Легенда о сестрах-близнецах

Стефан Цвейг

Легенда о сестрах-близнецах

В одном южном городе, имени которого я предпочитаю не называть, как-то под вечер, пройдя узким переулком и завернув за угол, я вдруг увидел очень старинное здание с двумя высокими башнями, столь сходными между собой, что в вечерних сумерках одна казалась тенью другой. Это была не церковь и, по-видимому, не дворец древних времен; массивными внушительными стенами здание напоминало монастырь, однако его архитектура носила явно светский характер, хотя назначение его представлялось неясным. Вежливо приподняв шляпу, я обратился к краснощекому мужчине, сидевшему за стаканом янтарного вина на террасе маленького кафе, с просьбой сообщить мне, как называется это здание, которое столь величаво высится над низенькими крышами соседних домов. Мой собеседник удивленно посмотрел на меня, потом улыбнулся тонкой улыбкой и неторопливо заговорил:

Рекомендуем почитать

В книге о начале времен рассказано о первом голубе и о втором голубе, которых прародитель Ной выпустил из ковчега, когда закрылись источники бездны и окна небесные и перестал дождь из неба. Но кто поведал о странствиях в участи третьего голубя? К вершине горы Арарат пристал спасительный ковчег, укрывший в своих недрах всякую жизнь, которая была пощажена от потопа; и когда прародитель увидел вокруг лишь валы и волны, тогда выпустил он первого голубя, дабы узнать, видна ли уже где-нибудь земля под очистившимся от туч небом.

Двенадцатого ноября 1793 года Баррер выступил во французском Национальном Конвенте с убийственным предложением, направленным против вероломного и павшего наконец Лиона, предложением, кончавшимся словами: «Лион ополчился на свободу, Лиона не существует». Он требовал, чтобы здания мятежного города сровняли с землею, памятники обратили в прах и чтобы самое имя Лиона предано было забвению. Прошла неделя, прежде чем Конвент решился наконец изъявить согласие на уничтожение города, второго по величине во всей Франции, и даже после подписания декрета комиссар Конвента Кутон, уверенный в скрытом сочувствии Робеспьера, не спешил с выполнением геростратова приказа. Чтобы соблюсти форму, он с большой торжественностью собрал на площади Белькур толпу народа и символически погрозил серебряным молотком в направлении обреченных на гибель домов: однако и после того не слишком бурно застучали заступы о величественные фасады, и гильотина скупо отмеряла удары своего глухо рокочущего ножа. Успокоенный столь неожиданной мягкостью, несчастный город, жестоко потрясенный гражданской распрей и долгой осадой, начал уже было питать робкие надежды; наиболее мужественные порывались приступить, среди хаоса, к восстановлению разрушенного и осторожно восстанавливали порядок, как вдруг излишне мягкий и нерешительный трибун оказался отозванным и взамен него явились в «Ville affranchie» — ибо так именовался отныне город в декретах республики — Колло д'Эрбуа и Фуше, украшенные шарфами народных уполномоченных. Прошла ночь, и то, что казалось всего лишь нарочито запугивающим декретом, стало жуткой явью. «До сих пор ничего еще здесь не сделано», — гласили нетерпеливые строки первого же донесения новых трибунов в Конвент, — строки, подтверждавшие собственное их патриотическое усердие и бросавшие тень подозрения на слишком мягкого предшественника. Сразу же начались те страшные казни, о которых Фуше, «mitrailleur de Lyon», вспоминал впоследствии, в качестве герцога Отрантского и поборника легитимистских принципов, весьма неохотно.

Другие книги автора Стефан Цвейг

В новелле «Письмо незнакомки» Цвейг рассказывает о чистой и прекрасной женщине, всю жизнь преданно и самоотверженно любившей черствого себялюбца, который так и не понял, что он прошёл, как слепой, мимо великого чувства.

Stefan Zweig. Brief einer Unbekannten. 1922.

Перевод с немецкого Даниила Горфинкеля

Гагарин, Линдберг, Магеллан… что объединяет эти имена? Они были первыми! Гагарин первым облетел нашу планету в космическом корабле, Линдберг первым в одиночку перелетел Атлантический океан на самолете, экспедиция Магеллана первой обогнула Землю по морю.

Фернан Магеллан (1480—1521), выдающийся португальский моряк, воин и первопроходец, доказал на практике то, что до него только робко предполагали: Земля – круглая…

1492 год был судьбоносным для истории Пиренейского полуострова. В январе пал Гранадский эмират: окончилась длившаяся восемь столетий Реконкиста. А третьего августа к берегам далекой Индии – которая окажется Америкой – отправилась первая экспедиция Христофора Колумба.

В этом году придворному пажу португальского короля Жуана II (который восемью годами ранее отверг проект Колумба) Фернандо де Магеллану исполнилось 12 лет. Возможно, именно тогда у него родилась честолюбивая мечта о Великом кругосветном плавании.

Прошло 13 лет. В 1505 году Магеллан отправляется в Индию. Семь лет он воюет на море и на суше, получает за храбрость чин капитана, служит на Яве, Суматре, в Мозамбике, по возвращении в Португалию снова воюет – подавляет восстание в Марокко…

Подав в 1517 году преемнику Жуана II королю Мануэлю I проект достижения Молуккских островов западным путем, Магеллан, как и Колумб, получает отказ. И так же, как Колумб, отправляется в Испанию – чтобы 20 сентября 1519 года на пяти маленьких кораблях с 265 членами экипажа уйти в свое последнее плавание.

Считается, что он отправился за пряностями: другое название Молуккского архипелага – Острова Пряностей. Конечно, так оно и было. Но еще он шел за мечтой.

Его убьют 21 апреля 1521 года. Еще через полтора года 18 оставшихся в живых членов команды единственного уцелевшего судна, «Виктории», вернутся в Испанию. Где будут объявлены вероотступниками – за то, что отмечали церковные праздники в неправильные дни (западный маршрут «съел» один день календаря). А привезенные ими пряности с лихвой окупят расходы на экспедицию…

Дневник Антонио Пигафетты, одного из уцелевших участников экспедиции, положен в основу настоящего издания. Его рассказ об этой великой и трагической экспедиции, дополненный блистательным биографическим очерком Стефана Цвейга «Магеллан», – захватывающее, полное драматизма и увлекательное изложение перипетий необыкновенной жизни и выдающегося подвига великого португальского мореплавателя.

И все-таки Магеллан сделал это! После своей гибели он доказал, что Земля круглая, что мечта сильнее смерти, что имена королей остаются в сносках на полях истории, пишут которую – первопроходцы.

Электронная публикация включает все тексты бумажной книги о беспримерной экспедиции Фернана Магеллана и базовый иллюстративный материал. Но для истинных ценителей эксклюзивных изданий мы предлагаем подарочную классическую книгу. Издание богато иллюстрировано и рассчитано на всех, кто интересуется историей географических открытий и любит достоверные рассказы о реальных приключениях. Это издание, как и все книги серии «Великие путешествия», напечатано на прекрасной офсетной бумаге и элегантно оформлено. Издания серии будут украшением любой, даже самой изысканной библиотеки, станут прекрасным подарком как юным читателям, так и взыскательным библиофилам.

Литературный шедевр Стефана Цвейга — роман «Нетерпение сердца» — превосходно экранизировался мэтром французского кино Эдуаром Молинаро.

Однако даже очень удачной экранизации не удалось сравниться с силой и эмоциональностью истории о безнадежной, безумной любви парализованной юной красавицы Эдит фон Кекешфальва к молодому австрийскому офицеру Антону Гофмюллеру, способному сострадать ей, понимать ее, жалеть, но не ответить ей взаимностью…

Stefan Zweig. Verwirrung der Gefühle. 1927.

Перевод немецкого Л. Вольфсон

Стефан Цвейг. Магеллан. Америго. Новеллы. Издательство «Дружба народов». Москва. 1992.

Сколь счастлив тот, кто хотя бы раз пережил страсть – чувство, которое ослепляет, лишает сна и покоя. Но страсть не всегда созидательна. Чаще бывает она мучительной, разрушительной, разъедающей человека. От нее, как от страшного сна, нельзя очнуться. Ей невозможно противостоять, даже если понимаешь, что она тебя губит, что ты пропадаешь. Именно такая страсть интересна писателю. Именно ее исследует Стефан Цвейг в новеллах «Письмо незнакомки», «Двадцать четыре часа из жизни женщины» и «Амок».

Новеллы, вошедшие в золотой фонд мировой литературы. Их интересно читать и тем, кто пережил нечто подобное, и тем, кого это только ожидает.

Роман Стефана Цвейга «Кристина Хофленер» (1929) первоначально назывался «Хмель преображения». Это история скромной девушки, которая стоит за конторкой на почте в австрийской глуши. Кристина давно смирилась с убогой нищенской жизнью, с повседневной рутиной. Кажется, ей вечно предстоит штемпелевать конверты. Но неожиданно она – впервые в жизни – получает телеграмму: «С радостью ждем тебя…». И вот благодаря заокеанской тетушке-фее Кристина отправляется на роскошный швейцарский курорт.

Кажется, что перед нами сказка об австрийской Золушке. Однако даже самый прекрасный бал когда-нибудь заканчивается, и что будет завтра, не ведает ни один волшебник.

В марте 1912 года, в Неаполе, при разгрузке в порту большого океанского парохода, произошел своеобразный несчастный случаи, по поводу которого в газетах появились подробные, но весьма фантастические сообщения. Хотя я сам был пассажиром «Океании», но, так же как и другие, не мог быть свидетелем этого необыкновенного происшествия; оно случилось в ночное время, при погрузке угля и выгрузке товаров, и мы, спасаясь от шума, съехали все на берег, чтобы провести время в кафе или театре. Все же я лично думаю, что некоторые догадки, которых я тогда публично не высказывал, содержат в себе истинное объяснение той трагической сцены, а давность события позволяет мне использовать доверие, оказанное мне во время одного разговора, непосредственно предшествовавшего странному эпизоду.

В исторических миниатюрах из цикла «Звездные часы человечества» Цвейг рисует эпизоды прошлого, в которых слиты воедино личный подвиг человека с поворотным моментом в истории.

(Марсельеза. 25 апреля 1792 года)

Популярные книги в жанре Классическая проза

На равнине от Спалта до Нюрнберга, настало время уборки хмеля. На эту сезонную работу нанимаются разные люди, и вечером, когда все сидят и счесывают душистые шишки хмеля со стеблей в корзины, можно услышать разные истории…

Став наследником огромного состояния юный Эллисон, поэт в самом благородном и широком смысле слова решает, что его предназначение заключается в созидании новых форм прекрасного, Рая на земле...

Простак Трефюм Коголэн, более известный в окрестностях форта Сен — Жан под именем Трефюма — барочника, так часто рассказывал историю дядюшки Самбюка и так надеялся на его наследство, что в конце концов стал свято верить в нее.

В действительности Пьер Самбюк, довольно беспутный малый, приводивший всю семью в отчаяние, около 1848 года поступил юнгой на американскую трехмачтовую шхуну и с этого дня не подавал о себе вести. Но марсельцам, соотечественникам капитана Памфила[1]

Для постройки города место было великолепное. Стоило лишь расчистить берега реки, вырубив часть леса, бескрайного девственного леса, раскинувшегося здесь с начала мироздания. И тогда город этот, укрытый со всех сторон лесистыми холмами, спускался бы к самой набережной чудесного порта в устье Красной реки, всего в четырех милях от моря.

Как только правительство в Вашингтоне утвердило концессию, за дело принялись плотники и лесорубы; но такого леса еще никому никогда не приходилось видеть. Впившись в землю всеми своими лианами, всеми своими корнями, он, когда его подрубали в одном месте, выбрасывал новые побеги в другом. Снова и снова лес залечивал свои раны, и на каждый удар топора он отвечал появлением зеленых ростков. Улицы и площади города, едва проложенные, буйно захлестывала растительность. Стены росли гораздо медленнее, чем деревья, и, едва возведенные, они рушились под напором все еще живых корней.

Священник кончал мессу, когда к нему привели пленных. То было в диком ущелье Аричулегийских гор. Обломок скалы, из-под которого торчал огромный корявый ствол фигового дерева, образовал некое подобие алтаря, покрытого вместо скатерти карлистским знаменем, обшитым серебряной бахромой. Два выщербленных алькаразаса заменяли сосуды для святых даров, и когда причетник Мигель, который прислуживал во время мессы, поднимался для того, чтобы отложить в сторону евангелие, было слышно, как в его походной сумке звякают патроны. Кругом с ружьями за плечами выстроились в молчании солдаты Карлоса, склонив на белый берет одно колено. Раскаленное солнце, пасхальное солнце Наварры, заливало своими ослепительными лучами этот гулкий, наполненный зноем уголок ущелья, где лишь изредка пролетавший серый дрозд нарушал монотонное бормотание священника и причетника. Немного повыше, на зубчатой вершине скалы, неподвижные силуэты часовых вырисовывались на фоне неба.

Спектакль только что окончился. В то время как толпа, по- разному воспринявшая пьесу, хлынула к выходу, двигаясь под лучами фонарей на главном подъезде театра, несколько друзей, среди которых находился и я, ожидали поэта у артистического подъезда, чтобы его поздравить. Его произведение не имело, впрочем, блестящего успеха. Слишком сильное для робкого и опошленного воображения современных зрителей, оно выходило за рамки подмостков, этой границы условных приличий и допускаемых вольностей. Педантичная критика заявила: — «Это совсем не сценично!», а бульварные остряки, как будто растроганные прекрасными стихами, в отместку твердили: «Ну, это не даст сборов!» Мы же гордились нашим другом, который смело заставил звучать и вихрем кружиться свои чудесные, драгоценные строки — весь рой его поэтического улья, — вокруг искусственного и мертвящего света люстры, не побоялся вывести действующих лиц в натуральную величину, не обращая внимания на оптические условия современного театра, на тусклые бинокли и слабое зрение.

Лет десять тому назад мне случилось побывать в одной женской тюрьме. Это был старинный замок, выстроенный еще при Генрихе IV и возвышавший свои остроконечные шиферные крыши над невзрачным южным городком, расположенным на берегу реки.

Начальник тюрьмы достиг уже того возраста, когда начинают подумывать об отставке. Парик у него был черный, а борода седая. Это был своеобразный начальник. Он самостоятельно мыслил и был человечен. Он не питал иллюзий относительно нравственности трехсот своих подопечных, хотя отнюдь не полагал, чтобы она была намного ниже, чем у каких‑нибудь других сотен женщин, взятых наугад в любом городе.

В третий том серии «Утопия и антиутопия XX века» вошли три блестящих романа — классические образцы жанра, — «Гелиополис» (1949) Эрнста Юнгера, действие которого происходит в далеком будущем, когда вечные проблемы человека и общества все еще не изжиты при том, что человечество завоевало Вселенную и обладает сверхмощным оружием; «Город за рекой» (1946) Германа Казака — экзистенциальный роман, во многом переосмысляющий мировоззрение Франца Кафки в свете истории нашего столетия; «Республика ученых» (1957) Арно Шмидта, в сатирическом плане подающего мир 2008 г. в апогее своего развития. Романы трактуют фундаментальные проблемы человечества. Для любителей увлекательного фантастического и философского чтения.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Книга известного австрийского писателя Стефана Цвейга (1881-1942) «Мария Стюарт» принадлежит к числу так называемых «романтизированных биографий» - жанру, пользовавшемуся большим распространением в тридцатые годы, когда создавалось это жизнеописание шотландской королевы, и не утратившему популярности в наши дни.

Если ясное и очевидное само себя объясняет, то загадка будит творческую мысль. Вот почему исторические личности и события, окутанные дымкой загадочности, ждут все нового осмысления и поэтического истолкования. Классическим, коронным примером того неистощимого очарования загадки, какое исходит порой от исторической проблемы, должна по праву считаться жизненная трагедия Марии Стюарт (1542-1587).

Пожалуй, ни об одной женщине в истории не создана такая богатая литература - драмы, романы, биографии, дискуссии. Уже три с лишним столетия неустанно волнует она писателей, привлекает ученых, образ ее и поныне с неослабевающей силой тревожит нас, добиваясь все нового воспроизведения. Ибо все запутанное по самой природе своей тяготеет к ясности, а все темное - к свету.

Но все попытки отобразить и истолковать загадочное в жизни Марии Стюарт столь же противоречивы, сколь и многочисленны: вряд ли найдется женщина, которую бы рисовали так по-разному - то убийцей, то мученицей, то неумелой интриганкой, то святой.

Паровоз хрипло засвистел: поезд достиг Земмеринга. Черные вагоны на минуту останавливаются в серебристом высокогорном свете, несколько пассажиров входят, другие выходят, перекликаются сердитые голоса, и уже снова свистит впереди осипшая машина, увлекая за собой в пещеру туннеля черную громыхающую цепь. Опять вокруг расстилается чисто выметенный влажным ветром ясный, мирный ландшафт.

Один из прибывших – молодой человек, выгодно отличавшийся от других изяществом одежды и легкой, непринужденной походкой, обогнав всех остальных, первым нанял фиакр и поехал в гостиницу. Лошади не спеша затрусили по крутой горной дороге. В воздухе чувствовалась весна. В небе порхали облака, белые, резвые, какими они бывают только в мае и июне, когда, беспечные, юные, они мчатся, играя, по синей дороге, то прячутся за высокие горы, то обнимаются и убегают, то сжимаются в платочек, то разрываются на полоски и, наконец, дурачась, нахлобучивают белые шапки на вершины гор. Не отставал от них и ветер: он так буйно раскачивал тощие, еще влажные после дождя деревья, что они похрустывали суставами и, словно искры, рассыпали тысячи капель. Порою с вершин доносился свежий запах снега, и тогда воздух становился одновременно и сладким и терпким. Все на небе и на земле было полно движения и нетерпеливо бродивших сил. Лошади, пофыркивая, весело бежали теперь под гору, далеко разносился звон их бубенцов.

А.Мейн (Анастасия Цветаева)

Из книги о Горьком

А. Мейн (Анастасия Цветаева)

Из книги о Горьком

Екатерине Павловне Пешковой1 ГЛАВА ПЕРВАЯ

Максим Горький. Это лицо знаешь с детства. Оно было - в тумане младенческих восприятии - неким первым впечатлением о какой-то новой и чудной - о которой шумели взрослые - жизни. Оно мне встает вместе с занавесом Художественного театра, с птицами Дикая утка и Чайка,2 черненькие дешевые открытки, с которых глядят вот эти самые, вот эти глаза, светло, широко, молодо, дерзко под упрямым лбом с назад зачесанными волосами, над раздвоенным лукавым носом, над воротом косоворотки. Все это плюс широкополая шляпа (на другой открытке) или плюс высокие сапоги (когда поясной портрет вырастал, уменьшив лицо и плечи, уместясь на все той же открытке, в портрет во весь рост). Где-то рядом - почти как плюс сапоги, как плюс шляпа - стоят в памяти лица Скитальца3, Андреева4, клочковатая борода Толстого, Ибсеновские очки.

Анастасия Цветаева

Сказ о звонаре московском

"Время раннее, для Москвы необычно тихое, безлюдное... Спасская башня...

И точно в 6 часов 00 минут 00 секунд по московскому времени, когда стрелки часов вытянулись в ровную золотую вертикаль... колокол полоснул тишину своим острым звоном... И опять... И вновь... Поют колокола. расписывая орнаментом звона первые секунды нового дня".

Ю. В. Пухначев. "Загадки звучащего металла".