Лицо

Лицо — это нос, глаза, губы и уши. Хотя нет, глаза, нос, губы и уши. А впрочем, еще можно добавить волосы, щеки и подбородок. И тогда получится то, что я называю лицом. Лицо находится от меня на некотором расстоянии, и я могу оценить каждый его элемент. Могу наслаждаться видом носа, а могу позволить себе побаловаться рассматриванием ушей. Ибо у меня много времени, а лицо пока неподвижно. Более всего мне нравятся губы, ярко красные, влажные, зовущие к поцелую. Иногда они открываются, но сейчас не совершают не единого движения. Это заставляет меня перевести взгляд на глаза. Глаза, разумеется, закрыты. Обидно. Я люблю смотреть в раскрытые глаза. В широко раскрытые глаза. Приходится сосредоточиться на ушах. Через минуту создается ощущение, что уши сосредоточены на мне. Меня передергивает от этого чувства. Про подбородок и волосы даже и говорить не хочу. А что тут говорить? Пусть лучше они меня обсуждают. Время спустя лицо начинает просыпаться. Глаза открываются, губы двигаются, уши начинают прислушиваться. И тут я вспоминаю про лоб! Как я мог про него забыть? Ведь лоб — это, черт возьми, тоже лицо. Точнее элемент лица. Причем довольно важный. Или влажный? Влажный от пота, но важный для меня.

Рекомендуем почитать

Долгое время мне снилась огромная огненная голова. Она открывала зубастую пасть и пыталась меня проглотить. Сон был настолько реальным, что я начал бояться спать. По правде сказать, я вообще перестал это делать. Ложился в кровать и не смел сомкнуть глаз. Просто лежал и тупо таращился в потолок. Я продержался без сна целых пять дней. Скажу честно, это далось мне с большим трудом. Под глазами у меня возникли большущие синие круги, руки стали трястись, а кофе был признан любимым напитком. Не выдержав столь долгой нервотрепки, я решил посетить психиатра. Однако психиатр сказал мне, что все это чушь, и один и тот же сон не может сниться так часто, я не иначе как привираю. Разозленный я вернулся домой и лег спать. Каково же было мое удивление, когда голова в моем сне не появилась. Я отлично выспался, выпил чай, съел завтрак и впервые за долгое время сходил на работу. На следующую ночь голова ко мне снова не явилась. И так продолжалось целую неделю. Постепенно моя жизнь наладилась, нервы пришли в норму, я стал бодр и весел. И тогда мне в голову забежала мысль, пойти и навестить психиатра, а заодно и поблагодарить его за помощь. По дороге я купил ему в подарок коробку шоколадных конфет. Ведь давно всем известно, что врачи очень любят есть доставшиеся им на халяву конфеты. Добравшись до психиатра, я постучался к нему в кабинет и увидел… о ужас! Под глазами у него были большущие синие круги, руки тряслись, а из зажатого в них стаканчика на пол проливался дымящийся кофе.

По всем правилам жанра повествование мое должно начинаться сугубо с матерных слов, ими же продолжаться и, разумеется, заканчиваться. Однако исходя из тех соображений, что самому мне претит матерная речь, я сделаю над собой усилие и постараюсь сдержаться.

Причин ругаться у меня немало — я обломался уже в пятый раз. На сей раз со Спящей Красавицей. Поцеловал ее, а она не проснулась. Я снова поцеловал, а она опять не проснулась. Тогда я начал неистово целовать ее волосы, лицо, шею, а она, не просыпаясь, влепила мне такую пощечину, что я едва устоял на ногах. Через минуту королевская стража вышвырнула меня вон из дворца и я в который уже раз поплелся восвояси.

Когда хирург взял книгу в руки, она еще дышала и пела своим, особенным голосом. В ней настолько сильно звучали индивидуальные авторские нотки, что хирург недовольно поморщился. Предстоял долгий и кропотливый труд по ампутации авторской индивидуальности и покраске книги в серый цвет. Рядом стоял нервный, истощенный и, слава Гиппократу, зависимый от решения хирурга автор.

— Ну что? — спросил автор.

— Придется хорошенько поработать скальпелем. Вы явно отнеслись к своей работе без достаточного усердия. Нужно будет выдернуть авторскую пунктуацию, ампутировать авторские неологизмы, подогнать при помощи щипчиков под стандарт авторскую стилистику. В общем, вечно вы, писатели, перекладываете свой труд на хрупкие плечи книжного хирурга.

Я стоял между двух дорог. Первая была давно уже мне знакома и много раз хожена. Вторая манила своей новизной, но была сплошь в камнях и всем своим видом демонстрировала долгий и трудный путь. Я никак не мог решиться по какой дороге мне пойти. И тут в голове у меня возник прекрасный внутренний голос.

Он спросил меня:

— Пойдешь по старой? Это вернее. Ты ее знаешь. От нее нельзя ожидать ничего плохого.

Я не ответил.

— Пойдешь по новой? — спросил он. — Но она ведь уже кажется, дала тебе понять своими камешками, что очень непроста для похода.

Прежде чем ты дочитываешь эту фразу до конца, я бью тебя тупым предметом в затылок. Потом немного нагибаюсь и наношу тебе сильный удар в правый висок. Пойми меня правильно, я ничего не имею против тебя лично, но мне не нравится, когда без спросу читают написанные мной предложения. Откуда мне знать, что после прочтения ты не объявишь меня психически нездоровым субъектом? Откуда мне знать, что ты будешь достаточно прилежно читать, чтобы понять смысл написанного, и не обвинишь меня в том, что я пишу ерунду? Именно поэтому мне приходится быть с тобой осторожным и поступать подобным образом. Так что, как видишь я, как уже было сказано, не имею ничего против конкретно тебя. Даже, наоборот, готов поспорить, что мы бы вполне могли с тобой подружиться, я мог бы принести тебе на пробу бокал восхитительного красного вина, прячущегося в моем чулане, спросить твое мнение о политическом положении в стране, но теперь ты лежишь здесь с разбитым затылком, и всего этого мне уже не сделать. А все оттого, что другие уже успели скомпрометировать тебя в моих глазах, успели создать тебе репутацию недостаточно внимательного наблюдателя и язвительного человека. Ты начинаешь кашлять, и я почему-то проникаюсь к тебе сильной нежностью. Почти такой, с какой женщины любят котят и ненавидят мужчин. Мне приятно, что ты недостаточно логично мыслишь после ударов и не в состоянии опровергнуть или посмеяться над моим заявлением, даже если оно само себя опровергает и не соответствует простейшим смысловым законам. Мне даже хочется обнять тебя и сделать своей частью. Но тихо… кажется, я снова начинаю слышать шум…

Сегодня утром я нечаянно проглотил горсть тумана. Туман плыл по улице, и я дышал им так же, как и все остальные прохожие, но вдруг почувствовал, что проглотил его. Жестким комом он прошелся по моему горлу, а потом растекся по телу. Вначале я не видел в этом ничего страшного и даже почти не обратил на него внимания, однако вскоре он поднялся к голове и захватил мой мозг. Мысли мои стали путаными, движения нескоординированными, речь сбивчивой. Ко всему прочему спустя пять минут после того, как мы с тобой встретились, я подпустил тумана в наши отношения, и ты ушла в слезах и непонимании. Я же поплелся домой, чувствуя, что туман завладел мной целиком. Лица прохожих казались мне расплывшимися пятнами. Долгое время я пытался сосредоточить на них свой взгляд, но потом смирился с поражением и отказался от этой затеи. Туман постоянно двигался внутри меня, переползая из головы в другие заповедные зоны. Когда он опустился в сердце, я почувствовал непреодолимую скуку. Безумную усталость от всех житейских проблем и духовных поисков. Скука была настолько сильной, что я даже зевнул. Тогда туман переместился в ноги, и те сразу же стали будто ватные. Не желая нормально идти, они начали подгибаться подо мной, требуя немедленного отдыха. Однако я не мог им его позволить, так как все еще торопился домой и потому насильно погнал их вперед. Ноги шли без желания. Процесс ходьбы превратился в настоящую пытку. И я уже было, хотел остановиться, как вдруг туман снова вернулся в голову, и ноги пошли быстрее. Впрочем, смысла в их быстроте уже не было, так как я совершенно забыл, куда собирался, и с трудом теперь соображал, где именно нахожусь. Туман полностью подчинил меня себе. Он прыгал из одной части моего тела в другую и тут же поражал ее собой, тут же растекался вязким дымом и замедлял любую деятельность. Когда туман опять опустился в ноги, я понял, что от него нужно избавляться, и потому активно начал пытаться его выплюнуть. Но у меня ничего не получилось. Туман накрепко засел в моем теле. С тоскою и скукой я замедленным шагом двинулся домой, с трудом соображая, что именно делаю.

Сводит с ума Инь-Ян. Всматриваюсь в этот символ и чувствую, что теряю рассудок. Начинают мерещиться кусающие друг друга за хвост рыбы. Они носятся по кругу и меняют цвет. С белого на черный. А потом с черного на белый. Я запускаю ладонь в тайный знак, но не вылавливаю ничего, кроме старого дырявого ботинка. Вот тебе и раз! На экране телевизора показывают обнаженную девушку. Ее движения плавны и грациозны. Изображение подрагивает, и девушка ежесекундно меняет цвет. С белого на черный. А потом… потом я беру стакан виски и зачем-то разбиваю его об пол. Мне почему-то кажется, что я поступаю правильно. Осколки ложатся на пол в виде символа Инь-Ян. Виски превращается в красное вино и стекает со стекол алой кровью. Девушка на экране начинает мне подмигивать. Правым глазом. Я начинаю подмигивать ей левым. Впрочем, не то чтобы начинаю… разумнее было бы сказать, что он сам начинает. А если уж совсем честно, то он просто дергается. Кровь-вино растекается по полу, его становится гораздо больше, чем было в стакане. Еще чуть-чуть, и оно затопит соседей. Я молча улыбаюсь своей теледевушке. Спустя секунду она сходит с экрана и ложится на стол. Я наклоняюсь к ней, совершенно одурманенный, желая поцеловать, но… поздно. Она превращается в татуировку у меня на руке. В гибкую и сексуальную туземку, запечатленную у меня на кисти неизвестным художником. Когда я начинаю шевелить пальцами, она танцует. Прямо посередине ее грудей проходит моя синяя венка. В вене бежит красное вино из разбитого стакана, в котором был виски. Я открываю ее, и наливаю еще один стакан. Размешиваю в нем пепел своих врагов. Закрываю глаза и медленно постигаю таинство смерти. Мне видится, как по синей реке плывет лодка, сделанная из лезвий для бритья. На лодке плывет моя теледевушка. Время от времени она танцует. В такие моменты мне хочется стать художником, чтобы запечатлеть ее танец на холсте навсегда. Однако она кричит мне: «Не стоит, ведь холст не вечен!». И я соглашаюсь с ней, отбрасывая в сторону так и не взятые в руки краски. Краски летят в воздухе, переливаясь всеми цветами радуги. Больше всего мне нравится зеленый. Цвет травы. А тебе синий — цвет неба. Но кроме красного цвета заката нам, по всей видимости, ничего не светит. Ты хлопаешь в ладони, и в дверь врывается ночь. В черном плаще, на вороном коне, она разбрасывает вокруг нас угольки тьмы. Конь топчется на месте, цокая копытами. Еще секунда и я готов буду поклясться, что это вовсе не он цокает, а капает вино из моей вены, либо на худой конец, вода из крана. Ты снисходительно улыбаешься. В тот же миг появляется солнце. Круглое, как арбуз, оно вкатывается к нам в окно. У нашего солнца почему-то черные крылья. Недовольный этим фактом я гоню его прочь. Тяжело переваливаясь на своих маленьких кривых лапах, оно уходит через балкон. Мы отказываемся его провожать. Ты говоришь, что ты женщина и поэтому никогда не сможешь быть доброй. Только требовательной. Я пропускаю твою болтовню мимо ушей. Гораздо интереснее наблюдать за тем, как стоящая на четвереньках весна старается вылакать пролитый на пол виски. Двигает своим шершавым языком из стороны в сторону. Мне не удается сдержать улыбку. Очень хочется петь. Что-нибудь веселое и оптимистичное. Танцовщица на моей руке снова начинает подмигивать. Я пугаюсь. Если так пойдет и дальше, она снова вернется на телеэкран. И мне придется писать ей письма хмурыми дождливыми вечерами. Б-р-р-р… какая же ты все-таки ревнивая! Ненавидишь мою танцовщицу. Всякий раз после занятий любовью стремишься стереть ее ластиком. Но сейчас речь не о том. Сейчас речь о шахматах. Ты сидишь в темной комнате и объявляешь сама себе мат. Со всех сторон стекаются принцы и признаются тебе в любви. Но ты монотонно талдычишь им одно и то же «мат». Как только тебе не скучно? Я отворачиваюсь и гляжу на спорхнувшую с моей правой кисти танцовщицу. Она подбегает ко мне и нежно целует меня в губы. Я оставляю у нее на шее фиолетовый засос. Спустя секунду символ Инь-Ян отпускает меня. Я стою в комнате полной книг и амулетов. Кроме меня тут никого нет. Сводит с ума. Инь-Ян.

Она стояла от него так далеко, что он ее даже не видел. Лишь чувствовал тем отростком, который бился у него в груди. Очень часто она звала его. Ее голос был настолько звонок, что проникал за каменные стены, отгораживающие их друг от друга. Стены были очень крепки и не поддавались, как бы он ни пробовал их сломать. Иногда она переставала его звать, и тогда отросток в груди бился еще сильнее. Ему хотелось во что бы то ни стало пробиться к ней и сделаться ей ближе. И вот однажды он отыскал молот и начал ломать стены. Дело это было трудное, пот заливал глаза, руки болели, ноги заваливало камнями. Однако она усиленно его звала, и, преодолевая боль, он продолжал двигаться дальше. Наконец ему удалось разбить последнюю каменную дверь, за которой он увидел ее. Она стояла за прозрачной стеклянной дверцей и улыбалась. Он взмахнул молотом, но как ни странно молот разлетелся на части. По непонятной причине стекло оказалось крепче камня. Тогда он недоуменно взглянул на нее и заметил, что в руках она держит ключ. Чтобы впустить его, ей достаточно было лишь повернуть ключ в скважине, однако она не стала этого делать. Он разбил двадцать три двери из камня, но все это было бессмысленно, так как она не хотела открыть одну стеклянную. Он смотрел на нее и не смел оторвать взгляд. На лице ее играла улыбка.

Другие книги автора Алексей Викторович Зайцев

Меня зовут Максим Орлов, мне двадцать три года, рост метр восемьдесят, вес восемьдесят килограмм, волосы русые, глаза голубые, я являюсь студентом университета и завтра у меня защита диплома и это все, что вкратце я могу о себе рассказать. Через неделю у меня выпускной в университете и скорее всего я пойду в армию, так как косить не собираюсь. Но самое главное забыл сказать – я странник и сейчас нахожусь там, где простому смертному не бывать, я в открытом космосе. При этом на мне нет ни скафандра, ни другого защитного устройства. Вам наверное интересно знать, кто такие странники и как я попал в космос, моя история начинается…

Главный герой — студент ВУЗа по прозвищу Отец, дожидается в студенческом общежитии своего родного брата, который должен приехать навестить своего близнеца. От своего однокурсника Отец узнает, что по дороге брат разбился, столкнувшись с одинокой сосной, стоящей неподалеку от дороги. С его слов на месте аварии не было обнаружено ни тела брата, ни крови, ни следов его присутствия. Отец решает посетить злосчастное место и узнать подробности происшествия. Он отправляется со своим однокурсником в Кичигинский бор, где разбился брат, на место аварии. Осмотрев останки машины, разбитой от столкновения с сосной, Отец решает осмотреть бор в надежде найти там брата, который по его предположению мог в состоянии аффекта выйти из машины и углубиться в лес. Убедившись, что в прилегающем лесном массиве брата нет, Отец решает осмотреть и чащу. Зайдя далеко в бор, Отец теряет направление и пытается выйти из леса, но… оказывается в далеком будущем. Он знакомится с виртуальным обитателем будущего, которого зовут Басмач. Басмач поясняет, что Отца похитили из тихого двадцать первого века, потому что неведомая цивилизация Инвизов посылает код его ДНК из параллельного мира через некую точку прохода, которая находится в глубоком космосе. Ученые будущего решают, что Отец сможет пояснить свою причастность к неведомым Инвизам и поможет им в установлении контакта с ними.

Сегодня утром у меня возникло ощущение, что помимо меня в комнате кто-то есть. Проснувшись, я открыл глаза и тут же уловил каким-то шестым чувством легчайшее колебание в воздухе. Я быстро огляделся по сторонам, но никого не увидел. Списав сие видение на игры невыспавшегося разума, я отправился на кухню варить кофе. Однако спустя несколько минут снова столкнулся с этим странным чувством, будто бы кто-то стоит у меня за спиной и буравит меня взглядом. Я резко обернулся, но никого не увидел. Чуть позже, уже за питьем приготовленного кофе, я почувствовал невидимку совсем рядом и чуть было не выронил чашку из рук. Где-то около меня определенно шастало какое-то невидимое существо. Поставив чашку на стол, я обошел всю квартиру, тщательно ее осматривая. Но никого так и не увидел. Не придумав ничего лучше, я отправился на улицу. Мне нужно было привести свои мысли в порядок.

Третий день подряд тебе снится болото. Ты подходишь к самому краешку спасительного берега и падаешь вниз. Медленно соскальзываешь в трясину и чувствуешь, как она тебя пожирает.

Чувствуешь, как со всех сторон на маленьких бледных ножках сбегаются противные поганки и начинают делить между собой твое неразложившееся еще тело. Устроившись рядышком не то на ветке, не то на ржавом серпе луны, я курю сигару и выпускаю в воздух красные колечки дыма. Пролетая мимо тебя, они покрываются кровью. Отдельные капельки попадают на бледные поганки, и те превращаются в мухоморы. Сидящая на дереве птица наблюдает за тобой крайне пристальным взглядом. Тебе даже кажется, будто она хочет насладиться тем моментом, когда болотная жижа прорвет твои губы и начнет заполнять собой горло. От предчувствия этого момента тебя передергивает. Ты предпринимаешь отчаянные попытки выбраться из трясины, но все они ни к чему не приводят. Болото поглотило тебя почти полностью. И вот уже, чувствуя скорое приближение последнего кашля, ты начинаешь вспоминать посещавших твою жизнь людей. Но меня ты совсем не помнишь. Я давно позаботился о том, чтобы забрать свой зонтик с вешалки в гардеробе твоей памяти. Насладившись зрелищем, птица улетает. Дерево остается пустым. Ветер срывает с него последние сухие листочки. Ты смотришь на меня умоляющим взглядом. Ты хочешь, чтобы я, как и в первые твои два сна, спрыгнул вниз, взял длинную соломинку-тростинку и выпил через нее все болото, освобождая тебя из его пут. Но мне осточертела эта игра. У меня в желудке бурлят фонтаны. Я спрыгиваю вниз и ухожу как можно дальше. Ты остаешься одна. А впрочем… ты остаешься с надеждой… с надеждой заманить кого-то еще. Кого-то, кто так же безропотно будет готов иссушать ради тебя болото, в котором погрязла твоя бледная, похожая на поганку душа.

Драконья лапа прихлопнула меня, прежде чем я успел родиться. В первый день своего существования я уже был обычным мокрым местом. Кости мои были сломаны, сердце пестрело костяным крошевом и плевалось кровавыми струями, насыщенными белком и прочей питательной дрянью. Открыв глаза, я долго смотрел на синий саван неба по которому, уродливо кривляясь, плыло больное гнойно-рыжее солнце. Я морщился, глядя на этот мир, и корчился от боли в желудке. Сперва я думал, что желудок болит от голода, но когда поймал белую мышь со скользкими розовыми лапками, то даже не сумел ее проглотить, значит, голод мой был не так силен. Плед, под которым я лежал, ежедневно пропитывался моей кровью, и я вынужден был писать на нем кривые, козыряющие своей неразгаданностью иероглифы. Когда глаза не удавалось открыть, я представлял себя кротом, ползущим по туннелю, и от этой игры жизнь в мире людей казалась более веселой и безопасной. Ноги мои со временем вросли в землю и стали необычайно сухими, из-за чего мне было ужасно трудно сделать хотя бы шаг, чтобы в ту же секунду не упасть и не разбить себе лицо. Поэтому в то время лицо мое часто кровоточило. В некотором смысле в то время я кровоточил весь. Некоторые балбесы думали, что я лежал в больнице, но это было не так, я не имел к больнице никакого отношения. Мысли мои были чисты ………………………………………… …………………………………………………………………… …………………………………………………………………

О чем вы мечтаете? О мире во всем мире? О чистой и бескорыстной любви? Творческой самореализации? Все ваши мечты мелочны и банальны! Ибо мечтать надо о кожаных штанах! Именно так думал в свои семьдесят восемь лет Афанасий Федорович Бойша. Мечта эта волновала его душу уже не первый год. А если говорить точно, то ровно восемь лет и девять месяцев, с тех самых пор как почтенный ветеран, член Союза писателей, или, проще говоря, Афанасий Федорович Бойша, увидел по телевизору рекламу мотоцикла «Харлей-Дэвидсон». В рекламе этой показывали, как молодой небритый парень проезжает по улице на мотоцикле, хватает за талию, проходящую мимо длинноногую блондинку и сажает ее на свой роскошный мотоцикл возле себя, после чего подобно ветру уносится прочь. Афанасий Федорович видел рекламный ролик всего один раз, но этого ему оказалось достаточно. Достаточно для того, чтобы понять, что ему не нужен ни мотоцикл, ни длинноногая блондинка, а нужны модные кожаные штаны, такие же, как у главного героя ролика. И как только Афанасий Федорович это понял, так сразу же отправился в ближайший магазин одежды. Однако, к своему глубочайшему сожалению, кожаных штанов он там не нашел, видимо, к тому времени их все уже успел выкупить парень из рекламного ролика. Афанасия Федоровича это событие рассердило невероятно.

Однажды меня и моего друга Федора пытались поймать вареные раки. Для этого они бросали в реку наживку и ждали, когда мы на нее клюнем. Наживка была самой разнообразной: импортные автомобили, высокоинтеллектуальные блондинки, модные особняки и даже кубик Рубика. Однако мы с Федором упорно не попадались. Тогда раки придумали куда более подлое занятие — купив в ларьке напротив кипятильник, они опустили его в реку, где мы плавали, и стали ждать, пока мы закипим. Но мы и тут не ударили в грязь лицом. Выкупив у пингвинов из дальнего залива несколько порций мороженого, мы обмазали им кипятильник и простудили его настолько, что он зашелся кашлем, а позже совсем сошел на нет. Что тут началось! У раков глаза из орбит повылазили, панцири полопались, клешни поотваливались! В общем, ужас похлеще, чем в российских новостях! Ну а мы с Федором из реки выплыли, раков из кастрюли повытаскивали, полакомились как следует и отправились спать. А если кто не знает, то раки — это такие покрытые панцирем пресноводные животные… Шучу конечно, всем ведь известно, что никаких раков никогда не было и нет.

Это тот конец, который распадается в моем мозгу. Кислые стены разложений плюются ветвями холодных брызг стали. Игра не окончена, потому что у меня есть ненависть. Это конец, но не для тебя, не для меня, не для нас. Ты умираешь оттого, что… бац!!! И у меня есть голос! Он поет… умирай рано, но весело. Если ты сыграешь мелодию, то я спою песню. Твой конец, мой конец. Люди умерли. Где луна, там и солнце. Они гниют вместе. Пролегая, ползет темный свет. Точка, запятая, скобка, кавычка. Везде ищешь смысл. Он есть, но ты смотришь не верно. Не понимаешь… Говоришь то, что у всех на устах. Мир распался, и в нем нет смысла. Они теперь хотят сдохнуть. Чертовы мерзавцы не найдут теперь смысла. Будут тонкими удочками ловить разумную рыбу в этой мертвой реке. Когда я стану похож на солнце, ты начнешь сдирать с меня кожу. Раз, два, три, у тебя не осталось игрушек. Играй теперь в игры Эрика Бернса. Я побегу за тобой вприпрыжку, чтобы убить тебя. Ты ставишь запятые там, где они не нужны. У меня есть третий глаз, который я выжег красками и гуашью. Время от времени он отражает свет звезд и тайны вселенной. Когда-нибудь ты сможешь его увидеть. Тогда конец заполнит твой разум. Склоняю слова как хочу. Уродую фразы и предложения. Целенаправленно ругаюсь со смыслом. А проклятые мерзавцы привыкли видеть его лишь в связности. Что ж, придется дать им хорошего пинка. Такого, чтобы они улетели, выбив своими рыбьими телами окна, распластавшись безглазыми василисками на обоях твоего искаженного сознания. Мятный запах нераскрытой тайны. Где-то чиркнула спичка, и прошел гуталиновый дождь. Белки по норам, ежики рисуют шаманскими иглами чужие болезни. Из огня ушли образы солнца. Хочется взять его за горло и вырвать кадык. Мне кажется, я становлюсь сентиментальным, когда солнце харкает кровью. Такой чудесный закат, что ты! Я давно не припомню таких радостных птичек, когда они клюют вены, жизнь кажется сказкой. Если хвост не врос еще в землю. Нам мохнато-кусачим очень тяжело оторвать свои ноги-коренья от земли. И что ты в них нашла? Они же тростниковые! Ха, а ты и не знала! Если бы я не любил тебя так сильно, то вырвал бы тебя с корнем из своей души. А так слишком больно… крепко вросла. Вот он Over. Такой безграничный, что хочется плакать. И дрожь бьет словно кувалда. Думал, раз камень, значит живая. Клавиатура сознания. Проклятые мерзавцы притаились и ждут развязки. Цепляются за кусочки фраз в надежде связать его с нами. Однако дым уже кончился, дождь выветрился, луна сменилась закатом. А крем сменился забором. По темному небу идет чужой дом. Дать бы всем разом в загривок. Не намерен плясать под вашу дудку. Что хочу, то и ворочу. Подавитесь своими жанрами и стошните свой пресловутый поток сознания. Разотрите глаза у себя по лицу. Пусть липкие пальцы окажутся водорослями. Иначе я не играю. Еще что? Ишь чего захотели? Семерку вместо вопроса! Каковы ваши замечания? Есть ли здравые предложения? Хотелось бы выслушать! Ну, нет, вы бормочите больной и бессвязный бред, уважаемый! Все мы, что называется с Марса. Твоя гуманоидная душа слишком жуликовата, для того чтобы попасть в рай, но я буду за тебя молиться. Теперь солнечно. Слишком все это красочно. Чувствуешь Over?

Популярные книги в жанре Современная проза

ОТ АВТОРА

Now you’re looking for God in exciting new ways

David Bowie “Lucy Can’t Dance”

Попытка написать художественное произведение во втором лице единственного числа

предпринимается не в первый раз. Сам я узнал о том, что это вообще возможно, благодаря

сборнику работ Бориса Дубина «Слово – письмо – литература», в котором среди прочего

отмечается: «…есть, например, экспериментальный роман Бютора «Изменение», именно так,

1

Скорее всего, Абарбарчук был евреем.

Так я теперь думаю.

Или представителем вымирающей народности.

Сейчас этого уже не проверить, но сомнения остались.

Дюжий, ражий, нос наперевес.

Он появился где-то там, в прошлом, в сорок каком-то послевоенном году: в сапогах-галифе-портянках, с офицерской планшеткой через плечо и с такой чудовищной щетиной на щеках, будто скосили на них по осени яровые и осталась засохшая стерня – жесткая, колкая, густо-несминаемая.

Путешествуя по Америке, Мари и Юнна приехали в Финикс, штат Аризона. В гостинице, где им случилось остановиться, они подружились с веселой горничной Верити, а благодаря ей — познакомились еще с массой разного народа. Зачем им ехать куда-то дальше, недоумевает новая приятельница…

Восемь писем некой Клары Нюгорд. Они написаны разным людям, благодаря чему очень точно характеризуют автора.

На свой юбилей мама выбрала себе подарок: побывать в Барселоне, чтобы понять архитектуру Гауди и пожить на Ривьере вместе со своей дочерью Лидией. Им удалось найти недорогой пансионат, где они занимают «домик исчезнувшего англичанина».

Мастерство - всегда чудо. И все равно каждый раз спрашиваешь себя: откуда взялось? Как возможно такое?...Если имеется ввиду создание упоительного чтения, способного удовлетворить разные вкусы, но автору это удалось.

Иегудит Кацир стоит в ряду лучших прозаиков современного Израиля. Ее произведения неизменно становятся бестселлерами, они переведены на многие языки, а книга «Сухопутные маяки» (1999), две повести из которой вошли в настоящее издание, выходила в Израиле семь раз. Кацир пишет о людях, находящихся на распутье, переживающих серьезный возрастной и духовный кризис. Они пытаются осмыслить свою жизнь и отчаянно ищут выход из тупика. Автор с редкой откровенностью и смелостью описывает самые интимные переживания своих героев.

Впервые в стильном, но при этом демокрократичном издании сборник рассказов Марии Метлицкой разных лет. О счастье, о том, кто и как его понимает, о жизни, которая часто расставляет все по своим местам без нашего участия.

Героини Метлицкой очень хотят быть счастливыми. Но что такое счастье, каждая из них понимает по-своему. Для кого-то это любовь, одна и на всю жизнь. Для других дом – полная чаша или любимая работа.

Но есть такие, для кого счастье – стать настоящей хозяйкой своей судьбы. Не плыть по течению, полагаясь на милость фортуны, а жить так, как считаешь нужным. Самой отвечать за все, что с тобой происходит.

Но как же это непросто! Жизнь то и дело норовит спутать карты и подкинуть очередное препятствие.

Общий тираж книг Марии Метлицкой сегодня приближается к 3 млн, и каждую новинку с нетерпением ждут десятки тысяч читательниц. И это объяснимо – ведь прочитать ее книгу – все равно что поговорить за чашкой чая с близкой подругой, которой можно все-все рассказать и в ответ выслушать искренние слова утешения и поддержки.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Сегодня ты покидаешь мой мир. Мне все еще сложно в это поверить. Я до сих пор надеюсь, что ты передумаешь и останешься здесь навсегда. Но ты тверда как камень и не желаешь менять принятого решения. Сколько времени ты тут провела? За этот срок я стал другим — огромным, как скала, и несгибаемым, как дуб. Мы двигаемся не слишком быстро, но мне кажется будто бы мы летим. Ведь сегодня я провожаю тебя навсегда. Ты легонько сжимаешь в своей ладони мои пальцы, а я с ужасом понимаю, что они дарят мне свое тепло в последний раз. Как бы мне хотелось, чтобы ты осталась в моем мире навечно. Дарила мне радость и жизнелюбие. Пробуждала бы меня своей детской улыбкой от тех мрачных дум, в которых я все время пребываю. Вырвала бы тоску из моей груди с корнем и сожгла ее в своем звонком смехе. Растопила бы лед в моей груди своей нежностью и верной любовью. Но здесь для тебя слишком мрачно. Ты хочешь солнца, а тут каждый день идет дождь. Ты хочешь пения птиц, а здесь каждый день лишь угрюмый ворон каркает свою мрачную колыбельную. Ты желаешь слышать шелест зеленой листвы, но лишь шум трухи опадающей с голых обезображенных стволов, может раздаться в этих местах. Мы непохожи, как луна и солнце, непохожи, как день и ночь. В твоей душе летают прекрасные белокрылые бабочки и плещется серебристая форель. В моей душе текут черные реки и пахнет дымом. Тебе грустно оттого, что мы расстаемся, но на губах твоих играет легкая, едва заметная улыбка — несмотря ни на что ты очень хочешь вернуться обратно. Ты снова хочешь коснуться босыми ступнями зеленой травы своего солнечного мира, хочешь вдохнуть стоящий там аромат прекрасных луговых трав. Что могу предложить тебе я? Только выжженное до конца поле, по которому мы идем, сбивая сандалии, и поднимающийся в небо запах гари. Что могу предложить тебе я, кроме грязи и пыли, дождя и снега, углей и засохших листьев. Что я могу дать тебе, кроме мира, в котором царит мрак и уныние и нет ничего, кроме смерти? Мира, где каждую ночь недовольно кричит сова и каркают черные вороны. Мира, где стаями носятся летучие мыши, отражая в своих глазах-бусинках лишь бессмысленность человеческого существования. Вот мы уже почти и дошли. Я уже вижу, как теплое солнце твоего мира медленно восходит на горизонте, пригревая ласковыми лучами спрятавшихся в зарослях животных и птиц. Твой мир прекрасен так же, как и ты сама, такой радостный, солнечный, добрый. Как жаль, что мне нет пути туда! Я слишком долго прожил в своей пещере изо льда, в темноте и мраке, чтобы суметь там нормально ужиться. Но ты уходишь. Ты уже почти ушла… С каждым шагом я чувствую, как силы оставляют меня. Еще минуту назад я был похож на несгибаемый дуб, был мощен, как слон, и силен, как тигр, а теперь… теперь моя осанка пропала, силы растаяли и мышцы, иссохнув, превратились в обвисшие куски старого мяса. Мы близимся к последней черте. Вот та граница, что отделяет мой мир от твоего, вот тот последний шаг, который тебе осталось сделать. За нашими спинами ни с того ни с сего начинается сильный ливень. Такого сильного уже давно не было в моем мире. С тех самых пор, когда ты впервые в него пришла… Но теперь ты уходишь. Я чувствую, как слабеют и подкашиваются ноги. Мы прощаемся. Ты чуть приподнимаешься на носочках, целуешь меня и делаешь шаг в свой нежный солнечный мир, а я хватаю тебя пальцами за плащ, не желая отпускать, и тяну обратно, однако ты вырываешься и ступаешь на теплую, благодатную землю своего мира. В тот же миг я превращаюсь сухое скрюченное дерево, бессильно сжимающее в своих гнилых руках-ветках оторванный лоскуток твоей одежды.

Писатель, без сомнения, существо несчастное. Целыми днями он вынашивает в своей голове идеи, пропускает сквозь свои нервы боль окружающего мира, находится в постоянном эмоциональном напряжении, а его все это время ругают за рассеянность и бранят за углубленность в себя. Целыми днями писатель занят на нелюбимой, неинтересной ему работе, чтобы не умереть с голоду, и лишь вечером, падая от усталости, имеет возможность сесть за письменный стол и начать писать свои тексты. Чернила у писателя в это время всегда заканчиваются, компьютер виснет, телефонные звонки норовят оторвать от процесса письма. Когда же тексты, наконец, готовы, писатель начинает их редактировать. Он ищет орфографические, грамматические и стилистические ошибки, подбирает нужные слова, исправляет недочеты. После этого процесса писатель начинает походить на выжатый лимон, становясь столь же худым и желтым. Потом он отдает тексты критикам, и те начинают писателя активно ругать, всячески демонстрируя ему, что вовсе он и не писатель, а так, графоман. Писатель, само собой впадает в отчаянье, хотя прекрасно знает о литературных судьбах Кафки, Лавкрафта и многих других необласканых критикой лиц. Со временем у писателя все-таки выходит книга. Права на эту книгу у него тут же стараются украсть. Денег не платят. Но писатель все равно счастлив. Творчество и нервные срывы являются для него наивысшей наградой.

У тебя слезы соленые! Ты знаешь? Ну и, пожалуйста… тогда мы с филином уходим. И не пытайся нас остановить! Твои усилия бесполезны. Все равно к двенадцати ты превратишься в тыкву. Моя прекрасная и любимая фея… Как дивно заниматься с тобой любовью, когда ты толком еще не проснулась и хочешь спать. Над нашими головами загорается солнце, и маленькие смешные эльфы бегают вокруг и смеются. Отчего ты поешь во сне? Впрочем, можешь не отвечать! Я же собрался уходить… и филин уже пакует вещи. Мы возьмем только кларнет и ноты. Хочется улыбнуться. Ты знаешь эту цитату? Господи, какая ты у меня умная! Если бы у меня имелось хоть чуть-чуть совести, я бы даже, наверное, тебя поцеловал. А так извини… чего нет, того нет. Но ты неугомонна. Так и стремишься обвить меня своими ногами. В такие секунды я становлюсь жутко сентиментальным. Ты хочешь физического огня, а я начинаю читать тебе стихи. Сойки за окном так и умирают от хохота. Впрочем, ты же знаешь, что после такой прелюдии я становлюсь будто шквал. Опять всю ночь танцевать с тобой менуэты. Ты так похожа на ангела, когда улыбаешься. Поэтому попробуй этого не делать, а то я чувствую себя не в своей тарелке. Мне же надо уходить, помнишь? Но бог мой, как сложно тебя покинуть! Чертовка! Рухнул бы с тобой в постель и обо всем забыл. Но теперь уже поздно. Я оскорблен в своих самых лучших чувствах, и мне теперь нечего здесь делать. Извольте подать мне мой зонт и сказать, что я был прекрасен. Нет. Бесподобен. А лучше… лучше налей мне вина и спой одну из тех песен, что я так люблю в твоем исполнении. Видит бог, я могу еще чуток задержаться. Но только самую малость. И нечего на меня давить. Скажи, от чего ты так красива, когда я с тобой рядом? Не знаешь? Не верю. Готов поспорить, что просто юлишь. Господи, мне так нравятся твои крылья! Если бы я не был смертным, купил бы себе такие же. Бам! Это твои часы. Мне уже пора. Филин недовольно перетаптывается с ноги на ногу. Или с лапы на лапу. Это кому как больше нравится. По мне и так и так хорошо. Ты сердишься. Ведешь себя как капризная девчонка. Не стоит. Ты же знаешь, на меня не действуют все эти женские штучки. Ну давай, целуй меня напоследок. Хоп! И я так высоко в воздухе, что ты до меня не достаешь. Филин взял меня в свои лапы и поднял над землей. Какая же она все-таки маленькая, эта планетка! Круглая синяя… твой недоверчивый смех возвещает о том, что ты мне не веришь. Ну и, пожалуйста! Покажу тебе язык и на боковую. Все никаких больше приключений. Спать, спать и спать! Лукаво улыбаешься и сбрасываешь с себя ночную рубашку. Стоишь озаренная лунным светом. Такая желанная и такая голая. Б-р-р-р… Я хотел сказать красивая. А ты сразу драться! Давай лучше поженимся. Удивлена? Напрасно, я давно хотел тебе это предложить. Скажи, сколько народу ты хочешь позвать на свадьбу? Так много?! Не, я так не играю. Это же не серьезно! С моей стороны будем только я и филин, а с твоей полторы сотни человек. Смешно… Впрочем, если ты прислонишься ко мне чуть ближе… вот так… я думаю, мы что-нибудь придумаем. За что я тебя люблю, так это за себя. За то что, ты можешь… лучше я заткну рот, пока не сказал ничего лишнего. А еще лучше… верно, еще лучше, если это сделаешь ты. Твое волшебство носит характер абсурда. Вокруг такой кавардак! И как только меня угораздило в тебя влюбиться? Самая алогичная фея на свете. Думаешь, именно поэтому? Обожаю тебя! Если бы еще филин не лез. Преврати его не надолго в шкаф. Или в книгу. Да в такую, которой мы сможем воспользоваться. Оставшись наедине. Звонкая пощечина. Вечно ты так! Я же хотел как лучше. Но впрочем, ладно, пора уже и честь знать.

До сих пор не могу понять, как я очутился в его лодке. Еще минуту назад я спал и вот… он смотрит мне прямо в лицо и глаза его налиты кровью. От усталости, разумеется. Меня ничуть не интересует, что лодка в любую секунду может пойти ко дну, а берег находится так далеко, что до него никогда не доплыть. Я потрясаю зажатой в руке книгой и говорю:

— Это великая книга! Автор, написавший ее, убил своими аргументами последнюю надежду человечества на спасение. И даже йоги и буддисты теперь не смогут больше прятаться в своей пресловутой пустоте, ибо не сумеют обрести покой после ее прочтения!