Liberty

Олег Малахов

Liberty

Droiture through Pishogue

Не слишком приветливыми были глядящие вспять, говорили о нескончаемой судороге человечества и не находили слов, когда хотели сказать что-то облагороженное надеждой. Однажды студеный день застал врасплох некое количество граждан, реально оценивающих сложные жизненные ситуации. Они не смогли высказать свое мнение, когда им предложили стать участниками эпопеи вычленения истины путем проведения опытов над неполноценными детьми. Стройной и упорядоченной не могла быть их история, но над ними бесспорно навис......

Другие книги автора Олег Сергеевич Малахов

Это новая книга о мечте, практически неосуществимой, но даже сама мысль о которой заставляет грезить ею.

Олег Малахов

Отпуск

Сначала он пытался говорить. Видимо, уставая от неслышимости слов, он замолчал и сел. Она уже сидела и, смотря на невидимые предметы, уже не слушала, тоже устала. Монотонный звук одной и той же песни на протяжении двух долгих дней с изнурительными ночами перерос в атрибут созвучия голосов. Вчера у них произошел определенный контакт, но не осталось следов. Полночи две головы делили подушку. Получалось, что он чаще находился над ее дыханием. Утром измятая кровать показалась нечеловеческой. Он уже сидел напротив зеркала, нашел свой притихший взгляд, потом покинул постель. Та, которая рядом, просыпалась инертно, в мозгу роилось осознание наслаждения от посещения душевой. Вскоре предвкушение болезненного дня поглотило минутную слабость. Он брился. Опять около зеркала, и опять, не смотря на себя. Казалось бы, они углубились в затишье и всего лишь не пытаются беспокоить двойственность собственного мироздания. Он идет очень далеко, ступая мокрыми ногами по коридору, ведущему из ванной в спальню. Она дрожала и простынею укутывала тело. Простыня сопротивлялась и начала рваться. Он слышал или не слышал треск простыни, однако поскользнулся и, ударившись локтем, просто остался лежать на холодном паркете. Она тяжело дышала и заглушила его неожиданный стон. Заметно было, что брился он тщательно и аккуратно, хотя его движения не подтверждали его внутреннее спокойствие. Ее борьба с простыней выдавала обострение ее менструального цикла. Он проснулся, вопросы исчезли во мгле. Можно сказать: "Дорогая..." и что-то еще. Вставая с пола, он почувствовал запах алкоголя. Он пил вчера. Нет. Вчера он не пил. Потом он сослался на силу причуд. Хотя эрекции утром не было. Может быть, все таки было что-то подмешано. Но его рука наливала воду. Он вспомнил ее дыхание. Но не его запах, лишь определил, что находился в непосредственной близости с ее запахом, исходящим из ротовой полости. Он потрогал свою слюну и попробовал ощутить ее запах, слегка взмахивая пальцами рядом с носом. Затем можно было сказать: "Дорогая..." и извиниться за что-нибудь. Слишком глубокая конкретика ее взгляда отражала неуемную усталость, просачивающуюся за пределы стен и окон. Поток горячей воды слепо обливал ее вспотевшее тело. Но свежесть не обретала свое присутствие. Тело ощущало грязь между пальцами. Когда ей показалось, что уже достаточно воды и можно отдать себя полотенцу, руки послушно закручивали краники. Она продолжала обыденность действий, покидая душевую. В коридоре тело не мерзло, а пылало. "Так действует кипяток," - она думала. Тело продолжало гореть, будто лихорадка поселилась внутри. Пот выступал быстро и непрестанно. Ощущение грязи соперничало с ощущением скуки. Она полагала, что умудрилась заболеть за последние дни. Хотя жарко. Кондиционеры не создают сквозняков. Можно было бы спросить: "А есть ли ветер?" Пот обжигал тело. Она опять легла, уткнув лицо в жар подушки. Он проигнорировал ее проход по коридору, продолжая лежать на полу. Тем не менее он ощутил холод и начинал тереть руками полуодетое тело. Мороз происходил от попытки заключить в руках обмокшее полотенце. Он знал, что в этих комнатах нет кондиционеров, а окна открываются лишь ударом в стекло. Прозрачный барьер выпрямлялся в его сознании, конструируя связи с его инстинктами. Ему хотелось чего-то или вовсе ничего не хотелось. Она отчаялась расстаться со всепоглощающим огнем. Ее природа кровоточила. Ей захотелось...наверное, она просто была бы не против, если бы кто-нибудь был свидетелем ее странного изнеможения. Вечером можно было бы идти куда-то. Дом находился недалеко от места праздничной ярмарки, что-то вроде блошиного рынка. Многое привлекает. Они когда-то были влекомы. Сложно определить уровень их увлеченности чем-то. Он гладил рукой подбородок, а она меняла белье. Телевизор оставался включенным всю ночь. Музыка в магнитофоне соединяла часы. Ему не сложно было уснуть на полу, открытой раной остались его заключительные к определенному моменту мысли. Вроде бы ничего естественного не осталось, лишь изредка бросало в дрожь от ненайденности и безответности. Борьба не происходила. Двойственность расширялась. Прежние впечатления не волновали, новые не возникали. У нее не было больше причин быть прекрасной, а он воплощал отрешенность в отношениях с внешностью. Ей больше не хотелось загадочно смотреть, у него исчез взгляд в глаза, своих он уже давно не видел. Он утерял обеспокоенность своим здоровьем, а она доверилась предположениям. К вечеру ему вновь хотелось говорить. Он предпочел разговор с зеркалом, молчаливый разговор. Может быть, он помнит заветные слова, которые говорила ему мама, и его маме говорила мама. Та, что рядом, может стать мамой, а знает ли она эти слова... А если необходимо добраться до потаенного корня и преодолеть непреодолимую высоту? А если не думать об этом? Можно ли жить, не думая об этом? А если мысль об этом равносильна смерти... Как бы то ни было, ему некуда было повернуть голову. Смысл движения головой его перестал тревожить. Сказывалось отсутствие объектов. Звезды не покрывали небо или покрывали, руки теряли ощупь, глаза подвергались истязанию бессонницей. Она теряла сны и ошибочные видения. Оказывается, можно отвыкнуть просить прощения и прощать. Оказывается, возникает отсутствие необходимости. Подарок дорог или нет. Любой подарок дорог, возбудитель боли или забытье. Преподношение подарка - древний обычай. Для нее подарки остались сумрачным светом давешних воспоминаний. Он чаще дарил, а получал подарки крайне редко, но вскоре начал забывать, кто подарил ту или иную вещь, а еще со временем он перестал отличать подарки от купленных им вещей. Сказать бы: "Я - твой", ответить бы: "Твоя..." и что-нибудь прошептать. Можно использовать единственный язык, доступный созвучию двух голосов. Песня призывает: "Будь там, куда зову, когда зову." Действительно ли нужно оказаться там, где..., для того, кто... Наблюдается вторжение деконструктива в настроение сознания, опутывается мыслительная жила. У него росли ногти. Недавно он избавился от ногтей на ногах. На руках ногти уже мешали. Она посещала салоны красоты, парикмахерские, и визиты превратились в неотъемлемость... Путь не омрачался очередями или неквалифицированностью персонала. Она приходила и уходила, за ней наблюдали, но скучая и без интереса. Еще она заходила в магазины. Он перестал стучать в ее двери, пытаясь проникнуть в ее размышления. Она работала где-то, но не долго. Он работал дольше, отдыхал меньше. Не хотел или хотел работать и отдыхать. Там, где он работал, было скучно, но отдыхать было скучнее. Он садился на стул и вставал несколько раз. Остался стоять. Раньше они кормили друг друга. Радовались этому занятию. Все еще можно начать накрывать на стол и шутить, а потом смеяться над собой вместе. Он стоял молча, разделся, ходил долго по комнате то кругами, то диагоналями. Он утруждал себя, случайно посмотрел на часы на стене. Она все время лежала, жар сменился испариной. Ей хотелось есть. Она получала удовольствие от возможности испытывать чувство голода. Ее беспокоили не мысли, а ощущения. Может быть, она была той, кто она есть, или ее не было. Он подозревал, что его нагота непривлекательна. Он ждал, когда его окутает холод. Через некоторое время ему стало холодно. Он увлекся этим ощущением. Подобно той, которая рядом, он стремился испытать что-то или ни к чему не стремился. "Здравствуй! Слышишь ли ты меня..." И потом дождь из слов и взглядов. Это кто-то видит сон, или вообще ничего не видит. Потом вырвался поцелуй, оставляющий след или все уничтожающий. Он попробовал одеться и опять раздеться. Холод опротивел и опять понравился. Ему что-то нравилось, или ничего не было. Она вышла из комнаты. Голод продолжал щекотать ее внутренности. Помнит ли он детство? Оно было нежным, или его не было. Память присуща людям. У нее есть память, но она ничего не помнит. Он неожиданно ощутил влагу на лице. От холода его глаза слезились. На щеках были слезы-призраки. Забавным занятием оказалось их вытирать. У нее урчало в животе. Игра желудка вышла веселой. А вскоре глаза, кроме слез, обрели невыносимую резь. Нутро принялось издавать ядовитые звуки. Воцарилась душная тоска. А если им уехать... Они могли бы куда-то уехать. Но они уезжали до этого. Они часто ездили в разные стороны. Поездки отягощали. Поездки уходили в никуда, как будто их не было, или их не было. Иногда люди, будучи рядом, называли себя друзьями. Он интересовался этими людьми. Она их теряла, искала, находила и теряла. Эти люди умели развеять скуку. Не было напряжения. Им легко удавалось разнообразить жизнь, однако разнообразие через время угнетало. И он не знал, куда исчезли эти люди. Она думала, что они появятся, или не появятся, и не ведала она, были ли они. Она застилала и расстилала постель. Потом сменила постельные принадлежности. Она комкала грязную простынь и разворачивала ее. Легла на пол и укрылась грязной простыней. Так она лежала до конца дня. Он гладил себе костюм. Гладил рубашки. Нарочно прикоснулся к утюгу снизу, вскрикнул негромко и выключил утюг. Палец начал болеть от ожога. Боль ускорила прощание со светом улиц и погружение во мрак. Дожив еще один день, глаза не закрывались. Лучше ли смотреть в темноту. Или свободнее станет от ночного воздуха. А окна закрыты, и нужно разбить стекла, чтобы пустить внутрь новое дыхание. Она откинула рваную простынь, подняла торс и застыла сидящая на полу. Прозрачная вертикаль нависла над нею. Окна не имели окон, как глаза без глаз. Он протиснулся в комнату. Вместо слов: "Любимая моя" и ласкового взгляда он касался стен, врастая ладонями в их твердь. Музыка не покидала пространство бессмысленной двойственности. Никто не пытался реанимировать красоту. Неотвратимое раздражение распространилось внутри помещения. Ночь предвещала сон, как избавление. Элементы инфернальной активности застывали в мозгу: застыл звук огня на кухне, скрип лифта где-то снаружи проник во внутренность восприятий, начиналось стонущее соединение. Когда-то они занимались сексом. Часто физическая близость открывала новые впечатления, порождала удивительные ощущения. Страсть превратилась в данность и вскоре растворилась в обыденности. Где ощущения столь необычайные? Есть возможность прикасаться к телу, но возникло чувство отсутствия тела, отсутствия тел, своего, чужого, или отсутствовало чувство, либо отсутствовали не только тела. В комнате не было стульев, столик у зеркала завален косметикой, на полу - лоскуты простыни, одежда, какие-то бумаги... Он любил зажечь свечи. Их свет что-то возрождал, забытое или незавершенное волнение, или успокаивал, хотя видимо, всего лишь время ползло незаметнее. Язык прилипал к зубам, страдальчески барахтался между небом и корневищем. Тело беззвучно общалось с мозгом. В мозгу оказалось определенное пространство незаполненным. Пустота призывала к раскрепощению рефлексов и сенсорики познания. "У меня болит." "Что, дорогая?" И разговор произрастал из онемения, или он закончился, не начавшись. Сон настиг его в коридоре. Его ноги мешали ей передвигаться. Она вновь открыла возможность нанизывания минут, часов. Ходьба помогала родиться бешенству. Из ванной по коридору в спальню - попытка обрести признаки ирреальности. Восьмая, двенадцатая попытка. Звезды горят в последнем виде из окна на кухне. Она спотыкалась, проходя по коридору. Наблюдалось уверенное постижение психологического срыва. Вскоре она топтала ногами его ноги, била руками, укусы, которые она применила вскоре, обозначили ее временное наслаждение. Он не собирался сопротивляться ее столкновениям. Похоже, ее удары соответствовали его чаяниям. А можно устроить праздник, пить вино, он приготовил бы что-нибудь необычное, она надела бы красивое платье. Они бы целовались. Им нужен праздник, или все праздники похожи. Он продолжал лежать в коридоре. Было время, когда она думала о боге. Ему хотелось, чтобы она думала только о нем, не о религии, он объяснял все самостоятельно. Ее вера ослабла, или она никогда ни во что не верила. Он лежал в коридоре и молчал, проснувшись. Можно сплести кокон вокруг себя, замкнуться, или исчезнуть. Он иногда употреблял наркотики. Она напивалась. Временно это развлекало. Завтра может приехать чей-то родственник, или их уже нет, а может быть, их не было. Они бросали друг друга. Многие лица осели в мозгу. Каждое прощание было прощанием навсегда. Вероятно, им следовало отдаться одиночеству, иметь любовников, непринужденно развлекаться. Но он умел читать ее мысли в разнообразии городского словомира. Она слышала его отчаянный призыв, заглушаемый автотранспортным стоном. Они соединялись, скрещивались, совокуплялись странным образом. Были моменты, когда они не здоровались, встречая друг друга. Некий непостижимый элемент определил их единство. Заманчивые тропы непослушания однажды перестали существовать. Они остались вдвоем. Неоднократно слышали: "Будь со мной" и подчинились. Он верил. Она надеялась. Они чувствовали, или играли, или бездействовали, а может быть, ждали, не зная, чего они ждут. А потом... Потом она решила заказать много еды и есть всю ночь, делая небольшие перерывы для посещения туалета. Она не дозвонилась с первого раза, затем еще несколько пустых звонков. У нее есть деньги. Она много потратит. Вскоре телефон ответил. Он не мог больше слышать музыку. Он схватил магнитофон обеими руками и размозжил его овальный корпус, швырнув далеко от себя. Музыка иссякла, разбившись о бетон стены и оставив на ней значительную вмятину. Она смотрела в окно и не обернулась после треска ломающегося пластика и дрожания стены. Она помнила мелодию оборвавшейся песни. Когда-то ей нравились звуки скрипки. Она недолго напевала застывшую мелодию. Он приближался, увлекшись ее живым голосом. Он знал, о чем песня. Неожиданно он пожалел о том, что совершил. Хотя бесспорно, это оживило его сознание. И вскоре он осознал пользу проделанного. Она смотрела в окно. Невозможность втиснуть свой разум в прозрачность коварного стекла отразилась в ее глубоком раздумье. Стекло дышит и пейзажами заполняет ее глаза. Он прополз в ванную и, поднявшись и пустив воду, нашел зубную щетку, промыл и засунул в рот. Он грыз щетку недолго. Она оставляла следы. Она ожидала. Скоро привезут еду. Привезут ли? Она взяла трубку телефона, отделила ее от аппарата. Она делала это аккуратно. Сказать бы: "Ты - особенная" и услышать: "Мне хорошо с тобой." Затем она не менее целенаправленно подняла телефонный аппарат над головой и бросила вдаль. Слабый треск ее не воодушевил. Но стало легче. В комнате было просторно. В квартире несколько телефонов: "Будет, чем заняться," - подумала она. Прошло то время, когда она читала. Ее привлекала возможность обладать книгами. У нее была страсть добывать редкие экземпляры. Он коллекционировал брелки и открытки, но никогда не относился к этому серьезно. Они приобрели привычки и осознали прелесть не подчиняться им. Он бежал от окна, взволнованный разоблачающим невидимым взрывом уличных красок. Она зажгла огонь на кухне. Может быть, ей важен процесс горения или утраты усталости. Ему хотелось заблокировать дыру внутри. Он растянулся на полу и заплакал. Рыдания раскрепостили его. Они могли бы растить детей. Она хотела родить ребенка. Он был против, хотел подождать, а когда изъявил желание иметь детей, ее страсть растаяла. Они еще молоды, и она еще может родить. Но не хочет. Замыкается круг, или не замыкается. Поцеловать бы рассвет и выпить небо. Ее мысль прерывается звонком в дверь. Он был не продолжительным. Резкий звонок возбудил ее. Ожидание следующего звонка оказалось увлекательным занятием. Второй звонок - тягучий и настойчивый. Она как будто не обратила на него внимание. Потом были еще звонки. Их было несколько. Она уже напевала угасшую песню. Ее голос выдавал внутреннее удовлетворение. Вскоре тишина вновь разделила квартиру на части. Он расстраивался редко. Сквозь его глаза всегда просачивалась грусть. Он закурил сигарету. Лег на постель. Опять встал. Пепел сыпался на пол. На нем нет одежды. Он потушил сигарету, ткнув ее себе в живот. Взвыл. Бросил окурок в сторону. Он хорошо знал ее тело, мог моментально найти любую родинку на нем. Она удивлялась его способностям. Они хранили свой общий запах, или забыли о нем. Фотографии, запечатленные мгновения. Сколько их было у нее, у него? Или их не было. Будут ли? Они углублялись в фотографии, но вскоре разучились узнавать мгновения. У него осталось что-то глубинное, или ничего не было. У нее выстроена система, подавляющая ее внутренности, а она устала от внутренних желаний. Они присутствуют или отсутствуют, и она не в состоянии дифференцировать побуждения. Он послал все к черту. Они живут, или прощаются, или завершают цикл, или замыкают круг, или умирают. Его сложное падение с кровати отражается в ее полуживых глазах. Вероятно, они очнутся, оцепенение исчезнет, они выйдут на улицу, или боль заставит изменить имена и все забыть, и начать заново, или застыть, или, устав друг от друга, от каждого мгновения, утратить любое ощущение жизни. Ему показалось, что она начинает новую игру, а она обратила внимание на его заинтересованность и закрыла глаза.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ДОКТОР ШАХОВ

- Советую вам абсолютно точно придерживаться моих рекомендаций, - произнес врач, несколько отстранившись от своего пациента, - Любое искажение может привести к неудаче всего лечения в целом.

- Ну что вы, доктор, - сказал пациент, - Ни в коем случае. Какие уж тут искажения?.. Все, что вы говорите, для меня закон.

- Очень хорошо. Осталась только одна формальность. Подпишите, пожалуйста, документ, о котором я вам говорил в самом начале. Это лишний раз укрепит ваше стремление ни на шаг не отходить от моих советов. В противном случае, я снимаю с себя всякую ответственность за результат лечения.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

О КОМ ПЛАЧЕТ ОСЕНЬ?

Пасмурное, неприветливое небо большого города, проливало горькие слезы на серые тротуары. Было сыро, противно, одиноко. В такую погоду всегда забываешь о том, что осень не вечна, как и все на свете. Она давит своим серым, угрюмым сводом на грудь и затрудняет дыхание. Она навевает такую смертную тоску, что ты никуда не можешь уйти от самых нежеланных мыслей, ты никуда не можешь убежать от воспоминаний, которые рвут душу на части. И даже сильным людям, способным преодолеть бесчисленное множество трудностей, людям с оптимизмом относящимся к жизни, кажется, что этот дождь вечен, и хочется... плакать.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ДЕМОН ДОБРА

"Мир - это жуткое место".

Стивен Кинг.

"Часть вечной силы я, всегда желавший зла, творивший лишь благое".

Иоганн Вольфганг Гете, "Фауст".

- Проснись, - позвало спящего молодого человека странное существо с веселой козлиной мордой и, заметив, что тот не реагирует, повторило просьбу, подталкивая парня своей ручонкой.

- Отстань, зануда, - ответил парень, - Ты уже неделю мне не даешь спокойно поспать, я уже измучился выполнять твои причуды. То туда, то сюда. Загонял совсем.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ОКЕАН ПРОТИВОПОЛОЖНОСТИ

Жарко... Видимо, запоздалое лето попыталось немного компенсировать холодную погоду июня, завысив среднесуточную температуру градусов на десять. Птицы, изможденные жарой не меньше, чем люди, совсем перестали чирикать. Даже комары, осы и другие насекомые, которые постоянно надоедают отдыхающим, и представляют собой ложку дегтя в бочке меда, коей и является отпуск для человека, все забились по каким-то прохладным щелям. На улице было исключительно тихо, и, казалось, сам воздух страдает от жары, обливаясь потом... Тридцать пять градусов по Цельсию выше нуля, шутка ли? Но, похоже, жара была вовсе не помехой для молодого мужчины, уютно устроившегося в гамаке под сенью огромных дубов, что росли рядом с его домом. В руках мужчина держал газету, но чувствовалось, что она совсем ему не нужна - просто, если бы он улегся в гамак без прессы, то наверняка выслушал бы от любимой жены нотацию о бесцельно потраченном времени. А так, с виду погруженный в чтение, он мог с полной самоотдачей предаваться своим мыслям. Слыша окружавшую его тишину, он искренне ей наслаждался. Дело в том, что в городе, где он проживал с женой и ребенком, обычно было очень шумно. Поэтому, только приехав сюда на дачу, он мог спокойно расслабиться и насладиться загородной тишиной. Однако даже здесь время от времени вспыхивали различные междоусобные конфликты, в которых от нечего делать всегда принимали участие его соседи. Ему же до конфликтов дела было мало, ведь он всегда придерживался точки зрения, что их следует избегать, и лучше уж двигаться туда, куда вынесет течение, - течение судьбы... Действительно, зачем пытаться что-то изменить? Своими поступками, плохими или хорошими, мы нарушаем идеальный баланс сил, установленный природой. Допустим, сделали вы хороший поступок. Думаете, что мир станет от этого чуть лучше?.. Нет!.. Для того чтобы мир стал снова замкнутой системой, кто-то должен делать кому-то зло. Иначе никак. Пора бы всем понять закон сохранения энергии! Тогда бы на всей планете закончились разрушительные войны, во время которых люди ради благих целей уничтожают себе подобных. Добро или зло эти войны?.. И то, и другое... Если бы каждый человек, как вот сейчас, например, ничего не делал, то баланс оставался бы неизменным. А следствием того было бы счастье всех на Земле живущих... Предаваясь таким мечтаниям, мужчина опустил газету себе на грудь, и закрыл глаза. Ему уже начинали представляться картины мира настоящего счастья, мира полного бездействия. Но... - Милый, ты спишь? - спросил приятный женский голос, и с мужчины тут же слетел всякий сон.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ПОДЗЕМКА

От авторов:

Этот рассказ несколько сложен для восприятия. Мы достаточно долго думали над тем, стоит ли вообще публиковать его. Решение, правда, было единогласным стоит!

Олег Малахов и Андрей Василенко.

...и это не самое важное... Чего ж я хотел?.. Сколько раз, стоя на эскалаторе и вглядываясь в лица проезжающих мимо людей, я задумывался, о том, кто эти люди. Куда они спешат? Зачем? О чем размышляют? Что занимает их в данный момент? Не один раз ведь задумывался... Если едешь в метро, и с собой нет ничего, на что можно отвлечь свое внимание... Газеты, допустим, книжки какой-нибудь...

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ТЕМНОТА

Из весьма разнообразного людского многоголосия больше всего выделялись два не очень трезвых голоса.

"Сережа, я тебе точно говорю, что здесь лучше!" - говорил один. "Отстань", - тянул другой. Зорина из чистого любопытства оглянулась и увидела двух мужиков, не очень твердо стоявших на ногах. Один из них уцепился за перила лестницы, ведущей к входу в магазин, и явно намеревался полезть наверх прямо по этим самым перилам, полностью игнорируя ступеньки. Другой держал его за рукав и все время повторял: "Сережа, здесь лучше!". Но Сережа, видимо, руководствовался какими-то своими соображениями. Он то и дело отдергивал руку и еще крепче хватался за перила. "Отстань!" - кричал он хриплым голосом. "Как знаешь!" - сдался, наконец, его приятель, отойдя в сторону. Очень умно, между прочим, сделал, потому что Сережа тут же оторвался от перил и поинтересовался: "Саня, ты куда?". "Никуда! - ответил Саня, - Я же тебе уже говорил, что здесь значительно лучше". "Где?" - спросил Сережа. "На ступеньках!" - пояснил Саня и снова взял приятеля за рукав. "На них значительно лучше", - повторил он. Зорина сначала усмехнулась, а потом помрачнела - вспомнила своего бывшего мужа, который имел обыкновение, как говорилось в монологе одного известного юмориста, "приняв традиционный воскресный пудинг", гоняться за ней с молотком. Они развелись в день ее тридцатилетия. С тех пор она ненавидела свои дни рождения. Прошло минуты две, прежде чем Зорина, наконец, осознала, что стоит на обочине шоссе с вытянутой рукой.

Популярные книги в жанре Современная проза

39 часов до Парижа.

 

- Послушай, я уезжаю в Париж. Я взяла бы тебя с собой, но я слишком тебя люблю, чтобы позволить видеть мою смерть, хочу попрощаться сейчас. Мои похороны будут здесь.

На меня смотрела статуя. Я подошла к нему, взяла его лицо в свои руки и поцеловала в щеки, потом в нос.

- Нос холодный, как всегда.

Он схватил меня за запястья, оторвав от себя мои руки, переложил их в правую, левой прижал меня за талию к себе и впился в мой рот. Этот последний поцелуй, замешанный на отчаянье, перешедший в последний акт любви, был одним из лучших в моей жизни, а мне есть, что вспомнить. Я оделась, и, пока он был душе, покинула его обитель, оставив на столе записку: «Дорогой, рукопись моей последней книги лежит на верхней полке над белым диваном в кабинете. Если после прочтения ты сочтешь ее достойной, издай. Люблю!»

Повесть Даниила Смолева «Письма для ДАМ» — полная сарказма реакция молодого писателя на появление в «Твиттере» записей президента Медведева. События дачной жизни, размышления на вольные темы — все это находит отражение в виртуальных письмах высокому адресату.

«Братством народов» прожужжали уши всем. Но вот, что характерно: советскими стали преимущественно русские люди. Ни грузины, ни армяне, ни киргизы, ни иные народы не забывали своего исконного имени, не забывали ни на мгновение, что они — грузины, армяне, киргизы… Да, все национальные республики подчинялись советским законам, но оставались национальными. И понятие советский человек олицетворялось, в основном, русскими. За счёт русских строилось всё мифическое братство советских народов, которое затрещало по швам, обнажив всю ложность свою, при первом толчке. В конце 80-х обнаружилась неприглядная истина: «Братство братством, а табачок-то врозь». Ленинское наследие сдетонировало, когда его перестроившиеся последыши поднесли огонь к заботливо оставленному фитилю, и вдруг выяснилось, что никакого советского братства не было и нет, а «братские народы» всё это время копили в себе зёрна шовинизма, удобренные некогда большевиками, и ненависть к «оккупантам», причём понимая под таковыми не столько Советский Союз, сколько Россию, не столько коммунистов, сколько русских. Платой за иллюзии «братства» стала русская кровь, хлынувшая на окраинах гибнущей державы…

К концу лета наш тихий Эплвуд сделался мне мал, как становятся малы туфли к концу жаркого и напряженного дня. Обстоятельства сложились таким образом, что отъезд — конечно, на время — стал не только желателен, но и необходим. Не помню, говорила ли я вам, что в моей жизни всегда так: нужное приятно, а приятное правильно. Потому я считаю себя счастливой и даже, увы, не всегда могу скрыть это. Собственно, лишь осведомленность друзей, в особенности же подруг, о моей гармонии с миром эту гармонию и нарушает. Если вы хотите испортить что-нибудь хорошее, расскажите об этом людям. Они найдут способ.

Роман норвежской писательницы Лин Ульман, дочери знаменитого режиссера Ингмара Бергмана и актрисы Лив Ульман, — это рассказ юной и сумасбродной Карин Блум о себе и о своей необыкновенной семье. Фантазия, правда и мистика так тесно переплелись в ее ироничной истории, что провести между ними грань уже невозможно.

Сюжет этой хроники вызывает в памяти «Московские сказки» Александра Кабакова и цикл реалистически пересказанных сказок молодой киевской писательницы Ады Самарки. Общий прием в литературе, усвоившей открытия постмодернизма, лежит на поверхности. И все же каждое наложение мифа на бытовуху, вечного на сиюминутное, придает окружающей действительности новый отсвет.

Алексей Андреев много лет работал как писатель-сатирик, и история осады овдовевшей Елены в усадьбе, унаследованной от мужа — воротилы Трояновского, — приобретает черты саркастического монолога. Но для нынешней юмористической эстрады в нем многовато злости и социальных обобщений. Сражение номенклатуры всякого пошиба за пародийную цитадель вызывает смех какой-то безрадостный и беспокойный…

Премьера книги состоялась на портале ThankYou.ru. В сборник известного прозаика Алеся Кожедуба «Уха в Пицунде» вошли рассказы, публиковавшиеся в журналах «Дружба народов», «Наш современник», «Москва», «Московский вестник», «Слово», «Литературной газете» и других периодических изданиях. Автор является признанным мастером жанра рассказа. Действие происходит во многих городах и весях нашей планеты, от юга Франции до срединного Китая, однако во всех рассказах так или иначе затрагивается тема Москвы, которую писатель хорошо знает и любит. Изящный стиль, тонкий юмор, острота сюжета вызовут несомненный интерес современного читателя.

Уильям Тревор

Из цикла «Рассказы о любви») // Иностранная литература. 2004, № 6.
Перевод с английского А. Ливерганта

По четвергам

Миссис Нэнси Симпсон, которая терпеть не могла это имя и предпочла бы быть Нэнси Ле Пюи или Нэнси дю Морье, проснулась декабрьским утром. Всю ночь ей снились давно ушедшие времена, когда ее звали Нэнси Доз и она не была еще ничьей женой. Оркестр играл «Ты мой цветочек», а они стояли, выстроившись в ряд, растянув губы в улыбке, в кулисах Олд–Гейти. «Ты мой цветочек, я — твоя пчела…» Или эта песня называлась как‑то иначе? «Дым ест глаза» тоже раньше называлась как‑то по–другому — так, во всяком случае, говорил Лори Хендерсон, хотя, видит Бог, Лори за всю свою жизнь не сказал и слова правды. С этими песнями никогда не угадаешь. Взять, к примеру, «Если ты моя единственная». Она так называлась или ее полное название — «Если б ты была моей единственной девочкой на свете, а я твоим единственным мальчиком»? Она об этом, помнится, всю ночь с Лори до хрипоты спорила, это было в труппе миссис Томер, в Мэкклсфилде, то ли в 1949–м, то ли в 50–м году. Нет, все‑таки в 50–м, вскоре ведь после этого Лори отправился в Лондон — вроде бы барменом на Британском фестивале устроился. Труппу миссис Томер он бросил, она его потом девять лет не видала. Нет, это было, конечно в 51–м. Фестиваль ведь был в 51–м. Она встала и занялась макияжем. Она часто думала, что нет ничего лучше, чем сидеть в нижней юбке перед зеркалом и делать себе другое лицо. Она припудрила помаду и улыбнулась. Ей вспомнился Фиц: сегодня же четверг, а у них вошло в привычку по четвергам вместе обедать. «Господи, Нэнси!» — воскликнул он, когда, по чистой случайности, полгода назад увидел, как она стоит у магазина «Питер Джонс», уставившись на витрину. Тогда они выпили чаю и вдоволь наговорились. «Конечно, почему бы и нет?» — ответила она на его предложение встречаться регулярно. «Уж нам‑то с тобой есть что вспомнить!» — кажется, сказала она тогда.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Олег Малахов

Обрывки стихии

x x x

Пропитанный йодом воздух.

Проселочная дорога.

Скопление грязи.

Природа в борьбе

с населением.

Берег - не берег,

а ужаленная телом

струйка змеиного жала,

обессилевшая от внедрения в кожу.

У кожи иммунитет,

вырабатываемый кровью на родительском ложе.

С каплями пота множатся мухи.

Лежбище тел немытых

среди кукурузных огрызков.

Олег Малахов

ПЕНИСТЫЙ НАПИТОК*

(пенис, ты и напиток)

ПУТЬ ИЛЬЗЫ

Утром постель была чиста. Грудь питала малыша. Капли молока прятались в складках ночной рубашки. Он мог ждать ее и не замечать своего одиночества. Шесть месяцев, как полдня. Очнись он однажды в ее руках, что случилось бы с его сердцем? В мерцании электричества на предпоследнем этаже и в жужжании комаров, облепивших лампочки, сохранились остатки ее-его поиска.

Олег Малахов

Реакция

Про лужи на улице было не интересно говорить после того, как в соседнем измерении нашлось место для не определившихся в своих желаниях людей. Многие из них и не подозревали, что из слов, которые они употребляли в своих песнях, можно было почерпнуть несколько важных для установки связи со смежной галактикой фраз, которыми обозначаются идеи, вовсе не лишенные смысла. В директории, в которой находились все покинутые во время дождя, никогда не следовали букве закона, как, в целом, и какому-либо словарному приношению программистов. Их никогда не считали серьезными носителями словесной культуры, в их словах всегда пытались или действительно замечали некую формулизованность, хотя те естественно никогда не пытались показаться непонятными в том, что они высказывали. Многообразный словомир мог будоражить простого прохожего, усмехающегося и размахивающего руками, но ни в коем случае он не мог зародиться в убогости непомерно привлекающего измерения восьмого облака, как его неудачно назвал сосед, который носил каску. В некотором неподдающемся объяснению городе уже были предприняты попытки не вступать в контакт с неразумными потребителями слов без назначения; в скором времени все слова, употребляемые не по назначению, приобрели ранг незнакомых и не разрешенных для употребления на протяжении определенных временных отрезков. Поток фраз, который невозможно было перевести на язык, который давно считается понятным населению смежного измерения, укрылся в дополнении к вечной симфонии человечества. Ее не слышали, но о ней знали, и всем было не сложно ее создать заново с умеренным набором знаков, не подвластным измерениям. Лучше бы все умерли, не пересказывая сказок, никогда не слышанных и не чудесных, и лишь несколько искренних, но лишь неподдельных. Этот вариант избежания погружения в невесомость трогает уже своей формой и посторонней реакцией, которая не заставляет возникнуть анализы. В крови не определялись лейкоциты, в крове не определялись телосплетения, телесплетения не определялись в летнем воздухе. Воздух был не просто летним, но и достаточно лётным, и те, кто не поддавались мыльным операм в домашних кинотеатрах, готовились к прыжку в иное измерение, не подчиненное вторжению жалких простуд и ломки суставов.

Олег Малахов

Течение

Моему ангелу-хранителю посвящается...

Тревога литературной депрессии. Руки не слушают чью-то далекую долгую сагу. Мы героичны. Нам не страшно бояться страха, не подвергая пыткам свой беспечный возглас о чем-то неземном. Подойдите к запаху девственницы настолько близко, насколько возможно, начинайте глубоко вдыхать воздух, не поддавайтесь запахам извне, дышите и умирайте от невозможности задохнуться. Я похож на просителя лишнего глотка воздуха. Постоянство губительно. Ты проводишь пальцем по моему телу: грудь, живот, - я воспринимаю как должное жест твоей руки.