Квартира

Евгений Козловский

Квартира

Друзьям: Сулиму, Сайдо, Шухрату

-- Все равно этаквартирабудет моею! -- кричит пьяный Мафиози под июльским проливнем, задрав лицо к окну третьего этажа, и молния высвечивает лицо до трупной голубоватой белизны, агром, не в силах полностью его перекрыть, соперничает с криком. -- Небом клянусь: бу-удет!..

-- Будет вашей, будет, не кричите, пожалуйста, -- успокаивает немолодой Шестеркав кожаном пиджаке, разрываясь между стараниями удержать патронаот падения в лужу и стремлением поймать машину, которых мало проезжает мимо в этот совсем поздний уже вечер, ате, что проезжают, не останавливаются, ас какой-то особой ехидцею обдают водой.

Другие книги автора Евгений Антонович Козловский

Глава девятая. ЖИТИЕ ЛИКИ

88. Рождение и детство. 89. Театр, похожий на церковь. 90. Виолончелист. 91. Явление Режиссера. 92. Жанна д’Арк. 93. Живописец. 94. Феликс и Ия. 95. Эмиграция. 96. Последний акт трагедии. 97. Жизнь после смерти.

Глава десятая. СТРАХ ЗАГРЯЗНЕНИЯ

98. По вечерам над ресторанами. 99. На пути в Вену. 100. Сальный тип. 101. Рука крупным планом. 102. Мысли на унитазе. 103. А ты чистый? 104.. Чтобы не потерять самоуважение. 105. Любимый автор. 106. Патентованное средство от сифилиса. 107. Запинка в рукописи. 108. Сони или Бош? 109. Продукты и туалетная бумага, туалетная бумага и продукты. 110. Момент биографии, о котором лучше забыть. 111. Воспоминания о ненаписанном. 112. Проблемы жанра. 113. Призыв к покаянию.

Эта леденящая душу история случилась в незапамятные времена: еще существовал СССР, газеты и журналы кое-что начали уже печатать, публика не успела одуреть от обвала правды, а герои обличительных публикаций пока не вполне поняли, что действенность разоблачений попала в обратно пропорциональную зависимость от свободы последних, – поэтому Алина, недавняя москвичка, почти закончившая юрфак и до сих пор публиковавшая эффектные юридические статьи и в «Огоньке», и в «Московских новостях», и даже пару раз, кажется (она и сама толком не знала, вышли отосланные заказные статьи или нет), за границей, нисколько не удивилась уважительному приглашающему звонку из областного УВД.

Немцы шли на Ивана Александровича неостановимым полукругом: белобрысые, загорелые, веселые, в гимнастерках, засученных по локоть, с автоматами наперевес. Защищаться было нечем, да и бессмысленно: одному против целого батальона(это если не считать, что Иван Александрович был вообще человеком крайне мирным и близоруким и оружия в руках никогда не держал — даже пневматической винтовки в тире). Оставалось — хоть и стыдно — бежать, и Иван Александрович обернулся, но увидел сзади такой же неостановимый полукруг, только уже не немцев, а восточных людей в штормовках: китайцев — не китайцев, черт их разберет, может, татар каких-нибудь, — и тут вместо безвыходности мелькнула у Ивана Александровича надежда, что вовсе не на него нацелены огромные эти человеческие массы, а друг на друга, а его, может, и не заметят, особенно, если пригнется, упадет, распластается по земле, вожмется в нее каждым изгибом немолодого своего, полного и рыхлого тела, — не заметят, сойдутся над ним, никакого к этой заварухе отношения не имеющим, перестреляют друг друга, и тогда Иван Александрович, брезгливо лавируя между трупами, сбежит куда-нибудь подальше, на свободу, куда глаза глядят, чтобы не видеть ничего этого, забыть, не вспоминать никогда, — но надежда явно не имела оснований: и немцы, и китайцы действовали заодно. Иван Александрович толком не мог бы объяснить, почему он это вдруг понял, но ошибки тут не было, — оно и подтвердилось неопровержимо спустя буквально несколько секунд: кто-то из китайцев заиграл на глиняной дудочке мучительно знакомый, из детства пришедший мотив, и, когда положенные на вступление такты остались позади, люди двух рас согласно запели: Kleine weiße Friedenstaube, / Fliege übers Land…[2]

Евгений Козловский

Душный театр. Книга пьес

* ВЕРА, НАДЕЖДА, ЛЮБОВЬ... пьесав трех пьесах *

ВИДЕО. комическая драмав одном действии Людмиле Гурченко

лица:

Вера

место:

лаборатория видеозаписи в московском НИИ

время:

рабочий день восемьдесят первого года

Вера(в коридор). Я ничего не перепутаю, мальчики. Нажать зеленую кнопку, загорится лампочка, потом пройдут полосы. И ничего вам не поломаю. В вашем присутствии я буду чувствовать себя... недостаточно свободно. Спасибо.

Беллетризованный сценарий так и не снятого фильма-комедии времён поздней «перестройки».

Киностудия «Русь», Москва.

В фильме должны были сняться:

ЖЮЛИ — Анни Жирардо

КУЗЬМА ЕГОРОВИЧ — Евгений Евстигнеев

РАВИЛЬ — Павел Семенихин

АГЛАЯ — Елена Сафонова

НАСЕЛЬНИК ВОСТОКА — Фрунзик Мкртчян

Группа NAUTILUS POMPILIUS

Евгений Козловский

К'гасная площадь

Памяти Евгения Харитонова

1. ДОЛГОМОСТЬЕВ И ЕГО РОЛЬ Сжимая в потной руке букет желтых астр, Долгомостьев переминался с ноги наногу у парапетаИсторического, насамом обрезе огромной, пустынной, покатой, словно Земля из космоса, Красной площади. Синее небо, напитанное сияющим солнечным светом, представлялось Долгомостьеву вопиюще неорганичным в контексте данной географической точки, и действительно: положено было бы идти дождю, но, по слухам, артиллеристы с ракетчиками, специально к Олимпиаде, ежедневно разгоняли тучи над Москвою, расстреливая в воздух -- пылью -- тонны золотаи платины, и, возможно, слухи эти имели под собою определенные основания: едваокончилась третьего дня церемония открытия Игр, как над вымершим, одною, казалось, милицией населенным городом с удвоенной силою, словно наверстывая, ударил дождь и лил до утра. Впрочем, Долгомостьев, все лето занятый натурными съемками в Эстонии и вырвавшийся в столицу наденек -- специально, чтобы встретить Рээт, -- слухов не слышал и о третьеводенешнем дожде не знал, анеорганичность ощущал потому, что Москву всегдапредставлял в сырости и тумане, даже, кажется, зимою, даже в Новый год, и ни безводное лето, не столь давнее, когдаудушливо горели торфяники и лесавокруг, ни еще менее давняя зимас морозами засорок, с полопавшимися трубами отопления и троллейбусными проводами, оставаясь в памяти, общего впечатления разрушить не могли. Другое дело -- Ленинград. Долгомостьевград. Тот, напротив, когдаб ни приехал Долгомостьев: зимой ли, летом ли, осенью, -всегдапредставал непасмурным. По Долгомостьеву получалось, будто самаприрода, хоть и с национальной медлительностью, аподчинилась российской литературной традиции и известному постановлению Совнаркома, -- и потянулись вслед правительству в новую имперскую столицу гниль, плесень, насморки, запах болотаи ощущение непрочной упругой корочки между ногой и вязкой бездною. Одних только наводнений покуданедоставало.

Киносценарий.

«НИКОЛА-ФИЛЬМ», «ЛЕНФИЛЬМ».

Санкт-Петербург, 1993 год.

Режиссер — Виктор Сергеев.

Композитор — Эдуард Артемьев.

В главных ролях:

НИНКА — Ольга Понизова

СЕРГЕЙ — Александр Абдулов

МАТЬ СЕРГЕЯ — Ольга Антонова

ОТТО — Борис Клюев

АРИФМЕТИК — Сергей Снежкин

СТАРОСТА — Нина Русланова

ЧЕЛОВЕК В ИЕРУСАЛИМЕ — Валентин Никулин

Вечная, как мир, но оттого не менее трагичная, история поединка между чистотой, скрывающейся под маской греха, и грязным пороком, прикрытом маской добродетели. Это убийство в духе Достоевского потрясло всю Германию. Проститутка из России, вынужденная продавать себя на скандально известной Рипербан в Гамбурге, пятью выстрелами в упор расстреляла своего любовника — бывшего русского иеромонаха. Новоявленная Сонечка Мармеладова отомстила за свою поруганную любовь. Любовь, которая начиналась когда-то так искренне и безоглядно и должна была, очистив их обоих от греха, возродить для новой, светлой и прекрасной жизни.

Постепенно возникает фонограмма: какие-то люди о чем-то говорят. Фонограмма невнятная, многое невозможно расслышать, а, расслышав - понять.

Потом появляется эпиграф-пояснение:

ПАРАНОЙЯ [гр. Paranoia, безумие] - хроническое психическое заболевание, характеризующееся навязчивыми систематизированными бредовыми идеями, овладевающими сознанием больного и обусловливающими его действия.

Словарь иностранных слов, 16-е издание, исправленное, М., "Русский язык" - 1988 г.

Популярные книги в жанре Современная проза

Главный герой этой повести пишет сценарий, который представляет собой не что иное, как пересказ глубоко поэтичного болгарского фильма „Томление на белом пути". Я выражаю большую признательность Николе Корабову за то, что он позволил вернуть литературе сюжет, почерпнутый в свое время из рассказов Константина Константинова. Любое сходство с действительностью, любое подобие истинным событиям случайно и непреднамеренно.

В сборник "Повести", изданный на русском языке в 1958 году, вошли 4 "африканские", или антиколониальные, повести Дорис Лессинг: "Муравейник", "Эльдорадо", "Голод" и "Джордж-«Леопард»". Здесь, как и в знаменитом романе "Трава поёт", показаны трагедии, неизбежные, когда европейцы, со своими нравами и правилами, вторгаются в жизнь коренного населения Африки.

Цветы в садах и почерневшая турецкая черепица. Дотянувшиеся да самых крыш виноградные лозы, листья которых заглядывают в окна. Трещины, расползшиеся по стенам, добравшиеся до самого порога и маленького истертого коврика для ног, под которым прячут ключ. Прогнивший дощатый забор, почти не видный за стройными стволами яблонь. На окнах – цветы в консервных банках: сады Семирамиды. И мерные звуки, капающей в тазы и ведра с протекающего потолка воды. И яркие коврики на много раз штукатуренных и беленных стенах. И старая дверь – снаружи зеленая, а изнутри белая. И пол из досок лимонно-желтого цвета, и щетки для натирания полов, тоже желтые. И старая кровать, на спинке которой изображены лебеди, спящие на озере вишневого цвета. В углу – лампада пыльная и пламя свечи па Рождество, и на иконе маленькой – капли алой крови по белым терниям. И ложек несколько, нож с деревянной ручкой, и стол, на который кладут хлеб. Стол сделал твой отец, работал он под черешней пилой, что пела, да теслом. Кусты, деревья во дворе, старый сарай и голуби с глазами красными, глядящими на нас, фонари из арбузов с треугольными окошками, тряпичные мячи, кран во дворе над цементным корытом, кран с ледяной водой, замерзающий зимой, каждое утро его приходилось отогревать. Куры, расхаживающие по двору, – словно коричневые пятна на снегу, – их отпечатки изящные, как следы ангела. На улице – огромные черные колеса телег, мелодия старого граммофона, железнодорожник в фуражке, с сумкой через плечо, спешащий к поезду, и тихопомешанный из нашего квартала, завороженно глядящий на сумку. И два цыгана, несущие в мешке синий бархат в мастерскую, где шьют из него домашние тапочки. И тетя Миче с петухом под мышкой идет к соседям просить, чтобы его зарезали. И церковь, что утопает в зелени. И звон ее маленького колокола, плывущий над нашим крайним кварталом, над домами с цветами и деревьями в садах, с курами и старыми виноградными лозами, с заборами, через которые лазают дети. И свадьбы – со столами и стульями, с тарелками и вилками, взятыми у соседей, свадьбы во дворе, смех и веселье. И снова кружится снег над этим двором, над домами. И все в белых шапках: и сарай, и деревья, и перевернутое корыто, и уснувший и замерзший ночью воробей. Снег кружится над этим домом, таким любимым, увитым виноградом и паутиной.

Посвящаю Сергею Кузнецову...

...и Владику.

Звезды отражались в озере. Маленькими светящимися точками они расплывались в набегавших волнах, и слегка мерцали в такт свечению желтой луны. Шелестели ивы, свесив свои тяжелые ветки в зеленоватую воду. И смотря на звезды в темно-синей глубине озера, на берегу сидели мальчик и мужчина. Мальчик – худенький в красной курточке с капюшоном и белых спортивных шортах «Nike», смотрящий на волны, и мужчина – в простой коричневой рубашке в клетку и синих джинсах, выставивший локти назад о шероховатость песка и о чем-то тихо говорящий мальчику.

Основная сложность в охоте на спящего единокрыла заключается в том, что настоящий, аутентичный единокрыл фактически никогда не спит. Во всяком случае, не «спит» в повседневных, привычных терминах, так как попытка определить само понятие «сон» через то, что, в некотором роде, само находится во «сне» — неизбежно приводит к глубокому внутреннему противоречию уровня «оксюморон».

Несмотря на эти очевидные факты, практически каждый охотник на него убежден, что знает, как выглядит оригинальный единокрыл в спящем состоянии, и большинство из них непременно описывает это явление в самых ярких и красочных тонах. К сожалению, однако, все попытки свести эти разрозненные описания к какому-то разумному общему знаменателю рано или поздно оканчивались ничем, безнадежно расходясь даже в таких базовых характеристиках, как число лап, высота в холке и поперечный размах крыла.

На тридцать седьмом году жизни кандидата исторических наук Валерия Львовича Локоткова настигла беда: он совершил преступление и был осужден.

Освободившись через три года из заключения, он поехал в тот же город, где раньше учился, работал, жил, и откуда увезен был однажды в далекие северные края. А еще садясь в вагон, он думал: «А не зря ли я туда еду?» Жена не ждала его: вскоре после ареста она оформила развод, вышла замуж за ассистента со своей кафедры, родила ребенка… Теперь они вчетвером: она с мужем, ее дочь от Локоткова Юлька, и ребенок от другого брака — жили в двухкомнатной квартире, выхлопотанной Валерием Львовичем. Он не собирался поднимать шума из-за этого, понимая, что права свои на жилдощадь утратил давно и напрочь. Гнало скорее любопытство, тоска по дочери; но не только: была и надежда. Не очень серьезная надежда. Не уголовника, с отчаянной решимостью «завязать», — по сути, Локоткову не с чем было и «завязывать», — а надежда грамотного, умного, уставшего от перенесенного человека, хорошо сознающего ситуацию, и все-таки думающего: а вдруг?..

Игорь Сутягин -- автор многих публикаций научного и публицистического характера. Писать рассказы он начал лишь после нескольких лет пребывания в колонии. Его первые художественные произведения участвовали во всероссийском литературном конкурсе имени Анны Ахматовой и были высоко оценены жюри. В настоящее время они изданы в сборнике рассказов "На полпути к сибирским рудам".

Шестнадцатилетняя Марта выбирает между успешной мамой и свободолюбивым папой-бессребреником с чудаковатой бабушкой. Марта не собирается жить по чужим правилам. Динамичная, как ни на что не похожий танец на школьном конкурсе, история Дарьи Варденбург – о молодых людях, которые ломают схемы и стереотипы, потому что счастье у каждого своё, и решить, какое оно, можно только самому.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Евгений Козловский

Оле в альбом

четвертая книга стихов

1.

Не разомкнуть над листом уста не измарать листа... Так же вот ночь без тебя пуста. Так же, спросишь, чиста?

Я от тебя еще не отвык. Синяя дверь - капкан, и поворачивает грузовик прямо на Абакан.

Ты покачнулась на вираже, стоп-сигнал не погас, но задувает мне встречь уже глупый, пыльный хакас,

дует, заносит твой городок мертвою, серой золой... Русые волосы, взгляд как вздох, профиль на людях злой...

Евгений Козловский

Шанель

1 Я -- фотограф. Техник-смотретель, как иногда, по аналогии с жэковской должностью, называю себя. Мне несколько засорок. Лет двадцать назад я был человеком довольно эмоциональным, легковозбудимым: радовался, мучился, влюблялся, переживал, совершал, повинуясь первому толчку души, необдуманные, яркие поступки. С годами жизнь вошлав колею, новые варианты всякий раз оказывались едвавидоизмененными старыми я -- успокоился. И вдруг посреди этого покоя наменя обрушилась буквально лавинарезких, почти неправдоподобных в своем стечении, сцеплении обстоятельств, и я, сам от себя такого не ожидавший, сновастал мучиться, переживать, сопереживать, покане выбрал до дналимит эмоций, отпущенных мне наэту жизнь, лимит, о котором я думал, что он выбран давным-давно. Нынешнее мое спокойствие кажется мне уже последним. Нет-нет, все может случиться, я не зарекаюсь, я хорошо помню, что сказал известный принц другу своему Горацио о чудесах и мудрецах, -- но не зарекаюсь, знаете, такю те-о-ре-ти-чес-ки.

Евгений Козловский

Водовозовъ & сынъ

Ангел сказал: не поднимай руки твоей наотрокаи не делай над ним ничего; ибо теперь Я знаю, что боишься ты Богаи не пожалел сынатвоего, единственного твоего, для Меня.

Бытие, ХХII, 12

Карету мне, карету!

У е з ж ае т .

А. Грибоедов

1. ВОДОВОЗОВ Ровно в шесть я повернул ключик; заурчал, заработал мотор -увы, не тот, о котором я мечтал вот уже лет десять -- не паровой наугольной пыли, с полным сгоранием, не керамический, который в прошлом, кажется, году начали выпускать японцы, хотя первым придумал его, конечно, я, аобычный карбюраторный, правда, мощный и отлично отлаженный -- заурчал, заработал, готовый плавно снять логово с местаи медленно двинуть его рядом с капитаном Голубчик: онавот-вот должнабылапоявиться в высоких двустворчатых дверях ОВИРа, забранных матовыми, переплетенными в своей толще проволокой стеклами. Третью неделю поджидал я капитананаэтом месте, третью неделю провожал по извилистым, один переходящим в другой переулками до перекрестка, но не дальше: там онавсегдасворачиваланалево, к метро, ая занею следовать не мог: белая стрелавнутри гигантского горящего голубого кругабеспрекословно указывалав противоположную сторону. Оставить же логово и пойти закапитаном пешком не имело смысла: в густой вечерней московской толпе, в самом центре столицы, похищение без помощи автомобиля не удалось бы ни в жизнь.

Феликс Михайлович Козловский

Алые цветы

Рассказ

О нашем современнике повествуется в рассказах, вошедших в сборник.

В Ташкенте любят цветы. Они есть везде: в комнатах гостиниц и в столовых, в учреждениях, в цехах фабрик и заводов - живые, весенние, их можно купить на каждом углу новых широких улиц и узких переулков большого солнечного города.

Черноглазая смуглая девочка Диля тоже любила цветы. Она каждый вечер у входа гостиницы продавала связанные в букеты "рассвет", "греги", "первая радость", "восход солнца". Цветов было много, целая корзина: белых, алых, синих, белых с розовым...