Кир Булычев и другие

Ева Датнова

KИР БУЛЫЧЕВ И ДРУГИЕ

Детская фантастика как средство социальной сатиры

Люблю повести Kира Булычева. Hо не "взрослые" его вещи, вроде "Подземелья ведьм" или "Поселка", а эпопею про Алису Селезневу, ее родственников, друзей и врагов. И выхода каждой новой книги жду с детским нетерпением.

* * *

Десять лет тому назад, весной 1992 года, историк И.В. Можейко, он же писатель Kир Булычев, встречался с нами, участниками общемосковской конференции юных историков. После вежливых вопросов о том, насколько успешно продвигается изучение древнего Сиама, детки лет четырнадцати-семнадцати спросили гостя о наболевшем:

Другие книги автора Ева Датнова

Ева Датнова

Война дворцам

Четыре года

ВЕРЬ - НЕ ВЕРЬ

Датнова Ева (Евгения Борисовна) родилась в Москве. Окончила Литературный институт им. А. М. Горького. Печаталась в журналах "Литературная учеба", "Кольцо "А"" и др. Живет в Москве. В "Новом мире" печатается впервые.

Если ты, Мотя, не будешь плеваться кефиром, а интеллигентно докушаешь все до конца, я расскажу тебе одну интересную историю, которая приключилась в уже очень давние времена с прадедом моим, твоим прапрадедом, короче говоря - с дедом Матвеем. Отнесись к ней, как сам сочтешь нужным.

Популярные книги в жанре Современная проза

Борис Василевский

Череп и молния

Из юношеских тетрадей.

Тетрадь ЧЕТВЕРТАЯ

Какой-то из своих сибирских рассказов я начал так: "Наступает момент, когда наше прошлое отделяется от нас стеной непонимания. Мы помним наши поступки, но не можем их объяснить. Тогда мы становимся для себя людьми как бы посторонними и вспоминать о себе начинаем как о посторонних. В 57-м году в Братске я еще не знал этого, а потому мне и в голову не приходило вести дневник или просто стараться запомнить, как мы жили тогда на поляне..." Действительно, вспоминаешь как о постороннем. А насчет дневника я лукавил дневник был. Но мне понадобилось в том рассказе изобразить процесс припоминания. Однако и не лукавил, потому что - что это был за дневник? В нем нет почти никаких реалий той жизни. Из Москвы в Сибирь я потащил здоровый и тяжеленный чемодан, набитый целиком книгами, с этими книгами в основном и разбирался. Доучивался и переучивался после школы. Моя сибирская тетрадь открывается стихами Сергея Чекмарева "Размышление на станции Карталы" - был такой молодой поэт, погиб в начале 30-х годов где-то в зауральских степях. Или замерз, или убили. "Кулацкие недобитки"... О нем вспомнили в середине 50-х, его жизнеутверждающий пафос, его пример безвестного трудового героизма и самоотверженности очень совпали с нашими тогдашними настроениями и порывами. Начинались целина и великие стройки. "Я знаю: я нужен степи до зарезу, / Здесь идут пятилетки года..." Еще тетрадь полна всякими прочими выписками - например, из "Диалектики природы" Энгельса, из "Тропической природы" Альфреда Уоллеса, был такой единомышленник Дарвина. И посреди Сибири, в окружении тайги, в каком-нибудь хлипком, шатающемся от ветра строительном вагончике, ночью, при свече мне очень зачем-то понадобилось узнавать про тропическую природу... Из Плеханова - о Толстом. Из самого Толстого. Прочитав "Казаков" и проанализировав, я пришел к выводу, что эта повесть "по художественному исполнению выше "Войны и мира". Конечно, еще стихи: Пушкин, Лермонтов, Блок. Уитмен - "Песнь Большой дороги". И свои собственные пробивались вдруг - довольно мрачные, безысходные, надо сказать. "Я давно уж не тот, что полгода назад / Спустился легко с подножки вагона. / Как я был тогда солнцу весеннему рад, / Сколько песен сложил я о соснах зеленых. / Но проносятся дни, / Как ночные огни / Пассажирского Лена - Москва. / Под осенним дождем / Ничего мы не ждем / И иные шепчем слова..." И т. п.

Юсиф Везиров

Рассказы

Это было Завтра.

Однажды я был в Завтра. И не просто был, а жил в нём. И жил хорошо.

Я жил в Завтра вполне активно. Был не сторонним наблюдателем, а конкретным свидетелем многих вопросов, ответы на которые таятся в будущем.

Я жил в Завтра достаточно протяжённо. Несколько лет кряду. Успев раствориться во времени и устремиться в даль. Прекрасно осознавая необходимость возвращения к исходной точке отсчёта, возмещения затянувшегося отсутствия.

Илья Войтовецкий

Maestro

Светлой памяти

Музыканта,

Мастера,

Друга.

Вечерние сеансы в кинотеатре имени Калинина начинались в четыре, шесть, восемь и десять. За полчаса до начала каждого оркестранты рассаживались на небольшой приземистой эстраде. Минута безмолвного ожидания, чуть слышное касание палочки о край барабана, шёпот "р-раз-два-три-четыре" - и тишину вспарывал жизнерадостный марш Исаака Дунаевского. Последующие двадцать пять минут оркестранты работали.

Криста Вольф

На своей шкуре

Повесть

Перевод Н. Федоровой

Больно

Что-то жалуется, без слов. Словесный напор разбивается о немоту, которая неуклонно ширится, вместе с беспамятством. Сознание то всплывает, то снова тонет в фантастическом первопотоке. Память - как островки. Теперь ее уносит туда, куда слова не достигают, - кажется, это одна из последних отчетливых ее мыслей. Что-то жалуется, плачет. В ней, о ней. И нет никого, кто бы мог принять эту жалобу. Лишь поток и дух над водами. Странная идея. По давней привычке к вежливости она шепчет, едва ворочая опухшим непослушным языком: Какие же скверные рессоры у машин "скорой помощи". Врач, сидящий на откидном сиденье возле носилок, с жаром, до странности возбужденно, подхватывает эту фразу. Позор, твердит он, сущий позор, сколько ни протестовали, все без толку. Потом просит ее не двигать левой рукой. Из прозрачной овальной емкости, которая в ритме санитарной машины трясется над головой, капля за каплей сплывают по трубкам в ее локтевую вену. Эликсир. Жизненный эликсир. Правой рукой она поневоле цепляется за рукоятку, свисающую с потолка, иначе можно скатиться с жесткого ложа. Боль в ране усиливается; а что удивляться, в таких-то условиях, сердито бросает врач. Дорога долгая. Подъемы и спуски. Провалы. И ведь именно тогда жалобы становятся громче. Ухожу. Новая, высокая волна того же потока увлекает меня за собой. Тону. Даю себя утопить. Темнота. Безмолвие.

Татьяна Жарикова

Андрей Константинович

Рассказ

Изба Андрея Константиновича стояла на краю деревни у дороги. По другую сторону дороги, на пригорке - мельница, а за ней, внизу, широкий заливной луг, который пересекает речка Малая Алабушка. Напротив мельницы автобусная остановка. Приезжие, выходя из автобуса, видят возле дороги полуразрушенную русскую печь, торчащую из густых пыльных зарослей крапивы, пустырника, репейника и лебеды, если дело происходит летом, а зимой печь возвышается над сугробами снега, сверкающего до боли в глазах, над сухо шелестящими на ветру желтыми верхушками прошлогоднего бурьяна. Но редко у кого вздрогнет сердце при виде грустной картины, привычным стал такой пейзаж в русской деревне. Скользнут невидящими глазами и заторопятся мимо, предощущая радостную встречу с родными. У меня всегда начинает щемить в груди, всплывает давнее, вспоминается, как в детстве грелась я на этой печи с внучкой Андрея Константиновича, своей подругой. Сидим мы на печи и смотрим, как Андрей Константинович на сундуке у окна подшивает дратвой валенки или шьет хомут: был он конюхом, - смотрим и слушаем. Работать он молча не любил. Всегда разговаривал. Если собеседника не было, разговаривал с хомутом, с шилом, которым он в коже дырки для дратвы прокалывал. Когда траву косил, то обращался в косе, к пчелам, к травам. Но больше всего он любил разговаривать с лошадьми и с нами, детьми. Ни кони, ни мы не были равнодушны к его речам. Лошади в ответ на слова конюха всегда смотрели умными, понимающими глазами, прислушивались, одобрительно шевелили ушами и никогда не возражали. Мы тоже не возражали, только спрашивали. Вопросы наши он любил, отвечал обстоятельно и как равным себе. Говорил он всегда неторопливо, негромко и, как я теперь понимаю, нудновато. Поэтому, видно, не любили его мужики, был он для них скучным человеком. Андрей Константинович, наверное, понимал это и избегал мужские компании, застолья. Там, где собиралось больше двух мужиков, встретить его было трудно. Любил он свой сад, тишину, лошадей. В саду его вдоль плетня выстроились в ряд четыре грушевых дерева, высоких, ровных, как пирамидальные тополя, за ними с десяток раскидистых яблонь. Были они все одного сорта - китайки. Яблочки мелкие, величиной с вишни, созревали поздно, к осени, и становились рассыпчатыми, мягкими, с необычным приятным вкусом. А какой запах стоял в такие дни в саду! Прибежим из школы, кинем портфели на сундук, и с ведрами в сад собирать китайки! Земля под деревьями сплошь усыпана красно-желтыми плодами. Запах густой, крепкий, и кажется, вся деревня окутана им. Китайки рассыпаются, тают во рту, глухо стучат о дно ведер...

Татьяна Жарикова

Средь колосьев и трав

Рассказ

Иван Сергеевич Поздняков узнал, что у него рак, на другой день после посещения районной больницы. Медсестрой там работала односельчанка. Иван Сергеевич был ошеломлен, тоску почувствовал, отчаяние. Это же все! Каких-нибудь года два, от силы три - и каюк! А было-то ему не так уж много - пятьдесят восемь лет. "Ничего, пожил, походил по земле, хватит!.. Отец-то умер в сорок пять, а брата двадцатилетнего на войне убило. В сравнении с ними пожил много!" - успокаивал себя Иван Сергеевич.

Жмудь Вадим Аркадьевич

Неординарность

Она была неординарной женщиной.

Она полагала, что мужчина женится для того, чтобы ежедневно слышать, как он плох, и как тяжело жить с ним. Она считала, что мужчина говорит о разводе для того, чтобы услышать, как он хорош, а как невыносимо ей будет без него.

Её настроение зависело от её здоровья, которое регулярно давало сбои. Она изо всех сил старалась казаться здоровой, видела, что ей это не удается, отчего её настроение резко портилось.

Жмудь Вадим Аркадьевич

НЕПРИСТОЙНЫЕ ЖЕЛАНЬЯ

Так хочу я, чтобы локонами волосы рассыпались на моей груди,

Чтобы вырвалось шёпотом без голоса "заходи же, милый, заходи!"

Чтоб пылала страсть неудержимо после сладострастного томления,

Чтоб вдвоем, сливаясь воедино, делали ритмичные движения!

Чтобы на разгромленной постели

Израсходовали мы все силы,

Чтобы мы могли и чтоб хотели

Так любить друг друга до могилы!

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Наби ДАУЛИ

МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ

Перевод с татарского Мазита Рафикова

ОГЛАВЛЕНИЕ:

Часть первая

Письмо молодому человеку (вступление)

В те дни

Лицом к лицу

Скрестили мечи...

Судьба отщепенца

Между жизнью и смертью

Из дневника памяти

Доктор Василий Петрович

День на воле

Снова в неволе

Убийство на улице

Гибель Титана

Новый друг

Наби Даули

Жил-был на свете человек

Рассказ

Перевод с татарского М.Рафикова.

В книгу известного татарского писателя Наби Даули "Между жизнью и смертью" вошли одноименная повесть и рассказ "Жил-был на свете человек".

Повесть посвящена советским патриотам, боровшимся в застенках фашистских концлагерей. Произведения Наби Даули во многом автобиографичны, автор испытал на себе ужасы фашистского плена. Благодаря личному мужеству, стойкости товарищей, интернациональной дружбе ему удалось выжить.

А.Даурский

ВИХРЬ СТЕПЕЙ

Прекрасны весной Даурские степи, переодевшиеся в свежий изумрудный наряд, похожий на ясное, радостное утро начала мая.

Они разливаются бесконечным бурливым морем. По простору степи местами вырастают легкие холмики и вновь убегают, исчезают в зеленой дали, словно боясь нарушить чарующую прелесть расстилающейся глади...

На смену холмам иногда высятся суровые горы и гордо тянутся своими темными вершинами, сплошь заросшими угрюмыми раскидистыми соснами, к небосклону.

Макс Даутендей

В голубом свете Пенанга

Малайская куртизанка Габриэла Татото, которая весной путешествовала на английских пароходах по Малаккскому проливу и Китайскому морю - от Пенанга до Гонконга, лето обычно проводила, отдыхая на своей вилле в Пенанге. Ее белый дом стоял посреди большого темного сада с лужайками. Вместо цветочных клумб вдоль решетчатой ограды тянулись длинными рядами высокие, в рост человека, голубоватые фарфоровые вазы. В них росли букетами тигровые лилии в желтых и красных пятнышках. Стройные пальмы со смоляно-черными опахалами листьев высились гордо, как сумрачные павлины, вокруг белой виллы. У самого входа в сад широко раскинуло свои ветви электриновое дерево с пунцовыми цветами, и россыпь их алела в воздухе, точно брызги крови из-под ножа мясника. Казалось, сад отражал в своих красках саму переменчивую душу куртизанки, воплотив ее в изысканности ваз, сумрачности пальм, сладострастной красноте и обнаженной чувственности электриновых деревьев.