЛЬЯ АРТЕМЬЕВ

Как-то раз мы выпивали с приятелем-филологом, и после очередных ста грамм он поднял на меня затуманенный взор и спросил:

-- А ты читал Артемьева?

По неграмотности своей я не нашелся что ответить и честно признался:

-- Не-а. А кто это?

-- Ну ты даешь! -- изумился филолог. -- И как живет на свете такой человек?

Мы приняли еще по сто.

-- И чего он там написал, твой Артемьев? -- спросил я.

Александр Каменецкий

МАТЕМАТИКА

В последнее время у Ильи Ильича открылась поразительная и совершенно необъяснимая в его теперишнем положении способность к сложным математическим подсчетам. Сестра так и говорила ему: "Вам, Илья Ильич, в каком-нибудь банке сейчас цены бы не было", на что он скорбно, но с затаенной гордостью неизменно отвечал: "Года мои не те, Ниночка". Кстати, о годах. Именно эта тема занимала Илью Ильича все сегодняшнее утро.

Александр Каменецкий

Соединенные штаты америки как объект психотерапии

"Человек с психическими нарушениями по сути дела

открыто ведет войну в самом себе и не сдается...

Бред и галлюцинанции - прямой результат такой войны,

стрессов и попыток их победить, не утратив при этом своей личности...

Шизофреники - люди, которые патологически обречены жить

согласно своему видению мира. ...Герои или преступники,

Александр Каменецкий

СВЕЧА

Людочкино утро началось с неприятностей. Во-первых, противно ныл правый бок, и это был придаток. Во-вторых, скисло молоко из пакета, которое Людочка купила вчера вечером; очень интересно, когда оно успело скиснуть, если на дворе минус десять. Эти две неприятности означали, что сегодня работа не заладится, стало быть, следует ожидать неприятностей новых. Людочка достала из холодильника свечку "вагилака", погрела ее дыханием и с большой неохотой заправила куда следует, затем полежала минут десять, пытаясь собрать остатки дремоты, однако подумав о скисшем молоке и о том, что останется без завтрака (с утра Людочка привыкла есть мюсли с горячим молоком), горестно вздохнула и принялась звонить по телефону.

День начинался явно неудачно. Когда молодой, но весьма преуспевающий бизнесмен Вадим Покровский сумел, наконец, разлепить глаза, над Москвой уже вовсю сияло солнце, а где-то совсем рядом заливался настойчивой трелью дверной звонок. «Кого же это принесло так рано?» — подумал Вадим. Морщась от противного вкуса во рту и с трудом поднимая голову от подушки, он потянулся за часами. Стрелки золотого «Роллекса» неумолимо показывали 11. Значит, действительно, уже пора. От разминки на тренажере и утренней пробежки по парку опять придется отказаться. Ворча и чертыхаясь, Вадим поднялся с низкой широкой арабской кровати с дурацкими резными спинками и поплелся открывать.

Александр Каменецкий

Двадцать рассказов

МАШИНА

- Алё, есть тут кто-нибудь?

Приезжий облизнул сухие губы, сплюнул несколько приставших песчинок и с отвращением глянул кругом себя. Безутешно любовались друг другом дешевые водки нескольких сортов - все паленые, решил он.

- Алё!

Пахло пылью, разогретой доской и несло из подсобки малосольными огурцами - фирменной закуской горячего августа в средних широтах. Приезжий вытер ладонь о джинсы и громко похлопал по прилавку. Большие счеты с блестящими потными костяшками вздрогнули и сами собой неприятно пошевелились. Дурным голосом, лениво и злобно, забрехала где-то собака. Приезжий подошел к окну, отодвинул рваную внизу занавеску с петухами и, отчаявшись, выглянул наружу. В центре площади не отбрасывал тени гипсовый памятник. Солнце остановилось в зените против макушки доисторического Вождя и сосредоточенно выжигало деревню. Напряженные контуры предметов дрожали и расплывались в воздухе, так что о простой бутылке водки, мусорном ведре или радиоприемнике можно было подумать все что угодно. Приезжий освежил юную плешь прохладной гигиенической салфеткой. Он трудно дышал и вполголоса ругался матом. Гнилым апельсином пахла ароматизированная салфетка Kleenex.

Популярные книги в жанре Современная проза

Оскар Малвуазен был незаурядным художником. Собратья по цеху презирали его потому, что он заработал много денег, продавая инсектициды. А отец ругал его, ибо вместо того, чтобы посвятить себя коммерции инсектицидов, он впустую тратил половину своей жизни, марая холст. Действительно, Оскар Малвуазен больше интересовался живописью, нежели уничтожением вредной тли. После смерти отца он пригласил опытных управляющих, а сам удалился от дела, чтобы душой и телом предаться своей отчаянной страсти. Он выбрал убежищем средиземноморскую малонаселенную деревеньку Терра-ле-Фло, вросшую в обрыв с узкой песчаной полосой, которая приглушала игру волн. На местности возвышались две полуразрушенные римские башни. Малвуазен приобрел этот участок, приказал снести башни, а архитектор умело использовал обломки, чтобы воздвигнуть новое строение.

На ширме «Весна» нарисованы: молодой месяц посреди неба; тростник на берегу реки, колеблемый ветром; и еще — бродячий монах. Он сидит у ствола плакучей ивы, смотрит на месяц и, бренча по струнам бивы[1], орет хриплым голосом песню. Глаза монаха зажмурены, и он не видит голубого света, заливающего широкую долину. Запыленные ноги прочно упираются в землю, ощущая под собою весь Божий мир, всю вечность творения и безграничность пространства. Звучный перебор струн торопит весну и проникает в самую душу мальчика, сидящего рядом с ширмой и кутающегося в старенькое одеяло.Душа у мальчика еще совсем хрупкая, как первый росток бамбука.

Откуда мне было знать, что всякое упоминание о самоубийстве в присутствии когорты врачей, совершавших пятничный обход, чревато не только потерей пропуска на выход в город по выходным, но и возможности справлять малую нужду без присмотра? Мысль о том, чтобы покончить с собой, впервые завладела мной лет в десять-одиннадцать-двенадцать, если не раньше, и с тех пор я настолько с ней свыкся, что всякого рода «суицидальные мечты» (как выражаются в здешнем учреждении) стали своеобразной колыбельной — убаюкивают. Конечно, зря я сказал своему лечащему, что не засыпаю по ночам, пока не улягусь навзничь и не натяну одеяло на голову, представляя, будто задвигаю крышку гроба. Но так хотелось быть честным и точным, заслужить репутацию образцово-показательного пациента. За то и поплатился: угодил в группу повышенного риска, где ко мне приставили невозмутимого крепыша из бывших спортсменов, который начал с того, что по-отечески похлопал меня по плечу и сказал: «Не боись!» — дескать, он и сам сценарист, пусть и не такой успешный и богатый, как я, но все же. Потом выяснилось, что его зовут Боб и что он пошел в санитары, чтобы набрать материал для сценария. Мне-то, наоборот, хотелось хотя бы в психушке забыть про кино, но с появлением Боба я только и думал: «Это годится для сценария? Или то? А может, и то, и это?» Он следовал за мной по пятам, держась на расстоянии двух-трех коротких шагов, скользил на подошвах больничных туфель так плавно, что мог бы сойти за тень, кабы не тревожное шарканье, казавшееся таким же оглушительным, как, наверное, оглушителен для муравья шорох оседающей пыли.

Герои сборника рассказов известного швейцарского писателя Петера Штамма — странники. Участник автошоу Генри ездит с труппой артистов и мечтает встретить необыкновенную девушку. Эрик отправляется на работу в Латвию. А Регина, после смерти мужа оставшись одна в большом доме, путешествует по Австралии с помощью компьютера. И все они постоянно пребывают в ожидании. Ждут поезда, или любви, или возвращения соседки, чей сад цветет не переставая.

Долгожданная «Весна» от Павла Пепперштейна — продолжение линии «психоделического реализма», ставшего фирменным литературным приемом автора «Военных рассказов», «Свастики и Пентагона» и соавтора легендарной «Мифогенной любви каст».

Повесть о провинциалке.

Летним воскресным утром, ранним-ранним утром, приехали они в старый город. На узкой площадке — на месте прежнего голубиного рынка — стояло несколько машин. Их лаковая поверхность была покрыта бархатистым налетом росы, и они выглядели совсем как заиндевевшие яблоки или груши в саду.

Мужчина с уже наметившимся брюшком взялся за бампер своей небольшой машины, поднял ее и повернул так, чтобы можно было въехать на свободное место на стоянке. Да, он поднял машину, хотя его жена оставалась внутри и с испугом, но и с восхищением смотрела на него. Он хотел произвести впечатление и увидел, что ему это, пожалуй, удалось. Было раннее утро, солнце над городом еще не взошло. Он чувствовал себя бодрым, сильным и способным на многое.

Так же безоговорочно, как поэтам, я верю ученым, ибо постиг, что в каждом истинном поэте скрывается ученый, а в каждом истинном ученом — поэт. И каждый истинный ученый знает, что его гипотезы суть смутные поэтические предчувствия, а каждый истинный поэт — что его смутные предчувствия — недоказанные гипотезы. Но ни тот, ни другой не дают сбить себя с толку и, весьма возможно, считают себя полярными противоположностями.

Я видел пьесу, ей было пятнадцать лет от роду, и я сам написал ее. Передо мной разостлали мою старую, сброшенную кожу. Вещью в себе лежала передо мной сброшенная кожа мыслей и слов, и мне не было до нее никакого дела. Ибо я хожу облаченный в новую кожу новых мыслей, и эти мысли я тоже облекаю в слова и в один прекрасный день надеюсь сбросить и эту кожу.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Александр Каменецкий

Поздние человеколюбцы

Всякое сравнение хромает. Особенно если сравниваются вещи, традиционно, согласно общественному договору (сговору) приписанные к различным полюсам той или иной условной вселенной, в данном случае вселенной литературы. Жернова общественного мнения, повешенные на шею писателям, всегда, как и любые жернова, тянут только в одном направлении - ко дну. Русская литература богата такими "утопленниками". Как правило, причина казни достаточно банальна: несвоевременный либо слишком изобильный талант, вызывающий в читателе состояние, которое можно обобщенно интерпретировать как панику. Сюда включены, среди прочих, испуг, восторг, тяжкое непонимание и, разумеется, необходимость тотчас прибегнуть к упомянутому выше хромому сравнению для надежного успокоения разволновавшейся души. Обычно также вопли обреченных на казнь водой созвучны мнению бурлящей читательской массы, ибо любое резкое возражение в подобной ситуации звучало бы несколько странно, заметно отразившись на тиражах, гонорарах и прочих радостях, сопутствующих умерщвлению живой плоти. Что же касается критиков, то они тоже горазды тянуть книзу большой палец, хотя некоторые из них метафорическому утоплению приговоренного предпочли бы, скажем, вполне реальное публичное аутодафе.

Александр Каменецкий

Выродок

Жил недолго, умер страшно. Явился на свет в Богом забытом, его одним именем и известном селе на задворках Империи. Вскормлен очаровательным вульгарным диалектом, которым покорил имперскую столицу. Любил писать, стоя за конторкой, притопывая. Двадцать лет прожил в Риме, где синее небо Италии, где тепло, где Колизей, пицца, море вина и чернобровые горячие девки. Написал за это время книгу о мертвых душах, где если и есть положительный герой, то это смех сквозь невидимые миру слезы. Распят в хрестоматиях, обсосан, как кость. Больше всего на свете боялся быть похороненным заживо. Был. Говорят, царапал ногтями атласную обивку дорогого гроба. До дыр, до заноз. Присутствующий - улицей - в любом приличном городе. Адресат письма, за чтение которого полтора века назад могли упечь за решетку. Обладатель самой странной в пантеоне отечественной словесности прически. Шлейф сомнительных слухов: мол, чой-то чуял и знался с нечистым: "видел чорта". Несостоявшийся отец русской литературы. Бесплодное семя, трагический финал. Гоголь.

Каменев Анатолий Иванович

Армия сильна полковниками...

или На чьих плечах можно поднять армию РФ

"В армии полки хороши будут от полковников, а не от уставов, как бы быть им должно". Эти слова сказаны признанным авторитетом в военном деле генерал-фельдмаршалом П.А. Румянцевым. В этом отношении особенно примечательны его "Инструкция полковничья полку пехотному"{1} (1764) и таковая же полку конному (1766).

Попытаемся выяснить причину такой постановки вопроса и правомерность данного суждения для сегодняшнего дня.

Каменев Анатолий Иванович

Офицерский вопрос в России:

история и современность

То, что произошло с офицерским корпусом в России в 1917-1918 гг. весьма трагично: служилый класс, верой и правдой защищавший интересы Отечества оказался разбитым, деморализованным, потерявшим опору в стране и внутренний духовный стержень в самом себе.

Офицерство лишилось поддержки правительства, да и само правительство вольно или невольно развязало руки подлым силам для атаки на офицерский корпус. Офицеров втянули в непримиримый конфликт с солдатами и матросами и тем самым были подорваны основы единоначалия, власть над рядовой массой. Масса вышла из повиновения, стала неуправляемой, агрессивной.