Кто родил Бога

Андрей Богатырев

Кто родил Бога?

До сих пор никто не знает, как произошла жизнь на Земле. До сих пор никто не знает, есть ли жизнь где-либо ещё, помимо Земли. В силу общности законов физики - почему бы нет? Есть теории креационизма, где Бог создаёт мир в шесть дней, есть теории самоорганизации, где эволюция и отбор создают из простого сложное, есть теории жизни как непременного свойства материи, и так далее.

Креационизм - это слишком просто. Возникает вопрос: откуда же это взялся такой умник, который всё выдумал? Откуда он взял всё это в своём уме? И почему он не сделал того же самого раньше? Короче говоря, где ты был раньше, Отче?

Другие книги автора Андрей Богатырев

Автомобиль - это бомба на колесах, которая не взрывается и не попадает в аварию только потому, что мы им управляем. Очень капризный, ломкий, привередливый и опасный аппарат, который не прощает ошибок. Посему принцип номер один: "Автомобиль - не роскошь, а средство передвижения". И лишь после того, как вы сами воспитали в себе надежные тормоза для своих желаний, превратили страхи в умения и подчинили самобеглую коляску своей небезумной воле - вот тогда автомобиль еще и средство для самоутверждения и наслаждения.

ОВСЯHАЯ И ПРОЧАЯ СЕТЕВАЯ МЕЛОЧЬ N 23

(сборник)

========================================================================== Salamandra 2:5025/64.111 04 Sep 02 00:01:00

Осенний вальс

Импpовизация, написала только что, даже не пеpечитывала.

Осенний вальс. Мальчик и Девочка в вихре желтых листьев. Они несутся в такт листьям, а листья кружатся, как бешеные, среди деревьев, домов, мимо унылых дворников, лениво подметающих желтые листья. Осенний вальс. Младость и сила в этих бешеных листьях, и то же чувство переполняет Мальчика и Девочку.

Андрей Богатырев

АЛИСА В СТРАHЕ СЛЕПЫХ

КОТОВ БАЗИЛИО.

(Отрицание отрицания отрицания)

ГЛАВА 19. БЕЗГЛАВАЯ.

У Бубы развязался шнурок на среднем белом ботинке, и вдобавок дорогу ему перебежала белая кошка. Поэтому он решил зайти и успокоить нервы до омерзения крепким кофе.

Буба вошел в кафе и увидел чертову бабулю в желтых панталонах.

Она привлекательно воняла чем-то тонким и изощренным, вроде прелого шоколада. Это сразу же навеяло на Бубу столь неуловимые мечтания, что он с тоской подумал о банановом рассоле и сухо облизнулся.

Андрей Богатырев

Кое-что о Вселенской Теологии

(трактат)

Часть 1.

ХТИАHСТВО.

Hа сотнях миллионов разумных планет главной исторической последовательности, а также на сотнях тысяч планет побочных и девиантных последовательностей - везде бытуют легенды о пришествии Мессии, который принес себя в жертву и искупил некий врожденный грех или порок туземной цивилизации.

Hа разных планетах пророк был уничтожен по-разному, в полном соответствии с традициями туземцев: где-то расплющен молотом, где-то зажарен и съеден, где-то распылен на атомы, растворен в чане с кислотой, пожран крококотом, ну и так далее. Легенда о воскрешении, однако, наличествует не везде.

Андрей Богатырев

Где я?

Я открыл глаза, просыпаясь. Было бы естественно обнаружить себя лежащим, ну на худой конец сидящим. В крайнем случае - стоящим, хотя это уже полный бред. Я обнаружил, что падаю. В какие-то туманы или облака, со страшной скоростью набегающие на мои ноги. Я тряхнул головой. Туман исчез и я увидел Его. Он стоял в белой комнате и смотрел на меня и чуть в сторону.

- Я что, в больнице? - спросил я.

- Hет, - ответил он. - Ты на том свете. Ты умер. Давно. И теперь воскрес снова.

Популярные книги в жанре Публицистика

Пользуясь газетными сообщениями, Добролюбов приводит дополнительные сведения о ходе борьбы народа Италии с предательской политикой французского правительства. В заметке идет речь об отказе итальянского народа подчиниться условиям договора 1859 года и о решении национальных собраний Тосканы, Модены, Пармы и Романьи, подтвержденном плебисцитом, присоединиться к Пьемонту. Добролюбов приводит материал, свидетельствующий о том, что в центральных областях Италии формируется армия, во главе которой становится национальный герой Джузеппе Гарибальди.

ШЕЛЛЕР, Александр Константинович, псевдоним — А. Михайлов (30.VII(11.VIII).1838, Петербург — 21.XI(4.XII). 1900, там же) — прозаик, поэт. Отец — родом из эстонских крестьян, был театральным оркестрантом, затем придворным служителем. Мать — из обедневшего аристократического рода.

Ш. вошел в историю русской литературы как достаточно скромный в своих идейно-эстетических возможностях труженик-литератор, подвижник-публицист, пользовавшийся тем не менее горячей симпатией и признательностью современного ему массового демократического читателя России. Декларативность, книжность, схематизм, откровенное морализаторство предопределили резкое снижение интереса к романам и повестям Ш. в XX в.

«…Сею книжкою заключается Вестник Европы, которого я был издателем. В продолжении его не буду иметь никакого участия. Обстоятельства, важные для меня, а не для Публики, не дозволили мне выдать в срок последних четырех Нумеров; но кто с величайшею исправностию издал их 44, и сверх условия прибавлял несколько лишних страниц почти во всякой книжке, тот может надеяться на благосклонное снисхождение Читателей. Изъявляю публике искреннюю мою признательность…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

«…Есть два рода людей, у нас и везде: одни верят силе и легким успехам добра, радуются намерением его как делом, и – мимо всех возможных или необходимых препятствий – летят мыслию к счастливому исполнению плана; другие трясут головою при всякой новой идее человеколюбия тотчас находят невозможности, с удивительною методою разделяют их на классы и статьи, улыбаются и заключают обыкновенным припевом лениваго ума: как ни мудри, а все будет по старому! В доказательство нашего беспристрастия согласимся, что первые не редко обманываются; согласимся даже, что вторые чаще бывают правы: но скажем и то, что люди не успели бы ни в чем хорошем и благородном, если бы все имели такой образ мыслей…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

«…Разврат швейцарских нравов начался с того времени, как Теллевы потомки вздумали за деньги служить другим державам; возвращаясь в отечество с новыми привычками и с чуждыми пороками, они заражали ими своих сограждан. Яд действовал медленно в чистом горном воздухе; но благодетельное сопротивление натуры уступило наконец зловредному влиянию…»

«…Мы желаем уведомлять наших читателей о мирном благоденствии держав, о полезных учреждениях во всех землях, о новых мудрых законах, более и более утверждающих сердечную связь подданных с Монархами. Военные громы возбуждают нетерпеливое любопытство: успехи мира приятны сердцу. Оставляя издателям ведомостей сообщать в отрывках всякого рода политические новости, мы будем замечать только важные, и Вестник Европы в продолжении своем может составить избранную библиотеку Литературы и Политики…»

«Я обещал вам, любезный друг, объездить Московские окрестности и сказать несколько слов о том, что увижу.Исполняю свое обещание; но время, мною избранное, не благоприятствует живописи предметов. Осенью хорошо сидеть у камина, а не скитаться; хорошо думать, а не смотреть. Не даром русские бранятся сентябрем месяцем! Унылый вид природы располагает только к меланхолическим Іеремиадам, для которых нет нужды дышать туманами и прятаться в коляске от дождя: плакать стихами и прозою всего лучше в кабинете…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

«…Cообщаeм публике анeкдоты и разные известия о стаpой Москве и Роccии, выбранные нами из чужecтpанных автоpов, котоpыe во вpeмя Цаpей жили в нашeй столице, и котоpыe нe во вcех библиотeках находятcя. Думаeм, что эта статья для многих читатeлeй будeт заниматeльна. К несчаcтью, мы так худо знаeм Руcскую cтаpину, любeзную для cepдца патpиотов!…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Igor Bogdanets

Мутабор

"Мутабор!" Ты шла по мне, и острые каблучки терзали мою плоть. Боль накатывала стремительно и резко, как штормовая волна, и, достигнув пика, стекала, разбившись на тысячу мелких струящихся ручейков. Сначала ты касалась меня каблучком нежно, почти невесомо, и я вздрагивал от предвкушения, изо всех сил прижимаясь спиной к бетонной поверхности. Ты переносила на него всю тяжесть своего тела, и я, судорожно замерев, тянулся к тебе всеми своими ворсинками, ласкал твои подошвы, вожделея, желая полностью опутать, запеленать в тугой кокон, обездвижить и лежать долго и неподвижно, заключив в объятиях. Двадцать шесть томительных шагов от края до края. Двадцать шесть сладчайших мгновений. Жаль, что у меня нет глаз. "Мутабор!" Я обнимал твои ягодицы. Ты крепко сжимала ими мои сбившиеся складки. Я чувствовал каждое их подрагивание, каждое сокращение твоих мышц. Волосы щекотали меня, и я ерзал от восторга и наслаждения. Прильнув к твоему лону, я ощущал припухлость твоих губ и впитывал его влагу. "Мутабор!" Капелькой пота я сбегал по твоему телу, задерживаясь и перекатываясь в восхитительном углублении твоего пупка. "Мутабор!" Я держал твои груди. Я не давал им вырваться на волю. Я мял их и тискал, с трудом пресекая попытки твоих затвердевших сосков пронзить мое тело. "Мутабор!" Я колыхался твоей юбкой. Я обнимал твое запястье тоненьким браслетом. Я был твоей простыней и твоим одеялом, твоей мочалкой и мылом, струями душа и губной помадой. Я познал тебя всю. Я был женской сумкой в переполненном троллейбусе, вдавленной в твой живот. Я был твоим гигиеническим тампоном и биде, гинекологическим креслом и оранжевыми дольками апельсина. - Слава! обратилась она ко мне. - А у меня сегодня день рождения! Она улыбалась. Улыбалась и явно хотела моего общения. - Мои поздравления.. - скомканно пробормотал я. - Приходи ко мне в семь. Я тебя приглашаю. - Извини, виновато сказал я, - работы сегодня много. Задержаться придется. Hу никак не могу я сегодня. - А-а-а... - ее глаза потухли и погрустнели. - Hет, так нет. Ты извини. Закусив губу, она пошла прочь маленьким обиженным щенком. Я обнимал ее маленькие ступни, нежно касаясь своей итальянской кожей каждого пальчика, ноготка на этом пальчике и розовой пятки. Я ловил каждой твое движение. Пятка-носок, носок-пятка. Что мне день рождения, если я знаю каждую родинку на твоем теле? "Мутабор!" "Мутабор!" "Мутабор!"

Андрей 'Steelzer' Богданов

Девятая смерть

I.

...Самое дорогое пальто, какое только можно было купить за деньги в Hью-Йорке было меткими выстрелами пробито насквозь и залито кровью. Я еще слышал свист пуль, когда видел приближающийся мрак мокрого асфальта...

Я скакал из тела в тело, но неуловимый и невидимый враг неустанно настигал меня, где бы и кем бы я ни был. Это было раннее утро дожливого понедельника, и наследственный сарказм задумался о том, что же будет к концу недели, если она так началась.

БОГДАНОВ Е.Ф.

БЕРЕГ РОЗОВОЙ ЧАЙКИ

(из трилогии "ПОМОРЫ")

книга вторая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Холодное февральское солнце до рези слепило глаза. В небе - пустынная неуютная синева. Если бы не лютый холод да не льды, глядя на него, можно было подумать: лето, исход дня перед закатом, когда усталое солнце, плавясь от собственного усердия, клонится к горизонту. Родион в цейсовский морской бинокль всматривался во льды. Тяжелый вахтенный тулуп оттягивал плечи, обындевевшая овчина воротника терла шею, космы шерсти с намерзшими от дыхания льдинками лезли в рот. Родион оглаживал их, надевал рукавицу и снова подносил к глазам бинокль. Кругом белая безмолвная равнина. Кое-где на ней вспучивались торосы. У горизонта они были затянуты белесоватой туманной пеленой, пронизанной розовым светом. Темнели разводья, еле заметные из-за торосистых нагромождений. Вахта длилась четыре часа. Отстояв ее, Родион выбирался из бочки, спускался вниз, торопился в кубрик греться чаем. Внизу на палубе матросы в ушанках и ватниках баграми обкалывали с бортов намерзший лед. Корпус ледокольного парохода чуть вздрагивал от работы двигателя. В чреве корабля, в машинном отделении, кочегарам было жарко у огня - в одних тельняшках кидали широкими совковыми лопатами уголь в топки. В котле клокотал, буйствовал пар, приводя в действие шатуны, маховики, ось гребного винта. Лошадиные силы железной махины яростно боролись со льдом. "Садко" то отступал задним ходом, то снова обрушивался форштевнем на зеленоватые на изломе глыбы, обламывал, колол их многотонной тяжестью. Снова пятился, снова наваливался на лед - и так без конца. Из трубы выпыхивал черный с сединой дым. За кормой ярилась под винтом холодная тяжелая вода. Вдоль бортов скользили отколотые льдины, оставались позади, замирая и смерзаясь. Лед впереди стал толстым. Даже "звездочкой" - ударами в кромку в разных направлениях его одолеть не удалось. Штурман, высунувшись из рубки, поднял кверху озабоченное лицо. Волосы из-под шапки волной на ухо: - Бочешни-и-ик! Давай разводье! Не сводя бинокля с чернеющей справа по курсу полыньи, Родион отозвался во всю мочь. Пар от дыхания затуманил стекла бинокля: - Справа по курсу-у-у! Румбов пять. - Есть пять румбов справа по курсу! - донеслось снизу. Ледокольный пароход попятился, нос соскользнул с края неподатливой льдины и стал медленно поворачиваться вправо. Снова команда. Лед не выдержал, раскололся, раздался. "Садко" рванулся к солнцу, горевшему впереди белым факелом. Потом все повторилось сначала. Достигнув разводья, корабль некоторое время шел свободно. Но вот на пути его опять встали льды. Родион высмотрел полынью: - Лево руля четыре румба! Словно большое сильное существо, привычное к тяжелому труду, упрямо продвигалось судно в поисках тюленьих залежек, без авиаразведки, без радионаведения, с помощью одного только капитанского опыта да штурманской интуиции. За эти три недели не раз зверобои спускались на лед артелью в восемьдесят человек, с карабинами да зверобойными баграми. В трюмах "Садко" на колотом льду уже немало уложено тюленьих шкур и ободранных тушек. Еще один удачный выход на лежбище, и пароход пойдет обратным курсом. Команда на судне постоянная, северофлотовская. Зверобои - колхозные промысловики из Унды. Старшим у них Анисим Родионов, а помощником у него и бочешником - Родион Мальгин. Трижды в сутки взбирался он по жестким обледенелым вантам на мачту и привычно занимал свой наблюдательный пост в пышущей морозом бочке. Родион опустил бинокль и, сняв рукавицу, провел теплой ладонью по жесткому от мороза лицу. На "белесых бровях у него иней, губы потрескались от ветров. Когда у Родиона родился сын, он отпустил усы, и они щетинились под носом, вызывая усмешки и шуточки друзей. На усах намерзали сосульки. В бочке имелся телефонный аппарат, но он пользовался им в самую лютую непогоду, когда голоса на палубе не слышно. Большей частью обходился без телефона, не любил прикладывать к уху холодную трубку.

БОГДАНОВ Е.Ф.

ПРОЩАЙТЕ ПАРУСА

(из трилогии "ПОМОРЫ")

книга третья

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Пустынен и неприветлив Абрамовский берег глубокой осенью. Холодные резкие ветры наносят с моря туманы и дожди пополам с мокрым снегом. Нет преград ветрам, на все четыре стороны размахнулась безлесная тундровая равнина, и они свободно стелются над ней, насквозь прошивая рыбацкое село, рассыпанное возле самого устья на берегу Унды. Избы содрогаются от ударов непогоды. На дворе октябрь, сумеречный, зябкий, моросный. Навигация закончилась. Рыбачьи суда надолго прилепились к берегу, почти все карбаса и ёлы вытащены из воды, опрокинуты вверх днищами - до весны. Моторные бота поставлены в затишки на зимовку. Движение пассажирских пароходов по линии Мезень - Архангельск прекратилось. Скоро ледостав. В эту глухую пору шел из Каменки в Архангельск внерейсовый последний пароход "Коммунар". Председатель колхоза Панькин накануне договорился по телефону, чтобы пароход сделал около Унды остановку и взял на борт три бочки свежепросольной семги из последних сентябрьских уловов. Доставить их на рейд в парусной еле было поручено Семену Дерябину с Федором Кукшиным. - Глядите в оба, - предостерег Панькин. Ветра ныне изменчивы, волна крута. Постарайтесь успеть до прилива к пароходу. - Почему раньше-то не отправил рыбу? - спросил с неудовольствием Дерябин. Выходить на взморье ему не очень хотелось: стужа, сырость, а у него побаливала поясница. - С дальней тони рыба, - ответил председатель. - Пока доставляли ее в село, - упустили время. Хоть бы теперь, с последним пароходом, отправить.