Конь чародея

Гуидо Гоццано

КОНЬ ЧАРОДЕЯ

Жил был бедный крестьянин с женой и сыном, которого звали Кандидо. С утра до вечера работали крестьянин и его жена на крохотном поле. Дождливой осенью жена крестьянина заболела и вскоре умерла. Совсем плохо стало крестьянину и маленькому Кандидо.

Но вот Кандидо исполнилось восемь лет.

- Отец, отправьте меня в школу, - стал он просить крестьянина.

- Где же я возьму деньги, сынок?!

- А вы продайте одного из двух волов, - сказал Кандидо.

Другие книги автора Гуидо Гоццано

Гуидо Гоццано

ШЕСТЕРО ДРУЗЕЙ

Жил в старые времена один крестьянин, и было у него трое сыновей. Старшего звали Дезидерио, среднего Сатурнино и младшего - Джентйлс. Случился в тех местах два года подряд неурожай, и крестьянин совсем обеднел.

Вот однажды Дезидерио, старший из трёх сыновей, сказал отцу:

- Чем дома сиднем сидеть, отправлюсь-ка я лучше удачи искать.

- В добрый час, сынок, - ответил крестьянин. - Только в дорогу я могу дать тебе всего десять скуди.

Популярные книги в жанре Детская литература: прочее

«Я тебя знаю. Я видел твое лицо. Это же ты ведешь ту страницу?» Слова соседа стали для Влада полной неожиданностью. Он увлекается видеосъемкой, отлично готовит, но никаких страниц не ведет. Набрал хештег #не_плачь – и правда: кто-то, с его фоткой на аватаре, администрирует группу в соцсети – на тему, порядком доставшую за последнее время. А пару дней спустя он получил письмо с темой «Тебе надо знать». В письме – скан его детской фотографии, и на ней… два Влада. И подпись: «Костик и Владик».

В повести «Не плачь» нет одного рассказчика: в ней звучат голоса разных персонажей. Костя рассказывает о подготовке праздника для тех, кто грустит в больнице. Его бабушка просит у высших сил счастья для лучшего в мире внука. Одноклассница Юля совершает подвиги во имя первой любви. Петя делится отчаянием, в которое погрузился из-за внезапно настигшей его болезни. Влад тщетно пытается вспомнить свое раннее детство… Все они честно говорят на темы, которые их волнуют, проговаривая, в числе прочего, и то, что хотели бы скрыть друг от друга.

Наталья Вишнякова (родилась в 1973 году) – талантливый журналист и педагог, автор нескольких книг, киносценариев и пьес для детского кукольного театра. Ее повесть «Не плачь» станет для читателей еще одной возможностью увидеть современных тинейджеров в их поиске, сомнениях и открытиях.

Герои серии «Подросток N» близки читателям от 13 лет. Персонажи этих книг когда с интересом, когда с радостью, а когда и с ужасом осознают: мир намного сложнее, чем казалось в детстве. А в сложности этой – новые возможности.

В книге собраны 60 типичных ситуаций из повседневной жизни детей и подростков. После каждой истории – вопросы к читателю. В них предлагается оценить поступки и чувства героя, сравнить себя с ним, подумать, как бы ты сам поступил. Одновременно возникает хороший повод обсудить разные ответы с родителем или другом.

Замысел этой книги – помочь детям в усвоении таких понятий, как честность, справедливость, добро, сочувствие и др.

София Лафламм чувствует себя не на своём месте. Подростковая жизнь оказалась слишком тяжёлой, отношение матери – невыносимым, а лучшая подружка влюбилась и, кажется, стала в сто раз глупее. София чувствует себя самой неуклюжей девочкой на свете. Может быть, она вообще не с этой планеты? «Почти инопланетянка» – первая книга серии «Истории Софии».

Для среднего школьного возраста.

8 декабря 1980 года. В Нью-Йорке убит Джон Леннон. Для пятнадцатилетнего Андерса это трагедия, ведь он единственный в своей школе фанат «Битлз». Сверстники пытаются травить Андерса, но есть у него и друзья – Фруде и Бригт. А учитель математики по прозвищу Сосиска – тоже фанат битлов. Это книга о дружбе и музыке, о первой влюбленности и безумных поступках, о потери и горе. В общем, о том, каково это – быть подростком.

Это был худший день в жизни двенадцатилетнего Максвелла. Испорченный школьный праздник, ссора с другом, разбитый фламинго на соседской лужайке. Родители опять поругались из-за него. Вот если бы можно было себя стереть… И Максвелл оказывается в мире, в котором он никогда не рождался. Однако без него там всё идёт совсем не так хорошо, как он думал.

Для детей среднего школьного возраста.

Сюзанне одиннадцать, и ей не хватает любви. «Ты меня любишь?» – спрашивает она маму, но ее ответ кажется Сюзанне недостаточно убедительным. А папу она видит редко, потому что он либо работает, либо прыгает с парашютом. И тут в семье появляется девятнадцатилетний Тим, репетитор по английскому языку, который станет ее единственным другом и который поможет ей чуть лучше понять, что же это за чувство – любовь.

Аляска, 1970 год. Морозные полярные ночи и бесконечные полярные дни; охота на оленя, рыболовецкие лодки и скользкие носы косаток – на этом фоне взрослеют четыре героя. У Руфи есть секрет, но она не сможет скрывать его вечно. Дора надеется найти надежный дом после пережитой травмы. Элис мечтает танцевать на сцене. Хэнк и его братья планируют побег. Четыре истории, которые в один момент тесно сплетутся.

Трогательный и поэтичный роман взросления о влиянии семьи на становление личности, стремлении к свободе, о людях, которые в суровых условиях пытаются спасти друг друга и себя.

Книга вошла в список 50 лучших книг для подростков по версии Нью-Йоркской публичной библиотеки.

Бонни-Сью Хичкок – американская писательница, родилась и выросла на Аляске, работала на радио и занималась рыбной ловлей. Ее творчество вдохновлено историями четырех поколений ее семьи.

На русском языке публикуется впервые.

В свои почти тридцать Клементина Бове, знакомая российскому читателю романом в стихах «Ужель та самая Татьяна?», написала дюжину книг и стала лауреатом десятка премий. Книга «Королевишны #3колбаски» получила во Франции целых пять престижных литературных премий и разошлась тиражом более 80 000 экземпляров! Она уже переведена на 11 языков и вышла в 9 странах! Из-за непривлекательной внешности Мирей, Астрид и Хакима стали «Колбасами года» в лицее, в городке Бурк-ан-Брес. Три девушки случайно выяснили, что каждой из них необходимо оказаться в одно время в одном месте: 14 июля, Париж, Елисейский дворец. Отличный план на лето! А раз ехать, почему бы не на великах? А по дороге можно торговать… злосчастной колбасой! Только никто не предполагал, что эта эпопея привлечёт внимание СМИ и превратит трёх подруг в знаменитостей. В поту, ссорах, сомнениях и стёбе колбаски совершают свою одиссею по Франции, дегустируя сыры, ночуя в замках и попадая на балы. «“Королевишны #3колбаски” – шедевр юмора с кислинкой, уморительная комедия, острая, вдохновенная, полная сдержанных чувств. Из тех книг, от которых вырастают крылья». (Телерама)

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

НАТАЛЬЯ ГОДАРОВА

ДЕРЕВО И СОЛО

1

Я никогда не любил комнатные цветы. Но это было дерево - неизвестное, вечнозеленое,- похожее на цветок тем, что нашло пристанище в глиняном горшке, а деревья я как-то привечал, выделяя из безразличной, в общем-то, природе. Из-за запотевшего стекла количество веток, которые я воспринимал как отдельные цветки, казалось большим, чем на самом деле - они переплетались,смешивались, превращались ближе к сумеркам в густую, темную, почти неразборчивую массу. Они - "цветы" дерева - обитали в незнакомом доме за стеклом невысокого окна, где подоконник был вровень с моим плечом и, возвращаясь каждый вечер с утомительной работы тропой случайных прохожих, я замедлял шаг и произносил про себя: " Добрый вечер ", не называя при этом объект обращения. Да и к кому я мог обратиться - к дереву, цветку, неразборчивой массе? Иногда после этой фразы, слышимой и необходимой только мне, я задерживался в волокнистом свете люстры. Сочетание влажного оконного стекла, сжавшего корни растения и электрического света, мгновенно проникавшему повсюду без промаха, вызывало внезапную пронзительную тревогу, непонятно к чему относящуюся. И я опасался следующего шага - шага к влекущему меня дому, шага от дома, шага мимо дома ... Я знал, что опасаюсь не за себя. Сильный и хрупкий аромат Дерева, который я угадывал сквозь стекло, не должен был смешиваться с обычными запахами: моим - аптечным, - и чужими, что собрались в складках моей одежды за долгий день: запахами сигаретного дыма, духов, незначимых слов, других - оболгавшихся - цветов - заложников канцелярских кабинетов. Мне хотелось говорить в своих мыслях " Добрый вечер "все тише, чтобы не задеть в себе самом ни одной струнки, только мне необходимой и слышимой здесь все было поставлено на карту, все могло прозвучать диссонансом. Здесь можно было умереть в бою с нарушителем границы Дерева - сладкой смертью стража. Но это был не мой путь. Я просто желал Ему хорошего настроения - неизменно, несгибаемо. И уходил, простояв под окнами не более минуты, желая еще не привлечь внимание хозяев. Или желая его привлечь. Я не знаю. Слишком велика была моя радость (и откуда она взялась - такая невыдержанная, диссонансная?), когда за приоткрывшейся створкой возникла высокая, прямая фигура - это был взрослый человек с сердцем ребенка, а потому пол его был неважен - и рука изысканно тонкая, с сильными и хрупкими пальцами протянула прозрачный целлофановыйпакет, куда был уложен некоторое время назад большой "цветок" - саженец заветного Дерева, отделенный от их общего корня специально для меня. Я не сумел загасить кипучую радость, только мне, впрочем, необходимую и слышимую, и это, как видно, послужило причиной тому, что стекло нечаянно вывалилось, хотя створкой вовсе и не хлопнули, а всего лишь неловко выпустили из рук, позабыв о сквозняке. Ринувшись наружу, стекло распадалось дольше обычного, словно продлевая мгновения, на которые происшествие вырвало меня из будней, а после плотно усеяло осколками границу между мной и Деревом, что осталось в доме неповрежденным, все тем же - не близким и не далеким... И виноват был в конечном итоге сквозняк это отразилось в прощальной учтивой улыбке хозяина. Да, я, - это известно лишь мне. И еще я знаю, что в дом ворвалось дыханье улицы, и ветер нестройной доброжелательности перевернет там все вверх дном. Но осколки в сумерках - наместники звезд на Земле. Узнавший про это последует дальше разутым. Не помню, куда понесли меня ноги. Тревога и радость стали слишком размашистыми, чтобы я мог ощущать направление. Если бы не наросты грязи на обуви, я шел бы и шел налегке за нырнувшим в ночь городом, шарахаясь от псов, уснувших в его переулках, прислушиваясь к уходу голосов и шагов, уже наполовину не будничных. Их было все меньше - чужих голосов. И страх за Дерево немного отпустил меня. Я вынул саженец из пакета, который бережно держал до того у сердца. Таким несносным было мое сердце в своем неритмичном биении, что рука с пакетом во всю дорогу отстранялась от грудной клетки, другая же рука - прикрывала саженец полой куртки, не касаясь его. Теперь, умерив себя, я наконец разглядел в свете уличного фонаря колеблющийся в руках неплотный зеленоватый ствол обхватом в большой палец, изгибистые ветки со множеством сочных, мясистых листьев, спутанный широкий корень, сильно усеченный привыкапывании. Ничего особенного не было в этомрастении - при скрупулезном рассматривании. Однако я знал, что если не сохраню его, то сердце мое высохнет и кто-то, может быть, еще не знакомый, умрет - умрет наверняка. Две эти вещи - состояние моего сердца и чья-то жизнь - были не связаны между собой, но Дерево умело находить связи там, где их нет, и решало все. По монотонному пению старомодного саксофона - пению словно с кашлем и хрипотцой, - я определил, что поблизости рыночная площадь, и вновь поместив растение в пакет, поспешил туда, чтобы подыскать какую-нибудь жестяную емкость. Деревце должно было где-то временно переждать, пока я не куплю однажды у безвестного ваятеля подходящий сосуд - единственно возможный для такого случая. Пенсионер-саксафонист, подвизавшийся нищенствовать близ рынка, тоже решил, как видно, переждать ночь, и озвучивал как мог ее фрагменты. Я тоже был для него фрагментом, частью прозрачной, сквозящей материи, из которой состояло, мерцая насквозь, абсолютно все: даже кружка у его ног, скрещенных на войлочной подстилке, даже накинутый на плечи ватник, даже сосуд от соевого масла, что свалился поодаль на бок. В действительности сосуд был прямоугольной жестяной банкой, столь же покореженной и прокопченной, как и обеденные принадлежности музыканта. На одном из прилавков забыли ухоженное пластмассовое ведерко, которое тоже опрокинулось и вывалило два яблока, подернутых ржавчиной гнили. Земля кругом была изрыта, в холодных комьях затерялся гравий, проход между торговыми рядами образовывал настил из голых веток. Подумалось: "Здесь был сад, полегший нынче в ведра ". Запрыгала, дробясь, красноватая луна. Ни одной звездочки не стало на небе - оттуда дохнуло сыростью. А вскоре не стало и луны. Гигантская туча, похожая на черную руку с растопыренными пальцами, зависла над затылком - рука с серебристо-кровавыми венами. Пять узловатых пальцев указывали пять направлений, в которые можно или нужно было бежать. Пока я медлил, пальцы отделились от руки и уплыли в свои направления, беспалая же квадратная ладонь впечаталась в лунный диск. Потом уплыла и ладонь, и все смешалось в кроваво-серебристом свете. Саксофонист все потягивал в ладовом стиле хриплую, грустную, приторно-спокойную мелодию. Казалось, ему нет дела до разорванности мира, до его удручающей пустоты. Не будь у меня саженца, который я бережно держал на весу, возясь у банки из-под соевого масла, чтобы набить ее землей, совсем другая мелодия прорезала бы всю эту зыбкость, иные звукидерзкие, саркастические - исцарапали бы ледяную сердцевину мира, брошенную нам, как кость собакам, где бы ни была она зарыта. Я бы уж дотянулся до горла саксофона! Но необъяснимая уверенность в необходимости своих действий заставляла меня пританцовывать у жестяной банки, не выпуская из рук укутанный саженец, и выкркшенная желтой краской емкость с волнисто покореженными боками была как замершее пламя костра - костер не гас от земли, которую я подкидывал. С той землей я почему-то смешал вещи ненужные, а то и опасные, отчего все мои старания стали попросту дикими. Я наполнил жестянку древесным пеплом, гравием, растоптанной головкой гвоздики, вынутой из мусорной кучи, куском обгоревшей резины, обрывком фотопленки и множеством, великим множеством стеклянных осколков, истертых, проавда, до пыли. В эту массу я и поместил саженец, заложив его корни самым причудливым материалом. И тогда костер в моем воображении потух, и возникло Дерево. Все разом успокоилось и пришло в стройность. Нестарое еще, тихое какое-то лицо саксофониста прояснилось для меня. С немыслимой тоской, разящей только его сердце и поэтому ничего не бередящей снаружи, пел он бессловесное, мудрое заклинание сердцевине мира, что таилась, подобно змее, и в сумраке ночи, и в сиянии дня. Человек этот был такой же, как и я, только больше меня, лучше меня, потому что во взгляде его не теплился намек на надежду. Свет от горящей покрышки обагрял его белые усы, под которыми, возможно, не было губ. Чем я мог отплатить ему за спасительную игру? Чем из того, чего бы не было у него самого? Натужно оторвав от земли банку с Деревом, я подбрел к музыканту полукругом и, опустившись на корточки, поставил ее на свое левое колено. Тепло костра, образованного в покрышке, пронизывая, расслабило нас обоих, сделало сентиментальными и беспомощными. Что-то примешалось к музыке и растревожило вселенскую кобру. Я ощутил ее трепет в своем позвоночнике. Но что бы ни случилось со мной в следующую минуту, я должен был сделать музыканту подарок - как себе самому, и даже лучше, чем себе. Колено с растением в банке приблизилось вплотную к скрещенным ногам, слабо держащим сидящего человека на преющем войлоке. Нет ничего слаще, чем подарить ему Дерево, - так мне подумалось в эту минуту. Но уже через мгновение свободная моя рука импульсивно припала к бутылочным осколкам в углу подстилки. Я сжал их до боли, до ран, после чего протянул музыканту ладонь в капельках крови, и он удивленно, бережно обхватил ее у запястья. Безбольно нажав, он долго не выпускал мою руку, куда переливалась без стука нараставшая сердечность. А после я не простившись ушел, решив, что отправлюсь туда, куда смогу донести Дерево - со всеми килограммами, что приросли к его корню за прошедшую ночь. Как ни странно, место, к которому я добрался, оказалось моей остановкой, и провода уж вздрагивали, предвещая приближение первого троллейбуса. У подъезда, куда он доставил меня сквозь седеющюю мглу, взъерошенную тонкой, разборчивой сутолодкой, я точным, выверенным движением извлек Дерево из банки, чтобы очистить собранную землю от всякой всячины, но не обнаружил, к своему удивлению, довольно, впрочем, вялому, в земле ничего кроме чистой землицы. Взглянув на правую лодонь, я засвидетельствовал осколочные порезы - они еще саднили, и, ощущая естественность происходящего, вернул растению его место.

Наталья Годарова

ШЕСТЬ СМЕРТЕЙ

Рассказ

В N-ном году по N-ной причине на провинциальный N-ский город большого N-ского государства пала звезда Полынь. И родились на N-ской земле шесть богатырей...

1. Человек, который все помнил

Жил в N-ском городе Человек, который обладал уникальный памятью. Мозг его напоминал магнитофон, в котором отсутствует стирающее запись устройство. Впечатления, оседающие в извилинах его мозга, никогда не стирались. Не стирались даже в том случае, когда на них наслаивались впечатления новые. Если бы кто-либо из обыкновенных людей, живущих с обыкновенным гармоничным склерозом прослушал бы кассету его памяти, он наверняка бы лишился рассудка, пораженный невообразимо волнующей многоголосицей, которая словно переливалась россыпью всевозможных драгоценных камней, ни один из которых не потерял со временем своего блеска. Но Человек был рожден так изначально, и он как-то приспосабливался до поры до времени к своему существованию. Однако память Человека все же обладала некоторой избирательностью. Как и всякий Человек, ярче всего он помнил те события своей жизни, которые связаны с Любовью и Смертью. Только в отличие от других, он помнил все сразу, без перерывов и выпадений. Линия Его памяти шла по кругу и не имела свойства пунктирности. Он помнил - одновременно - как протягивала к нему, смеясь, руки - первая его любовь - мама, и как дьявол стягивал ее с постели в могилу. Перед его взором вечно стоял маленький холмик с многочисленными каменными памятниками вокруг, которые он заказывал разным скульпторам и менял каждую неделю на родной могиле. Менял он памятники и на других могилах, где лежали люди не столь ему родные, зачастую лишь однажды им виденные. Но раз уж он успел их запечалеть, значит, помнил. Так жил этот памятливый человек, работая лишь для того, чтобы откладывать заработок на памятники и цветы. А цветы предназначались для любимых. Любимых иногда лишь мельком, но навсегда. Он рассылал их еженедельно в самые различные уголки города и не писал обратного адреса. Однако с каждым годом любимые и умершие откладывались в шкатулку его памяти во все большем и большем количестве, и Человеку становилось все труднее работать во имя несоразмерно возрастающих расходов. Зарплата его едва поспевала превращаться в цветы и памятники. Человеку стало трудно дышать. Разболелось сердце. Человек пошел к кардиологу, снял кардиограмму и услышал, что его предсердия расширены, словно карманы. Когда в радиусе его проживания умирает некий другой человек, то он, Человек, укладывает воспоминание (либо фантазию) о его душе в левое предсердие. И в этом случае левое предсердие становится шире правого. Для того же, чтобы сердце не увеличивалось столь непропорционально, Человеку нужно в целях компенсации заполнить правое предсердие любовью к какому-нибудь очередному человеку. Если человек всегда будет придерживаться этого правила, то ему удастся сохранить еще некоторое время источенные памятью стенки сердца. - Только помнипте,- добавил кардиолог,- чтобы питать кровью столь огромное сердце, вашим желудочкам приходится лихорадочно сокращаться в темпе allegretto. С годами сердце будет стучать все громче, тахикардия нарастать с неудержимым упорством, и темп вашей жизни станет замедляться. Вы просто не сможете передвигать ноги от слабости. Может быть тогда-то вы вспомните о себе и спасетесь, забыв о других. А не угодно ли вам сходить и нейрохирургу и сделать операцию на головном мозге? Может быть, ему удастся вставить в ваш "магнитофон" недостающую кнопку? Но Человек был рожден помнящим и он не мог представить себя иным. Поэтому он вежливо отказался. Предсказания кардиолога сбылись: сердце болело и билось все чаще, он передвигался все медленней, но память о любимых и умерших не прекращала свой рост. Правда, надо сказать, что каждая новая любовь поначалу казалась ему, как и всякому человеку, самым свежим алмазом в его ветхой шкатулке, но когда человек привыкал к его блеску, старые привязанности выскакивали словно изголодавшиеся звери и шли на него, одинокого, все разом. Каждая новая потеря казалась поначалу самой больной. Но она же, каждая новая, вытаскивала за собой на хвосте все старые: все вместе, одним скопом. Человек задыхался. Так, задыхаясь однажды, он пошел на исповедь к священнику. - Еще один любимый человек, и вы приблизитесь к всеобщей божественной Любви,- промолвил восхищенный священник,- войдете в сонм святых. Вы будете первым из живых, которого мы канонизируем при жизни. К тому же вы еще и самый верный из скорбящих. Человек помнил вторую свою любовь - маленькую девочку Аурику, с которой он, играя в песочнице, придавливал маленькими камешками, крылья пойманных ею бабочек, и бабочки ползли по песку как тракторы, силясь скинуть с себя груз беспощадных шуток Человека. Человек помнил множество других девочек, девушек и женщин. И вот на горизонте показалась высокая улыбающаяся женщина с букетом свежих одуванчиков в левой руке. Юная и зрелая одновременно, она нежно помахала ему, незнакомцу, свободной рукой. Рукой, которую ей впервые поцеловал в тот день любимый. Сердце Человека переполнилось небывалой теплотой. Он помнил ее, ту первую девочку из песочницы... Он сделал два шага вперед, остановился, увидев похоронную процессию, сделал еще два шага; опять остановился, упал и умер. Сердце Человека не выдержало и разорвалось. Так как вскрытие не производилось из-за того, что у человека не было ни одного близкого родственника или друга, кардиолог так и не узнал, какое именно из предсердией лопнуло первым. А тот священник, который пророчил ему место в сонме святых, покачал головой и сказал: "Не смог слабый человек возлюбить человечество". Человека похоронили и через 40 дней забыли. Будет ли он канонизирован, читатель узнает через N-ое число столетий.

Наталья Годарова

Знакомства

Я - на полу. Простом паркетном полу без мастики, без ковра, способного заботливо прикрыть изъяны. Сижу, прислонившись к ножке единственного кресла. Смотрю в холст, прижавшийся к мольберту, который будто специально ушел от меня в противоположный конец комнаты. На холсте - кувшин. Он весь в бликах. Светит на влажном столе среди прочего. Кувшин - это я. Как и все, что выходит из под моей кисти. Один бок у кувшина в два раза больше другого, и стоит он, кувшин, выглядывая из-под зеленоватой плоти яблока, на самом краешке... А птица всегда пересекает небо в самой середине. Даже если не хочет. Куда не взлетишь - везде середина. Я так хочу отразить путь птицы. Но моя птица середины не найдет. Она попросту пребывает в яйце. Проворачивается ключ в замочной скважине. Легкий щелчок. Это соседка за стеной. Она еще не знает, что я придумала сделать с нами сегодня. Я слышу как падают, туго стукнувшись об пол, туфли с ее ног. Потом быстрые шаги ребенка. Короткий разговор. И вот оно, начинается... Я вижу, я чувствую. Назовем тебя просто - Ты. Ведь ты - моя ровесница. Так вот, ты, которая за стеной, слышишь какой-то шорох, щекочущий ухо, затем словно похрустывание сухаря белым кроликом. Обернувшись на звуки, ты обнаруживаешь между туфлями, которые почему-то небрежно оставила лежать каблучками вверх, серенького, мокрохвостого мышонка. Он царственно восседает на зеркальной поверхности паркета и грызет черствую черную корку, каких в твоем доме никогда не бывало. В кристально-чистом твоем дворце никогда не было мышей и черных корок. Ты брезгливо поеживаешься, натыкаясь взглядом на рассыпанные по прихожей черные крошки и пятишься на кухню, чтобы удостовериться: в хлебнице нет и не может быть черного хлеба. И ты действительно находишь на кухне половинку ослепительно белой внутри булки, но лежит она почему от не в хлебнице, а в алюминиевой кастрюле, плотно прикрытой крышкой, и булка непривычно сыра. Ты отщипываешь от нее кусочек, кладешь в рот, с отвращением жуешь... И вдруг вспоминаешь, что впервые за сознательную жизнь притронулась к еде, не помыв рук. Тогда тебя охватывает гнев. Ты хочешь позвать ребенка и спросить, откуда в доме черный хлеб, мыши и чем он вообще занимался в твое отсутствие. Но вместо этого ты, пройдя в залу, подходишь к сидящей на подоконнике кукле, укладываешь ее набок и заботливо прикрываешь пледом. После ты возвращаешься в узкий коридор между ванной и кухней, откуда не видно, что происходит в прихожей, и садишься прямо в платье на пол, прислоняешься сутулой спиной к холодной стенке, прикрываешь глаза. Ты слушаешь восхитительный хруст черной корки, представляешь ослепительно белые зубки мышонка... Тебя обдувает соленым ветерком. И думается: а хорошо бы посыпать корку крупной солью и послушать еще и хруст соли. Но вдруг тебя словно выводят из забытья пинком ноги. Вскочив, ты тупо смотришь на место, где только что сидела. Нагнувшись, ты прикладываешь к нему тыльную сторону ладони: да, паркет теплый, платье измято - значит, на полу сидел ни кто иной, как ты. "Глупая, глупая!" - повторяешь ты и бежишь - босая - в спальню, чтобы переодеться. Ты нарочно пробегаешь мимо зеркала, хотя совершала раньше церемонию переодевания исключительно перед зеркалом. Упершись коленями в мякоть кровати, ты начинаешь снимать с себя украшения и бросать их прямо на покрывало. Но делаешь ты это не импульсивно. Наоборот, ты долго и скрупулезно разглядываешь каждую деталь. Вот кольцо. Что оно, крошечное, делало на пальце? Вдруг бы кто-либо из джентльменов захотел поцеловать тебе руку и прикоснулся бы губами не к теплой, нежной коже, а к металлу? А браслет? Зачем он заставляет сиять запястье - такой неудобный, душный, как будто рука - это шея и шею стянули микроскопическим железным обручем. Ты с удивлением обнаруживаешь, что уши у тебя маленькие, но ядовито-зеленый камешки в серьгах оттягивают их вниз, как тесто. Сдернув, с себя взвившееся от вихря наполняющих тебя чувств платье, ты поскорее набрасываешь его на все эти постыло блестящие штучки и распахиваешь гардероб. Ты долго обводишь взглядом ряды вешалок, выбирая подходящую одежду, хотя знаешь, что всегда носишь дома длинный ситцевый халат с большими розочками, но сегодня тебе хочется иного. И ты выбираешь брюки и синюю безрукавку. Потом, уже в брюках, ты долго стоишь, склонившись над ванной, подставив лицо под струйки душевого крана, который можно держать в руке и направлять куда угодно. Ты сознательно не притрагиваешься к лицу руками, чтобы по ним не текла нечистая смесь из туши, теней и бог знает чего еще. Тебе не хочется смотреть на то, что льется с твоего лица. Наконец каким-то шестым чувством ты понимаешь, что лицо стало чистым и от души натираешь его полотенцем, предварительно вытерев губкой остатки жирной помады. Ничто больше не украшает тебя а значит, и не сковывает свободу действия. Ты выбегаешь в залу и ставишь пластинку с любимой английской мелодией. Она нетороплива, мягка, отстранена. Но ты вдруг понимаешь, что далекий этот голос не подходит к твоим брюкам, безрукавке и обнаженному лицу. Ты достаешь кассету, которой опять-таки никогда не было в твоем доме, немного прокручиваешь ее и сразу находишь нужное место. Звучит гитара. Музыка берет тебя за руку и подводит к высокому книжному шкафу. Ты смотришь наверх . У тебя возникает странное желание взобраться на него. Ты придвигаешь к шкафу тумбочку, ставишь на нее один стул, потом другой стул. На этот другой стул ты кладешь несколько толстых книг и начинаешь поэтапно штурмовать вершину. Да, перед твоим мысленным взором не шкаф, а настоящая скала. Оглушительно тихо. Ты тычешь кулачками в голубоватые ледяные глыбы, взгляд твой прикован к чуть виднеющей над вершиной точке - какой-то птице... Ты не смотришь вниз и тебе не страшно. Но когда ты наконец оказываешься на шкафу, некто опять возвращает тебя к реальности грубым пинком ноги. Ты видишь тумбочку, стулья, книги - всю эту хрупкую конструкцию - и приходишь в отчаяние. Где ребенок? Что, если он увидит тебя в столь глупом положении? А если он захочет повторить? Господи, что это с тобой сегодня? Ты проводишь ладонью по лбу, пытаешься нащупать пульс. Ты понимаешь, что не сможешь так же поэтапно спуститься вниз. Ты просто сорвешься. А мышонок все хрустит корочкой, кукла лежит на боку, прикрытая пледом. В ванной шумит вода, которую ты забыла перекрыть... Тебе до коликов в животе хочется съесть простую яичницу с помидором. И тогда действие опережает мысль. Мысль: "Боже мой!" Действие - прыжок. Ты спрыгиваешь со шкафа и, приземлившись на корточки, с облегчением обнаруживаешь, что цела. Ты сбрасываешь книги прямо на пол, берешь оба стула и, прокрутившись на месте, опрокидываешь их. Затем ты отодвигаешь тумбочку к подоконнику, срываешь плед с куклы и застилаешь им тумбочку. На секунду взгляд твой задерживается на разбуженной тобой кукле и раздосадованный ее вид волнует тебя. Потом ты снимаешь с себя безрукавку, комбинацию, бюстгальтер. Вылезаешь из брюк и трусов. Все это остается лежать на полу, как куча мусора. А ты... Ты - обнаженная. Мы обнаженные. Ничто больше не украшает нас. Мы совершенно одинаковые. Ты - по одну сторону стены, я - по другую. Здравствуй! Пробежавшись несколько раз из конца в конец комнаты, ты ложишься на диван и закидываешь руки за голову. Ты улыбаешься. Ты понимаешь, что муж, который сегодня так сильно задержался, никогда не придет, что у тебя бродячей души - нет и не может быть мужа. А если нет мужа, то, возможно, не будет и ребенка... Ребенок! Господи, что это с тобой? Ты начинаешь всхлипывать. Тебе кажется, что ребенок вернулся в твое чрево и превратился в пылинку пылинок. "Это все она, кукла!" - кричишь ты, стремительно вскочив. Распахнув окно, ты выбрасываешь куклу вниз, врываешься в спальню, срываешь с вешалки любимый халат, накидываешь его, кое-как застегиваешься и начинаешь метаться по квартире в поисках ребенка. Звенит хрустальная люстра. Перешептываются стаканы в серванте. Вот он, Господи. Вот где ребенок. Он сидит в лоджии на коврике с машинкой в руке и с удивлением заглядывает в твое неестественно естественное лицо. Ты бросаешься к нему и прижимаешь его голову к груди, прикрытой халатом. Плач твой усиливается. Вот что я сделала с тобой! Ты имела неосторожность заказать мне свой портрет и я втиснула в твое элегантное тело с непонятной мне душой нечто инородное - себя. Ты не знала, что я умею писать только автопортреты. Даже кувшин, выглядывающий на моем холсте из-под раздутого от гордости яблока даже кувшин - всего лишь я. И яблоко - я. В тот миг, когда ты повесишь у себя в зале свой портрет в моем исполнении, ты станешь несчастной. Ты увидишь в своих глазах мою сумасшедшинку и она тебе наверняка понравится. Тебе захочется походить на портрет, но ты не сможешь. Тебе покажется, что ты живешь не так, как велел тебе Бог. И тут уж я ничем не смогу тебе помочь. Знала ли ты, что искусство распинает? Но, Господи, втиснув в тебя инородное, пропихнув его в самую глубь твоей души, я нашла в ней то единственное, что отшатнулось от меня. Ты блаженно шла по моим следам до тех пор, пока я не подменила живого ребенка своей куклой. Человек, вышвырнувший в окно мою куклу, не был мною. Может быть, тебе станет легче, если я изображу тебя, как мадонну, с младенцем на руках? Не знаю - не знаю. Как мне понять всех нас? Я подхожу к зеркалу. Я всматриваюсь в свое лицо, которое странным образом одновременно и твое. Потом я поворачиваюсь к другому зеркалу. Я замечаю, что зеркала стоят друг против друга. И тогда я сдвигаю их близко-близко, так, чтобы в поле их зрения не попали посторонние предметы. Что они видят, зеркала? Я могу фантазировать, о чем угодно, но никогда мне не узнать, что видит в зеркале зеркало, когда кто-либо из нас не маячит между.

Алексей Годин

Секретная музыка

На лугу паслись коровы и не коровы.

Д. Э. Розенталь

* УПРАЖНЕНИЯ В СТАРОМ СТИЛЕ *

x x x

Скажи ничто и пустота пустела,

Печаль молчала у конца канала,

Как бы душа, лишившаяся тела,

В лицо смотрела и не понимала.

На берег сонный старого затона

Летит волна и воля упокою,

И за подругой неодушевленной

Святая смерть и чайка над рекою.