Красивая девушка

Красивая девушка

© И.Подчищаева, перевод на русский язык, 2000.

Это была по-настоящему красивая девушка. Завсегдатаи парка, даже те, кто ходил сюда с незапамятных времен, не могли припомнить, чтоб когда-нибудь в этом парке объявлялась хоть одна такая же, подстать ей, красавица. Эта девушка в ком угодно могла поколебать веру в материальность мира; поравнявшись со скамейкой, где она сидела, люди испытывали странное ощущение, будто попали в иной мир. Старик, вечно бродивший тут со своей палкой с острием на конце, и тот рот разинул и шел так, пока не свернул в аллейку. А старикан этот всякого навидался, многое мог бы порассказать о майских ночах, когда - задыхаясь от злобного удовлетворения - гонял отсюда бездомных любовников.

Рекомендуем почитать

© К. Старосельская, перевод на русский язык, 1991.

В субботу центр города выглядит так же, как в любой другой день недели. Только пьяных больше; в закусочных и барах, в автобусах и подъездах - везде стоит запах винного перегара. В субботу город теряет свой деловой облик - в субботу у города пьяная рожа. Зато в центре в субботу не найти любителей наблюдать жизнь: торчать в подворотнях, слоняться по улицам, часами сидеть на скамейке в парке - исключительно ради того, чтобы лет двадцать спустя можно было вспомнить, что в один прекрасный день им довелось увидеть чего-нибудь эдакое. Как рассыльные, недавно еще, во времена оккупации, расхаживавшие по городу в красных фуражках, как торговцы сухим песком и уличные певцы с пропитыми тенорами, - в центре вымерли беспристрастные наблюдатели жизни.

© И. Алексеева, перевод на русский язык, 1992.

Мы жили в бараке - всего-то пятьсот-шестьсот метров от моря, но добраться до нас было не просто-, приходилось сначала идти по песку, в некоторых местах проваливаясь по колено, а потом через поле, заросшее сорняками; сорняки были высокие, колючие, высохшие однажды и навсегда, даже не верилось, что они зацветают и отцветают, как любые другие растения в этой стране - дикие, яркие, иногда неожиданно расцветавшие средь ночи и средь ночи замиравшие; никто не знал, ни как они называются, ни кому принадлежит это поле; да еще Лена, жена Гриши, упорно твердила, что там водятся змеи, хотя я ни единой змеи ни разу не видел, и вообще, трудно было поверить, что хоть какой-то каналье захочется жить там - среди песка и мертвых стеблей. Так или иначе мы постоянно говорили о змеях и о том, что, быть может, они все-таки водятся там; вот и сейчас, когда раскаленный автобус резко тормознул на остановке и сонные пассажиры полетели вперед, мы: Гриша, я и один старикан, живший неподалеку от нас, - вышли из автобуса, а потом шли через поле и говорили о змеях. Было около пяти часов пополудни, но жара не спадала, ни ветерка не доносилось с моря. Огромная, неподвижная масса воды не давала прохлады и не освежала нас, бредущих вверх по песку, словно по краю света.

© С.Тонконогова, перевод на русский язык, 2000.

Случилось это в самый полдень, когда мучительный зной проник во все закоулки каменного города; листья на деревьях поникли, от горячего асфальта несло смолой. По улице шел пьяный. Шляпа странным образом держалась у него на самой макушке - так умудряются носить шляпу только пьяные; у трезвого она свалилась бы с головы через пару шагов, пьяный же пройдет в ней все круги ада. Шел он широким, но не поддающимся измерению шагом; искуснейший геометр сел бы в калошу, заставь его измерить это переплетение ромбов, эллипсов, зигзагов. Прохожие оглядывались на пьяного, а он себе шел; у него было пугающее лицо безумного пророка, а руками он с такой силой раздвигал воздух, будто то и дело натыкался на препятствие. И невнятно бормотал при этом.

© И.Подчищаева, перевод на русский язык, 2000.

В нашем городе много красивых улиц и площадей. О них написана уйма всяких стихов, поэм, песен и книг, до того много, что излишне, пожалуй, распространяться на тему его красот. Все же есть тут одна улочка, чья прелесть и красота, когда б ты ни шел по ней и каким бы распоследним человеком себя ни чувствовал, заставляют тебя расправить плечи и высоко нести голову; глядишь на все эти маленькие, чистенькие, нарядные особнячки, и на ум приходит нелепая мысль: наверняка здесь живут одни только добрые и очень счастливые люди. Ей-богу, иной раз так и хочется всю ее проползти на коленях.

(С) К. Старосельская, перевод на русский язык, 1992.

Все было бы хорошо, если б не Роберт. Мы зашибли в Тель-Авиве кое-какую деньгу и теперь ехали в Тверию с новой собакой. В автобусе все уже спали, а я глядел на пса.

- Придется его подкормить, - сказал я.

- Точно, - согласился Роберт. - Вид у него не ахти.

- На это уйдет минимум две недели. В Тверии дороже, чем в Тель-Авиве.

- Плохо, что в гостинице нельзя готовить, - сказал Роберт. - Кормили бы его кашей. От каши быстрей всего толстеют.

Другие книги автора Марек Хласко

© К. Старосельская, перевод на русский язык, 1993

В тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году, в феврале, я сошел с прилетевшего из Варшавы самолета в аэропор­ту Орли. В кармане у меня лежало восемь долларов; мне было двадцать четыре года; я был автором опублико­ванного сборника рассказов и двух книг, которые печа­тать отказались. Правда, я был лауреатом Премии кни­гоиздателей: ее мне вручили за несколько недель до отъезда. И еще одно: меня объявили человеком конче­ным, который уже никогда ничего не напишет. Как я сказал, было мне тогда двадцать четыре года — люди, со сноровкой профессиональных могильщиков поспе­шившие меня похоронить, были по меньшей мере на тридцать лет старше. Адольф Рудницкий где-то напи­сал, что самое модное направление в польской литера­туре — оплевывание и уничтожение. Тот же Адольф Рудницкий, когда я опубликовал свой первый рассказ, спросил: «Друзья-писатели уже говорят вам, что вы кон­чились?» «Почему?» — удивился я. «Потому что, — сказал Рудницкий, — когда я выпустил «Крыс», свою пер­вую книжку, Кароль Ижиковский при встрече прежде всего спросил: «Коллеги уже говорят вам, что вы кончи­лись?»

© С.Тонконогова, перевод на русский язык, 2000.

Никто почти ко мне не заходил. Я живу один, уже много лет, в грязном уродливом доме на глухой улочке. Луна не заглядывает в окно моей комнаты, не видно отсюда ни неба, ни звезд, только кусочек двора да стену дома напротив, очень высокую, кое-где поросшую диким виноградом. На стене всего два окна. За одним, как я со временем понял, живет обойщик, за другим - молодые супруги с ребенком; иногда я видел светлую ребячью головку, так и не знаю, мальчик то был или девочка; потом я узнал, что ребенок тот умер, и потерял охоту смотреть на стену дома напротив; как понял, что не увижу больше ребенка, так сразу заметил, до чего безобразна эта стена.

Марек Хласко

Расскажу вам про Эстер

Перевод с польского Ю.Живовой

Я сидел в кафе на углу улиц Хесс и Алленби, денег у меня оставалось на кружку пива, и тут в зал вошла та девушка, с которой мы ехали в Тверию, а потом в Эйлат. Она села за мой столик, и я снова разглядывал маленький шрам у нее на переносице. Но теперь мне было плохо видно, хотя на улице светило солнце и стояла сорокаградусная жара. Правда, сидел я в темном углу, где сидят те, кто пьет в долг.

© К.Старосельская, перевод на русский язык, 1991.

Дверь со скрежетом открылась, и в камеру вошел надзиратель. Был он высокий, худой; лицо землистое, под глазами темные круги - его донимала печень, и каждый, кто хоть сколько-нибудь здесь просидел, об этом знал; он сам вечно всем жаловался. Надзиратель громко кашлянул. Человек, сидящий на нарах, посмотрел на него выжидающе.

- Родители приехали, - сказал надзиратель. Голос у него был гнусавый. - Надо идти прощаться.

В тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году, в феврале, я сошел с прилетевшего из Варшавы самолета в аэропорту Орли. В кармане у меня лежало восемь долларов; мне было двадцать четыре года; я был автором опубликованного сборника рассказов и двух книг, которые печатать отказались. Правда, я был лауреатом Премии книгоиздателей: ее мне вручили за несколько недель до отъезда. И еще одно: меня объявили человеком конченым, который уже никогда ничего не напишет. Как я сказал, было мне тогда двадцать четыре года — люди, со сноровкой профессиональных могильщиков поспешившие меня похоронить, были по меньшей мере на тридцать лет старше. Адольф Рудницкий где-то написал, что самое модное направление в польской литературе — оплевывание и уничтожение. Тот же Адольф Рудницкий, когда я опубликовал свой первый рассказ, спросил: «Друзья-писатели уже говорят вам, что вы кончились?» «Почему?» — удивился я. «Потому что, — сказал Рудницкий, — когда я выпустил «Крыс», свою первую книжку, Кароль Ижиковский при встрече прежде всего спросил: «Коллеги уже говорят вам, что вы кончились?»

(С) К. Старосельская, перевод на русский язык, 1991.

Мальчику было девять лет, он был влюблен и знал, что это на всю жизнь. Отцу своему он, кстати, об этом сказал, предварительно попросив никому его не выдавать, но потом, поддавшись отцовским уговорам, открыл тайну и матери, хотя сомневался, что она сумеет его понять. Девочку, которую он любил, звали Эвой, она была моложе его на месяц и двенадцать дней. Эва жила с родителями в соседнем доме и приходила к мальчику по вечерам.

Ю.Чайников, перевод на русский язык, 2000

В латинской транскрипции даны встречающиеся в речи героев русские слова.

Когда вечер уступает место ночи и на город спускается тьма, когда дома, деревья и скверы теряют свои очертания и звезды отправляются в плавание по реке, откуда-то с Праги выходит луна и все мы усаживаемся за стол. Стол весьма ветхий, шатается, осуждающе скрипит, и наш отец - лысый, тучный - начинает таким тоном, будто возвещает всем нечто чрезвычайно важное и никому в этом мире не известное:

© И. Подчищаева, перевод на русский язык, 2000.

- Он уже не жилец, да? - спросила медсестра. Подошла к доктору и наклонилась рядом с ним над умирающим. Плечом она касалась плеча доктора, и тот отстранился.

- Ему ничем не помочь, - сказал он.

- Он умрет?

- Наверняка.

- Сегодня?

- Да. Скоро. Может, через час, может, раньше.

- Зачем он это сделал? Как вы думаете?

- Ничего я не думаю, - сказал доктор и выпрямился. Он был высокий, худощавый; белизна халата подчеркивала следы усталости на его лице с резкими чертами. Он потер лоб рукой. - Разве теперь узнаешь.

Популярные книги в жанре Рассказ

Господи, за что ты меня так караешь, за что ты наградил меня этим чертовским характером? И все мне неймется, и все я куда‑нибудь вступаю, как в том анекдоте. Почему мне не сиделось в этой самой скорой помощи? Да, трудно после плановой работы в краевой больнице, пусть даже это и была нейрохирургия. Но этот ад постоянного мелькания лиц, животов, ран, эта суматоха дежурных дней, «подготовки коек к дежурству» — моральная инквизиция. Знаете, что значит такая подготовка? В день, когда отделение оказывает экстренную хирургическую помощь городу, маленькое отделение большому городу, зная, что наплыв начнется ближе к вечеру, с самого утра древних старушек, которых родственники радостно кинули в больницу и не идут к ним, погружают на санитарные машины и везут домой. На радость деткам или в пустую холодную комнатушку, где‑то в «Шанхае» старого жилого фонда. С незажившим еще животом, слабую, немощную старушку. Лучше не думать о том, как она там сама управится с собой и своим домашним хозяйством. Лучше не думать. Лучше думать о той новенькой, свежей старушке, что сегодня вечером будет оперирована, а класть ее после операции

О жизни… такая чисто женская история

«Въ десять часовъ вечера графъ Сагреда вошелъ въ свой клубъ на бульваре Капуциновъ. Лакеи бросились толпою принять отъ него трость, лоснящійся цилиндръ и роскошную меховую шубу; раздевшись, графъ предсталъ въ накрахмаленмой рубашке безупречной белизны, съ гвоздикой въ петлице и въ обычной, скромной, но изящной форме – черной съ белымъ – джентльмэна, пріехавшаго прямо съ обеда…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

Перевод: Татьяна Герценштейн

«– Так, так, так, – потирал радостно руки Старший Следователь. – Попался, дружок, попался.

Было от чего радоваться старшему следователю. Вот уже полгода на его участке какой-то безумец отпирает все замки и…

И дальше ничего…»

Рассказ. Журнал: «Аврора», 1990, № 11

…И по этому городу наугад, ощупью, и все-таки страстно, почти уверенно, не страшась ни звуков своих шагов, ни вольного, спортивного дыхания, идут, несутся двое: она и муж.

Она смотрит только вниз, на асфальт, где, пробиваясь ритмом сквозь темноту, с пружинящей легкостью мелькают мужские ноги. Четкий, как на плакате, рисунок черных мужских брюк. Мужа самого почему-то не видит. Да и незачем ей смотреть, они слиты в беге воедино, намертво.

Цвели крокусы, когда советские танки вошли в этот маленький восточнопрусский городок, превращенный английской авиацией в дымные развалины. Над дорогами, тесно обставленными липами, летал пух из перин, брошенных беженцами, уходившими к Кенигсбергу и Данцигу. С трудом взобравшись по деревянной приставной лестнице к большим часам на уцелевшей кирхе, инвалид с негнущейся ногой перевел стрелки на московское время. На маленькой площади у разбитого фонтана командир головного Т-34 обнаружил в плетеной корзине собаку, к соскам который приникли два полузамерзших младенца. Кто была их мать — немка? полька? литовка? — выяснить не удалось.

Школа дураков была одной из достопримечательностей городка. В конце августа сюда со всей округи, главным образом из деревень, свозили странно похожих друг на дружку туполицых мальчиков и девочек, которые, цепляясь за своих матерей и непрестанно жуя булки, толпились в магазинах, где им наскоро покупали одежду и обувь подешевле, и осаждали парикмахерскую — По Имени Лев, каменея лицом, быстро остригал их наголо, после чего они тянулись за реку, к двухэтажному зданию возле Гаража, где и располагалась школа-интернат для умственно отсталых детей — олигофренов. Жили они обособленно, но иногда их выводили погулять на луг, тянувшийся до Детдомовских озер, и у нас появлялась прекрасная возможность вволю подразниться и пострелять из рогаток по дуракам. Поскольку их воспитатели не очень-то бдительно следили за стрижеными, ребята постарше умудрялись отбить от стада дурочку помиловиднее — такая обычно за конфетку-другую охотно соглашалась утешить терзания юной плоти.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Рассказ из сборника Л. Чарской «Свои, не бойтесь!».

Рассказ из сборника Л. Чарской «Свои, не бойтесь!».

Сегодня Вилли Конн — самый популярный писатель России. Тираж его произведений превысил 7 000 000 экземпляров! В чем же причина такой популярности? В магии слова, в захватывающих сюжетах или в его судьбе поэта и каскадера? Безусловно, в последнем. Именно поэтичность и рыцарство героев автора, их благородство и мужество снискали им любовь миллионов читателей. В его произведениях люди находят то, чего им так недостает в реальной жизни — увлекательных приключений, сумасшедшей любви, доходящей до экстаза, торжества добра над злом. Читая Вилли Конна, вы получите возможность почти зримо, словно на видеоэкране, увидеть любимых героев, пережить вместе с ними сладостные и ужасные приключения. Одним словом, за чтением книги вы можете, по-настоящему, отдохнуть, отключиться от проклятой нервотрепки нашей повседневной жизни.

На стенных часах в коридоре пробило два.

Нуся захлопнула толстую тетрадь лекций и зевнула. Она встала сегодня очень рано, чтобы готовиться к полугодовым зачетам. Хотелось спать. Но еще больше сна давал себя чувствовать голод. Вот уже целую неделю Нуся не заходит в кухмистерскую, где прежде получала за тридцать копеек довольно скудный обед. Скудный — но тем не менее обед. А теперь, седьмой день ей приходится довольствоваться чаем и ситным с плохонькой колбасой из мелочной лавочки. Нынче же и на колбасу не хватит. Всего восемь копеек осталось в ветхом, порыжевшем от времени кошельке. А недавно еще — конечно, сравнительно недавно — этот кошелек был новенький, красивый, а главное — полный денег, кредитных бумажек и блестящих новеньких золотых. Точь-в-точь так же полон, как полна была Нусина душа самыми светлыми, самыми радужными надеждами всего несколько месяцев тому назад.