Кибер

Кибер

Любовь Романчук

КИБЕР

- Наверно, для начала, с целью раззнакомления я немного выскажу свое кредо, чтобы в дальнейшем не было никаких недоумений, недомолвок и расчетов. Предельная ясность во всем - условие для нормальной работы, и потому в своей новой должности, или ипостаси я откроюсь максимально с тех сторон, с которых, возможно, меня мало кто знал. Я не боюсь общественного мнения и потому буду предельно откровенен. В какой-то мере этот анализ поможет и мне поставить все точки над "i" в отношении самого себя. Итак, начнем с того, что себя я считаю человеком положительным. Это мое право, и от него будем плясать. Вот. Значит, во-первых, я лично живу разумом, это главное, и считаю глупыми тех, кто подчиняется чувствам. Понятно поэтому, что пытаться разжалобить меня совершенно бесполезно. Пробить меня можно лишь аксиомой или логическим неопровержимым анализом. Женщины, я смотрю, как сугубо чувственные создания, сразу сникли. Ну уж выбирайте, родные. Новоиспеченный зав убрал упавшую на глаза прядь волос, поправил очки и, прикинув мысленно, дотянет ли оторвавшаяся на пиджаке пуговица свой окончательный слет до конца заседания, продолжил: - Чувства - это инстинкты, приближающие нас к животным, а разум - это человек. Все можно объяснить им, даже чувства, если их хорошо проанализировать. Разлад в личности, а там и распад начинается с допуска к себе ненужных эмоций и чувств, от которых, кроме усталости и разочарования, нет никакой пользы. Все-таки логика - превыше всего, и это самое положительное явление в жизни. Понятно, да? - Тогда перейдем к пункту два. Во-вторых, все равноправны. Сомнений не вызывает? - Нет. - А зря. Для меня равноправие состоит в том, что я не вижу различий между мужчиной и женщиной. Не вижу и не принимаю. Почему женщине надо уступать, хотя б и в морали, с какой стати? Лично я гораздо чаще симпатизирую мужчинам и услуживаю в мелочах именно им. Все должны быть равны, но не тождественны. Поэтому ничего нет глупее гармонического развития личности. Всех людей, как мужчин, так и женщин, - и это третье, - я ценю только по уму. Моральные качества для меня не имеют значения. Только ум, дорогие мои, ум и логика. А самые умные люди, кстати, циники. - А красота для вас, выходит, ничего не значит? - поджала удивленно губы секретарша. - А что это такое - красота? - скривился зав. - Как таковой ее не существует. Она весьма относительна, а скорее всего - просто выработанные привычки и взгляды на то, что хорошо, а что плохо. Я не признаю это искусственное понятие. Можно, конечно, приучить себя к чему угодно: к красоте, поэзии, музыке. Но зачем? Из принципа не желаю себя к чему-либо приучать. Целесообразность - еще куда ни шло. Ее можно математически выразить, объяснить, рассчитать, сконструировать, а красота - это, поверьте, чушь. "А мы, кажется, пролетели, - подумал сидящий впереди седоволосый доцент в велюровом пиджаке, - и здорово пролетели". Он вспомнил, как отстаивал недавно его кандидатуру, доказывая, что более чуткого и отзывчивого человека нет. Да так, собственно, и было. Ну вот опять. А что, собственно, было? Был только странный вид, не похожий на вид других солидных заведующих и деканов - расхлябанный и легкомысленный. И вот эта странность и навела всех на мысль о том, что человек, обладающий подобным видом, либеральный, откровенный и простой. - Вопросы будут? - Который час? - спросила секретарша. - Час собирать камни, - обтекаемо ответил доцент в велюровом пиджаке. - Вы будете санкционировать работу кафедры в направлении дальнейшей разработки кибернетического интеллектуального устройства, имитирующего человеческое мышление? - Безусловно. Считаю, что можно и нужно создать машину, во всем заменяющую человека, то есть свести все биологическое и энергетическое к механике, копированию и замене. Это сложно, но можно. Что такое человек? Механизм, совокупность движущихся элементов (молекул, клеток, нейтронов), его мысли, память, чувства - совокупность их взаимодействий. Следовательно, его можно свести к набору элементов, воспроизводящих или подменяющих все эти реакции, и он от этого ничего не потеряет. - А моральный комплекс? - Все программируется, дорогая. Я - материалист, голый. Прошу это всегда помнить. И - пожалуйста, без комплексов. Положительные герои - это только умные люди, а не сентиментальные моралисты, как в том хотят убедить нас. Это мой принцип - никогда не соглашаться с общепринятым. Так как общепринятое обычно глупо. Но, даже не имея ничего святого и отвергая внутренне саму мораль, я за то, чтобы внешне всегда ее придерживаться. Чтобы не было хаоса. Вот так. - Ну, а теперь перейдем к научной части нашего заседания. Наука - это двигатель. Это высший смысл и высшее оправдание. Кто-нибудь будет представляться в этом полугодии? - У меня почти готова работа, - вызвался пожилой ассистент, - "Новые соображения по топологии пространства". - Прекрасно. Но учтите: если вы введете в свою топологию, в нашу топологию еще одно измерение, кроме реально существующих трех, - я руки вам больше не подам. Все эти искусственные штучки уже надоели. А как там с кибернетическим устройством? Посчитав нужным встать, доцент в велюровом пиджаке заложил руки за спину и, проследив взглядом за падением перламутровой пуговицы с пиджака заведующего, начал: - Вообще-то мы в этом направлении пошли по совершенно иному пути. По пути естественного накопления информации. Зачем все эти извороты с запихиванием новых информационных файлов, когда самый простой путь уже придуман, и это - опыт. Опыт общения. Без этого - устройства не будет. Несколько лет назад мы создали кибернетический зародыш, способный развиваться по аналогии с естественными эмбрионами и вбирать в себя всю поступающую в него информацию - со своим способом сортировки, хранения и классификации ее. Ребенок рос, не подозревая о том, что он - кибер. Программы работали бессбойно, и имитация поведения была абсолютной. И - вот результат. - Какой результат? - Вы. А теперь то, как будет дальше проходить эксперимент и как развиваться программы адаптации, покажет время. Извините.

Другие книги автора Любовь Романчук

Любовь Романчук

Магические числа

- А вот что я вам, Давид Натанович, предложу, - Тимур Андреевич приподнялся в кресле и, глубоко затянувшись сигаретой, стряхнул пепел в стоявший на столике черепок, списанный из кабинета анатомии. - Вот что.

Он глянул на замершего в напряжении учителя математики, и тот, не удержавшись, поторопил:

- Что же?

- Изменить магические числа, - медленно произнес Тимур Андреевич, не позволяя себе ни йоты насмешки в тоне.

Любовь Романчук

ЧЕРЕП *

Так получилось, что, идя домой, она нашла череп. Вернее, сам под ноги выкатился. И, увидев его (а был он желтый, со сколотой лобовой костью) сразу поняла, что это означает: что на стадионе, давным-давно выстроенном на месте бывшего городского кладбища, опять что-то роют. Перешагнув, пошла было дальше, но тут вспомнила, что брат ее собирает человеческие останки, пытаясь разгадать через них тайну сущности жизни, и вот многие части у него уже есть (и позвонки, нанизанные в виде бус, и фаланги пальцев, и челюсти, есть берцовая кость, коленная чашечка, несколько пожелтевших ребер), а вот черепа нет. Тогда, вернувшись, она брезгливо подняла череп за свалявшиеся длинные (наверняка уже в могиле отросшие) волосы, оставшиеся на лоскутьях высохшей кожи, кое-где еще облегающей кость, положила в сумочку и торопливо зашагала к балке, на дне которой, едва различимые в сумерках, отблескивая заплатами выщербленной кровли, ютилось несколько домов. О, великие дома, запрятанные в балках да рвах, среди густых кустов, размытых склонов с провалившимися самодельными ступенями, у сточных вод или просто стекающих со всех сторон паводков! Так всякая нечисть к вам и лезет, так и норовит. То плывуны съезжают, затягивая под землю, то голоса поселяются, то кошки бездомные начинают бродить, олицетворяя умерших. И так и видится продолжение сюжета, дескать, будет теперь к брату приходить мертвая женщина, вернее, неуспокоенный дух ее, и мучить, и терзать, требуя невосполненной в свое время любви, и зачахнет, и захиреет брат, глядя на череп, и наконец выбросит его, да поздно. Но как же все на самом деле проще вышло. И проще, и иначе. Вернулся брат с работы, назовем его для определенности Александром, и, конечно же, найденному на столе черепку обрадовался; затем, прежде чем приняться за его обработку, надел резиновые перчатки, ибо с детства был травмирован песнью о вещем Олеге, и приступил к обследованию, надеясь когда-нибудь в мертвых останках найти доказательства потусторонней жизни. Он установил, что череп, действительно, принадлежал женщине, но только старой, и сколотый край в лобовой части, скорей всего, свидетельствовал о том, что женщина была убита. Пинцетом он осторожно проник вглубь, но внутри была одна земля. - Ах ты, старая карга, - ласково кивнул черепу, ставя его на стол. - Ничто не успокоит тебя. Он очистил его от земли, соскоблил грязь и, промыв, бросил в кипящую воду. И, пока череп отваривался, вышел во двор. Во дворе было небо, усыпанное звездами, и вода под ногами, ибо в балке никогда не просыхало. Верно, мертвецы под землей еще продолжают жить. Мы думаем, что они мертвы, а на самом деле это всего лишь куколки, внутри которых происходят преобразования. Они не двигаются, не ходят, а живут как бы изнутри, доказательством чего могло бы служить несовпадение возраста извлеченных костей и даты смерти. И первый должен оказаться намного больше. Вот, например, этот череп по всем признакам принадлежит старой бабке, а не исключено, что умерла она в юности и дозрела лишь потом, в земле. Так думал Александр, в то время как ночь давила, мяла его и, наконец, затолкала обратно в дом, где сестра привычно накрывала на столе хитрый ужин. От варившегося бульона невыносимое зловоние распространилось по дому, и Александр прикрыл ладонью нос. А, прикрыв, заметил, что все вокруг покрылось каким-то странным туманом. Может быть, этот туман, вызванный излишками поднявшихся грунтовых вод, был всегда, но заметил он его только сейчас. Сестра в этом тумане двигалась как-то замедленно, странно, и он понял, что по сути она мертва. Она всегда была мертвой, мать говорила, что родила ее без дыхания, синюю и дохлую, но потом разными примочками тело к жизни вернуть смогли, а дух, видимо, - нет. - Когда череп выварится, - упершись кулаками о стол, произнес Александр, отдам его Вовке из художественного, который неплохо лица восстанавливает, вот тогда и увидим, кто именно был убит. И, может статься, это окажется наша бабушка. - Почему бабушка? - Если ты помнишь, лет десять назад она пропала, глухо. Вышла из дому и не вернулась. Смахнув огромного таракана, Александр присел на край стола и, двумя пальцами подхватив щепоть квашеной капусты, отправил себе в рот. - Мы искали ее, а потом решили, что, очевидно, случился очередной склеротический припадок, и она просто забыла, куда ей возвращаться. Вообще все. Но ни в каких богадельнях и больницах, куда бы она могла в таком состоянии угодить, ее не оказалось, и отец выдвинул версию, что, возможно, ее кто-то сманил. Сорок лет без любви - это, мол, не шутки. Перед тем ей как раз сделали подтяжку вен, и она ожила, даже бегать начала. Вот и могла слюбиться. - Не кощунствуй. - Ты бабушку просто не знала, - возразил Александр, откусывая пирог с капустой. - Ты видела в ней только сгорбленную старушенцию, навеки уткнувшуюся в кастрюли, а она между тем была великой фантазеркой. Например, когда мать была еще маленькой, вдруг вообразила, будто у них хрустальный дом. Представь весь масштаб: во время повальной нищеты, голодухи, довоенных репрессий сочинить подобную сказку и не только сочинить, а открыто всюду хвастать. Длилось это, правда, недолго, потому что дом их ограбили и обман вскрыли, обнаружив, что никакого хрусталя и близко нигде нет, но все равно побили всего изрядно и даже единственную дешевую люстру уволокли, хотя на ней и висело-то всего три несчастных стеклянных подвеса. Александр проследил, как сестра раскладывала по тарелкам кашу. Кастрюлю с черепом она пока отставила, ибо печка была двухконфорной, и зловоние постепенно улеглось. - А перед самой войной, когда все по домам прятались да от прошлого отрекались, придумала, будто муж ее был царским офицером и даже побочным сыном царя, ибо были они однофамильцы. Во времена мировой войны, когда царь в здешних местах околачивался (ставка у него в Могилеве была), рождение ее будущего мужа и случилось. (Когда только он в царских офицерах при таком раскладе успел побывать?) Но это уже никого не смутило. И опять же: с трезвоном на все Ивановские, пока выдумку ее сполна и не оценили. Приехал однажды под вечер "воронок", вышли из него трое очень серьезных дядей и, ничего не спросив, увезли мужа в неизвестном направлении, а заодно имущество, что после кражи осталось, прихватили. Но, как выяснилось по истечении лет пятидесяти, долго не мучили, а ровно через месяц, за городом, ввиду особой серьезности обвинения навсегда и уложили. Только бабушка сплетне сей не поверила, потому что долго показывала всем лагерные письма, которые якобы получала от своего дражайшего и безвинно сгинувшего муженька. И никем более не обольщалась, ибо ждала. И только позже, когда я уже появился, призналась, что письма эти были с того света. Я их видел, но издалека, а потом всю связку с собой унесла, что тоже служит доказательством преднамеренности побега. - Я помню, как меня бабушка палкой по спине била, - сказала сестра. - Я упала, а она за это меня по спине, до сдвига позвонков. Так до сих пор и мучусь. - А еще она придумала, будто за ней охотятся трансцендентные силы. У нее в комнате стоял сундук, который она всегда держала на замке и открывать запрещала. Она говорила, что в нем живут умершие души дома, и если их выпустить, они могут много зла сотворить, ибо это их жилище. "Почему же ты не выбросишь его?" - спросил ее я. "Да потому что я еще там не поселилась, - ответила бабушка. - Вот когда умру, тогда сундук и выбросите". - А однажды мне поручили пол выкрасить. Вот я покрасила, а чтоб можно было проходить, положила вдоль комнаты дощечки, словно мостик. И вздумалось вдруг бабушке эти дощечки проверить, хорошо ли лежат. Стала она перепрыгивать с одной на другую, потеряла равновесие и упала прямо в краску. А потом поймала меня и исколотила. - Возможно, ее таки убили, - гнул свое Александр, вытирая хлебом тарелку. - Убили и закопали на стадионе, недалеко отсюда. И все эти позвонки, ребра и суставы, которые мы находили - принадлежат ей. А убивать было за что. Она придумала, будто во время войны при немцах закопала в саду клад, скрыньку с царскими золотыми монетами, да забыла, где. И так этим кладом всех заморочила, что отец с матерью в самом деле однажды перекопали весь участок. Но нашли только старый башмак да несколько пустых консервных банок. А бабушка во время этой процедуры призналась соседям, что вовсе не забыла, а просто не желает сказать из-за плохого к ней отношения. - Я помню, как однажды они с матерью дрались. Бабушка под кровать забралась, а мама палкой ее оттуда доставала. Визг стоял на всю улицу. Бабушка кричала, что мама палкой ей грудь пробила, а когда вылезла, оказалось, что грудь целая. - А, может, ее кто-то из своих убил? - предположил Александр. - Что-то очень быстро был тогда сундук выброшен, хотя бабушка могла бы еще и вернуться. - А однажды, когда мы в гости пошли, она из окна выброситься хотела. Свесилась до половины, а мама ее за ноги держала и кричала: "Что ты меня позоришь, выдра?" Александр подошел к кастрюле и вынул из нее череп. От варки кости побелели, отмылись. Александр поставил его на стол и внимательно всмотрелся, пытаясь углядеть сходство с бабушкой, пока не понял, что бабушку уже не помнит. Тогда он открыл дверцу буфета, где на задней стенке была приклеена ее фотография (в свое время они так и не смогли ее отцарапать, краска же упорно не приставала к глянцу, и они просто прикрыли ее газетой). Осторожно он сорвал желтый, ломкий от времени лист и увидел, что это не бабушка, а совсем незнакомая женщина. Он кинулся в комнату за альбомами, но и там бабушки не оказалось. - Она с собой свои снимки унесла, - сказала сестра, равнодушно следя за действиями Александра. - Впрочем, их совсем мало было. Бабушка была не фотогеничной, тем более сгорбленная. - Но мы-то должны помнить, какой она была. - Безумно вредной - это я помню хорошо. - Стоп, - Александр закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. - Я жил в одной комнате с бабушкой, и над ее кроватью висел ковер с изображением какого-то старинного замка, который она выдавала за свое родовое поместье, потерянное в перипетиях жизни. Помнишь, она еще утверждала, что вытканных в озере лебедей сама в детстве кормила с рук, а один из них ее клюнул шрам этот она всем демонстрировала как примету своего замочного происхождения. А самое интересное, что она ждала из сотканного замка гостя. Какого? Зачем? Неизвестно. Но, что еще более интересно, однажды дождалась. По ее словам, в нашем доме с некоторых пор поселился невидимый человек. Иногда он ходил по дому со свечкой, и тогда бывал немного виден, ибо лучи света преломлялись в его прозрачном теле. Она говорила, что он попал сюда случайно, и его не нужно бояться, ибо то зло, которое по его вине случается дома, непреднамеренное и обусловлено его особой, отличной от нашей, природой. На самом деле ему очень грустно и одиноко, и он бродит, пытаясь найти выход отсюда (может, не только из дома, но и вообще из нашего мира). Однажды я видел его. Он стоял у окна со свечой в руке, тело его колебалось словно в дымке, едва приметное, я даже толком не понял, какое оно. Мне показалось, что от его руки, а, может, от свечки обуглилась рама, и тогда в страхе я забрался к бабушке, а она сказала: "Он добрый, просто - другой". - Она и сама была другим существом, - вставила сестра, моя посуду. - И по ней дурдом давно плакал. Однажды она меня в ванне топила - я волосы краской измазала, а она сказала, что лучше мне тогда не жить. - Лучше, - согласился Александр. - Если волосы в краске - какая это жизнь? Сестра посмотрела на него и, подумав, спросила: - Может, и в тебя вселился дух бабушки? - Ты помнишь, как умерли родители? - перебил ее Александр. - Нет. - Они захлебнулись в крови. Вначале у отца вдруг открылось внутреннее кровотечение (язвенное), которое никак не смогли остановить, пока он не истек кровью. Изнутри. А потом, через полгода, у матери вдруг хлынула носом кровь, прямо фонтаном, и она захлебнулась. Скорая приехала и тут же другую скорую вызвала, потому что самому врачу плохо стало. - И зачем только я этот череп домой притащила? - вздохнула сестра. - Жили себе, жили, и вдруг. Гляди: вон уже и снег пошел. Александр выглянул в окно и увидел: рыжий-рыжий снег падал с неба, припорашивая скошенный, уходящий вниз двор, редкие деревья, крышу времянки тончайшим ажурным слоем. - А еще бабушка клизмы любила ставить, - вспомнила сестра, - прямо спасу не было. Чуть что - сразу клизма. Александр приподнял череп, повертел в руках, словно взвешивая. - Нет, все-таки у бабушки волосы седые были, а тут - рыжие, - сделал он вывод и от досады причмокнул. - A снег? - напомнила сестра. - Он ведь тоже белый, а тут вон как пожелтел. Отчего же и волосы не могли в земле цвет поменять? - Могли, - согласился Александр. - В земле все может. А дырка, гляди, какая огромная, аккурат с кулак. И чем это ее треснуть могли? В дверь постучали, вначале три раза подряд и через секунду - еще раз. - Бетховен, - определила сестра. - Аппасионата. - Не понял? - насторожился Александр, почему-то принюхиваясь. - Баба Фрося, когда хлеб одалживает, всегда Бетховена исполняет. Такая привычка, - пояснила сестра, открывая дверь и пропуская мимо себя огромную туго одетую бабищу. - Перед носом магазин закрыли, - с порога посетовала баба, по-свойски продвигаясь в комнаты. - Хоть кусочек одолжи, а я тебе как-нибудь целой буханкой отдам. Сестра покорно вышла в кухню, а баба Фрося продвинулась вперед и, наткнувшись на череп, непроизвольно дико завизжала. - Что у вас тут, маскарад? - возмутилась через секунду, с трудом переводя дыхание. - Александр бабушку откопал, - сообщила сестра, нарезая хлеб. - Как откопал? - не поняла баба Фрося. - А вот так: лопатой. - Так ведь она у вас пропала, - припомнила баба Фрося. - Пропала. А теперь нашли. - Страшная какая, - передернула плечами соседка. - Что с нами смерть делает. Помню, весной мы с ней раньше всегда фенхель вместе сажали. Его у вас почему-то никто не ел, но сажала она непременно. Мама ваша потом выпалывала, и частенько из-за этого они с бабушкой дрались. - Бабушка сама его не ела, - сказала сестра. - Просто из вредности сажала. - А еще мы варенье вместе с ней варили, так она считала, что каждую ягоду крыжовника непременно пять раз проколоть нужно, а если меньше, то это уже брак. А, когда никого из ваших не было, любила со стульчиком своим на крышу времянки залезть, ей дядя Гриша подсоблял, и там, подпершись, сидела на всеобщем обозрении, а если кто удивлялся, поясняла, что в этом доме другого места ей, окромя как на крыше сарая, нет. - А клад? - напомнил Александр. - Клад она на чужом участке закопала перед тем, как в камыши запрятаться, ибо немцы, отходя, свирепствовать начинали, а вот на чьем - забыла. Это точно было, я эти драгоценности у нее сама видела, царские еще. Ну, дочка, спасибо за хлеб. Потом как-нибудь все сразу отдам. - Если все сразу - мучной завод с пекарней открывать придется, проворчала сестра, прикрывая дверь.

Любовь Романчук

Странное дело

Следователя Р. так и называли - Следователь. Поговаривали (в шутку, конечно, а там - кто знает?), будто он был продуктом эксперимента по созданию идеального интеллектуального детектива ХХХ, разрабатываемого еще в сталинские времена под началом Берии в лабиринтах уединенной крымской дачи, расположенной в Судаке под Фирсовой горой. Так или иначе, однако о Следователе не было известно ничего, кроме скупого перечня открытых им дел, да и то по большей части засекреченных. Даже возраст его устанавливался не по точным анкетным даннм, которые хранились неизвестно где или, как предполагали многие, были попросту утеряны, - а в зависимости от того, как Следователь выглядел: в отдельные дни, когда, напав на верный след либо подводя порученное ему дело к логическому завершению, он казался полным энергии юнцом, восторженным и немного наивным, с особым, свойственным лишь юности блеском в глазах; в иные же периоды, отмеченные в его жизни какими-то неудачами, провалами, просто бездействием, обретал вид все познавшего и давно утратившего веру и надежды старика, стоящего полутора ногами в могиле. Однако стоило сдвинуть дело с мертвой точки, произвести едва уловимый глазом оборот, как налет старости мгновенно слетал с него, сообщая всем членам утраченную было гибкость и подвижность. Ни семьи, ни друзей у него не было, по крайней мере, никто ничего о таковых не знал. Дела, которые Следователь выбирал себе (ибо никто давно ничего ему не поручал сам, полагаясь на его безошибочное чутье и питая к его персоне положенный его статусу пиетет), отличались одной странностью: все их исполнители (или/и жертвы), равно как и их действия, согласно его итоговому заключению, представляли последствия некоего глобального эксперимента над человеческой природой, цель которого была никому (в том числе и ему) не ясна. Впрочем, подобная замеченая приверженность Следователя к глобалистике, даже некоей мистификации была возведена в ранг свойственных ему причуд в числе прочих многочисленных странностей, относящихся к его прошлому и к самой натуре. Подобные глобалистские выводы, как правило, к делу не подшивались, а хранились отдельно в виде дополнений и комментариев, не имеющих прямого отношения к следствию. Говоря в общем, Следователь работал со столь хрупким и не поддающимся однозначному толкованию материалом, как возможности человеческой природы, и стимулирующими (либо гасящими) их внешними факторами (условно называемыми им Экспериментаторами). Справедливости ради следует отметить, что для проведения расследования ему вовсе не обязательно было ездить на место, как говорится, совершения преступления, а также участвовать в доносах и погонях. Вполне достаточным для этого был письменный стол, папка с документами и фотографии преступника и/или жертвы. Иногда он требовал дополнительной информации, и запросы его отличались непредсказуемостью и каким-то даже издевательством: он, например, мог попросить достать материалы о детских годах, обидах и друзьях обвиняемого (жертвы), запись беседы с подозреваемым о проблемах НЛО или СПИДа (выдумка или реальность?, совпадение или взаимосвязь?), или же пересказ снов, к которым Следователь имел особое пристрастие. Получаемая информация отображалась в виде переплетения схем и рисунков, разобраться в которых не было доступно, кроме него, никому, и в неуловимом пересечении которых, надо полагать, и таилась разгадка. Следователь Р. распутывал не только современные загадки и преступления, в неограниченном количестве поставляемые ему несовершенным обществом. В свободное от работы время он погружался в расследование древних парадоксов и исторических преступлений, черпая в том неиссякаемую пищу своему уму. Так, между прочим, на основании многочисленных сопоставлений он установил, что отец Гамлета умер вовсе не от яда белены, капнутого ему в ухо, а от передозировки беладонной, в качестве наркотического средства используемого в высших кругах средневекового общества в опытных целях (как гласила легенда, "ужален был змеей" - то есть уколот). Сон, в который он погрузился, был вскоре сменен кошмаром и муками ("и мерзостные струпья облепили, / Как Лазарю, мгновенною коростой /Все тело мне"). Гамлет же, по всей видимости, страдал обыкновенной паранойей с галлюцинаторными видениями, стирающими грань между реальным и нереальным, в различении которых и бился постоянно его ум ("Он одержим своим воображеньем", говорит Горацио в 4-й сцене 1-го акта); мучительное "быть или не быть" в этом плане можно трактовать как "быль или небыль?". Разрешил Р. и загадку Джека-Потрошителя, доказав путем исторической дедукции, что странные лондонские убийства были экспериментом по совершению идеального преступления, поставленным самим Шерлоком Холмсом (не удивительно, что это было единственное преступление, не разгаданное великим сыщиком). О реальном же существовании литературного персонажа Р. имел самые неопровержимые сведения. Далее в числе его исторических ребусов значилась история Иуды Искариота, обвиняемого в предательстве, но на протяжении стольких же лет оправдываемого гностиками, писателями и различными теологами на совершенно различных основаниях. Как установил Р., Иуда действительно и неопровержимо был виновен в предательстве Учителя, но не потому, что указал место его обитания (об этом знали многие), и не в связи с проклятым поцелуем, якобы выдавшим Мессию стражникам (ибо его в лицо знали лучше, чем нынешнего Президента США), и не по причине кражи общественной казны (в которой и так уже ничего не оставалось), а потому что, нарушив условия договора, повесился на следующий день после смерти Христа, между тем как именно на него возлагалась миссия зафиксировать Воскрешение (для того и отправлялся Мессия на Крест). Также он установил, что Христос не мог умереть на кресте от мук, ибо мучения его длились лишь три часа, между тем как смерть на кресте занимала обычно несколько суток. Скорей всего, Сын Бога впал в летаргическое состояние (настоящее, вызванное измождением, либо спровоцированное искусственно, путем предварительных тренировок), тем и спасся. И воскрешение Его означало возобновление жизни, а не возвращение из смерти. Далее в списке внерабочих оперативных дел значились: гибель "Титаника" и "Нахимова", тайна Сен-Жермена и трех карт, египетские пирамиды, железнодорожные аварии и т.д. и т.п. Неизвестно, на кого работал Следователь, и кому были нужны его изыски, кроме него самого, однако внимательное прочтение всех его дел позволяло выявить одну общую связующую нить: всюду речь шла о некоем эксперименте/экспериментах, следы которого были разбросаны по всей истории человеческой и отслеживались Р. трепетно и настойчиво, словно именно в них заключался таинственный "смысл истории". Раз в году Следователь, как и положено, отправлялся на отдых, неизменно посещая при сем упомянутую дачу. Впрочем, это скорее следует отнести к области слухов, ибо о точном маршруте его странствий не мог знать никто, а тот факт, что пролегали они где-то около, еще ни о чем не говорит, и даже то обстоятельство, что возвращался Р. непременно не только свежим, загорелым и полным энергией, но и явно омоложенным, нисколько не свидетельствовало о связи этого явления с полуразрушенной усадьбой, а могло быть вызвано обыкновенными любовными похождениями, как известно, улучшающими кровеобращение и обновляющими отмершие было клетки. Тем не менее, упорные слухи повествовали о том, что каждый год Р. обновляли в специальных термических барокамерах, расположенных под землей; что под зловещей дачкой располагался целый подземный городок, вход в который был известен лишь избранным, и что в том городке происходили многие странные вещи, например, продление жизни за счет клонирования, практическая инкарнация, гипнотическое оболванивание как новое оружие массового поражения и другие не менее поразительные опыты. По крайней мере, все это утверждала медсестра, каждый день заходившая к Следователю с уколом. А уж ей-то было видней. Поздними вечерами, когда число посетителей резко сокращалось, и выпадал свободный час-другой в нудной работе, медсестра, бывшая по совместительству лейтенантом контрразведки особого отдела, брала со стола Следователя какое-нибудь дельце, аккуратно перевязанное атласной ленточкой, и, раскрыв его, с неустанным вниманием и служебным рвением принималась читать.

Любовь Романчук

ФИРМА СЧАСТЬЯ

"По тропам веры и молитв святой мудрец идет,

По тропам знаний и наук другой мудрец ведет.

Боюсь я, что когда-нибудь услышим громкий зов:

"Эй, люди, настоящий путь не этот и не тот!"

(Омар Хайям, Рубаи, 24)

Черт, что за дела - все в конце концов хотят быть счастливыми. То есть добиваться того, что задумали. И не топать очумело в Лабиринте, жмуря глаза от бессмысленных рекламных вспышек, поставляющих информацию прямо в мозг, минуя плотно прикрытые веки, а - к черту все! - мотнуть для начала на Марс, прямо в красную, непривычной жесткости пыль, в которой так блаженно и классно умирать - ах, что там! Серж на миг расплющил глаза, как бы сравнивая представший перед ним образ Марса с неоновым росплеском огней в черном, заколоченном душными облаками небом. Постоянное раздражение коры головного мозга информационными квантами начало утомлять, и, чтобы скрыться от них, он вновь мысленно погрузился в разливы марсианской пыли. Возможно, это память далеких предков периодами пробуждалась в нем, и его начинало неодолимо тянуть то на Марс, то на неведомую Галатею, за пределы очерченного земной поверхностью мира. Жаль, что к ним давно закрыты Трансформационные Каналы, думал он. Еще с первых веков, когда непонятно куда закатилось выведенное великим Кришну уравнение Кода Вселенной. Говорят, оно пришло к нему по наитию в один из дней, когда Кришна, по обыкновению, сидел под раскидистым деревом, любуясь красивым горным прочищенным видом. И вот оттуда оно к нему и выплыло. Целиком, со значениями Обобщенных Космических Постоянных тэта, вэта и рэта. Выплыло как прозрение, откровение, символ неведомой ранее красоты и порядка. Он увидел его и записал. И с тех пор перестал быть принцем, а стал просто Комментатором великой идеи - Кода, позволяющего быть одно-временно всюду. Это был ключ, которым отмыкались границы, тайны и дороги мироздания, напрямую прошивающие пространства. Но неожиданно уравнение исчезло. Бесследно. Разом. Обрушились скалы с начертанными на них в минуты Великого Общения знаками, сгорели все свитки, забылись откровения и символические коды. И все пошло с тех пор не туда, не так. И все судороги человечества с техническим прогрессом (или регрессом), с моралью цивилизованного деятельного торгаша, со всей чушью экономики, теорий и планов, с грабежами и обогащением, и вновь крахом обогащенных, с Промышленным Тельцом и великой магией все возрастающего потребительства все равно Тупик. Конечно, были попытки вновь найти его, и немало крови было пролито, но в конце концов решили, что это просто сказка, и никакое Откровение к Кришне не приходило, да и вряд ли жил он сам - владетельный принц, неожиданно ставший отшельником-мудрецом. Но оно - было, было. Вот в чем ужас. Было подано как знак приобщения, добродетели и опеки и вдруг отобрано, как отбирают дорогие игрушки у ребенка, оказавшегося уродом.

Любовь Романчук

Репетиция конца света

ЧЕРНЫЕ ТЕЛА начали атаку сегодня. Хотя их никто никогда не видел, но слухи ходили давненько: дескать, ждите. Поначалу никогда не верится, что этот день - именно тот, ожидаемый. Все разошлись, мы остались с Машей попить чайку (другого и в мыслях не было), Маша маленькой ложечкой аккуратно отмеряла песок, я уже собирался отпустить какой-нибудь комплимент, когда Волин, забежав в редакцию, с порога крикнул: - Они! - Руки его дрожали, рубаха вылезла из штанин, под правым глазом неприятно дергалась жилочка. - Да быстрее, уже на повороте! Он опрокидывает чай, жидкость растекается по заваленному рукописями столу и, подползши к краю, водопадом низвергается на пол. - Безобразие! Нас же растерзают, - вскидывается Маша, извлекая чаинки из-под груды бумаг. - И что вы такое позволяете? Но и ее уже начинает охватывать волнение. - А кто они? Неужели те самые? - Расстреляю, - вопит Волин, пытаясь вытащить из кобуры деревянный пистолет. - Мне приказано охранять. Вон! Наскоро собираем вещи и выбегаем. Маша держится за мое плечо, повторяя: "А у него настоящий пистолет или так себе?" Краем сознания понимаю: бред, вокруг солнце, тишина, птички чирикают - и вдруг кричащий Волин, какие-то тела и эта неприятная дергающаяся жилочка под глазом. На дворе писатель Мухоедов. Подрабатывает, сгребая листья в какую-то огромную, самому ему непонятную кучу. Иногда останавливается и, осматривая ее со стороны, неудовлетворенно качает головой. - Никак гумпомощь выкинули? - в удивлении кричит нам. И метлой вычерчивает в воздухе приветственную фигуру. Я было открываю рот, но Волин делает знаки: дескать, пускай его метет. Мухоедов не из его ведомства, и потому - нечего. Минуя ворота, выбегаем на улицу. Все спокойно, никаких признаков. Даже очередь у ларька, и кто-то уже с кем-то дерется. Подмывает завернуть, но Волин тянет куда-то вбок, к насыпи. - Ты понимаешь, - поясняет на ходу, - они зачастую невидимы. Просто там, где они проходят, все исчезает. Словно не было. - Как же от них убежать, если они невидимы? - Не хочешь - оставайся, - делает вывод Волин. - А мы с Машей двинем. - И не рассчитывай. Мелькает мысль, что, возможно, таким макаром он пытается отбить у меня Машку? И всего-то? Кручу ручку приемника, но радио молчит. Глухо. По всем каналам. Съели они уже радиоцентр, что ли? Взбегаем на насыпь, и тут впервые накатывает ужас: вдалеке, там, где глаз привычно натыкался на громады домов - пусто. И самой башни нет. Как слизана. Вот это да! Солнце, не встречая препятствий, заливает бесконечные ленты дорог ослепительным желто-оранжевым светом. Подмывает посмотреть, каким образом исчезнет очередной дом, но Волин с силой тянет меня вниз, на другую сторону. Маша еще ничего не понимает. Она даже посмеивается: бежим куда-то. От кого? Пробегаем парк. Отыскав телефонную будку, Волин судорожно набирает номер: - Андрей, что там слышно? Насчет ЧЕРНЫХ? - А ты откуда? Только с полчаса назад передали: час охоты, - Андрей отвечает вяло. Видимо, спал. - Что ж ты сидишь? - Волин почти плачет, и опять эта жилочка. - А что делать? Тут уж как повезет. Волин со злостью швыряет трубку и ругается. Самое кошмарное, что нет никакой логики, закономерности. Одни слухи, легенды. - Сейчас найдем подземный переход, - поясняет Волин, - и в него. - А чем там лучше? - Откуда я знаю? Но ведь земля не исчезает, и, значит, есть шанс. Неожиданно объявляется писатель Мухоедов. По-прежнему с метлой. - Что ж вы? - укоризненно попрекает, с трудом переводя дыхание. - И ни полслова. - Некогда, - одергивает его Волин и на всякий случай щупает кобуру. - А ты откуда догадался? - Увидел. Выяснять не к месту. Волин поворачивается и бежит к переходу. - Быстрее. Пока остальные не догадались. А то потом не протиснемся. Впрочем, переход совсем крошечный, мало кто о нем и знает. Писатель Мухоедов отстает. От давних запоев у него трещины в желудке, и быстро бежать он не может. Радио молчит, как вымерло. Наконец ныряем, и Волин профессионально задвигает решетку. - Вспомнила, - говорит Маша, наблюдая за действиями железного вахтера. Бабушка еще о них говорила. Сядет закавыкой в углу, точно неживая, а потом вдруг отомрет и кричит: "Чернотел, чернотел!" - К черту твою бабушку! - заявляет Волин решительно. - Надо решать. - Что? - Что дальше делать (Волин - капитан в отставке, он привык действовать). Во-первых, что это? Во-вторых, откуда? В-третьих, зачем? - Так уж и решим. В переходе, - сомневается Мухоедов. - Возможно, придется забираться еще глубже, в канализационную систему, обнадеживает его Волин. - Черные тела - это скорей всего неопознанные образования, - делает попытку Маша. - Только, пожалуйста, без бабских домыслов, - обрывает ее Волин и вновь чертыхается. - Просто нахимичили тут, вот и возникло. - Все должно быть просто, - напоминает Мухоедов. - Где-то дали утечку какие-нибудь разъедающие газы, вот и... - Подмети лучше переход, - советует ему Волин. - Нам тут долго придется. Со стороны улицы уже доносится нарастающий неровный гул. Можно представить, как люди бегут, как сбивают друг друга, сдирая с себя налет цивилизованности - гнусно. - Сволочи, и сообразить не дают, - возмущается Волин и левой рукой с ожесточением хлопает себя по высокому гладкому лбу: - Думай, дрянь, соображай. Черные тела, черные тела... Почему черные? Может быть, новое оружие? В стадии испытания. Механизм свертывания пространства, коллапс. Еще! Версии! - почти требует он. Даже ногой слегка топает. - Какие-нибудь воронки пространства-времени, - добавляю я, вспоминая школьный курс физики, - нарушение законов причинно-следственных связей, сингулярность. - Бред, - отметает Волин сказанное. - Единственное черное тело, которое я видел в своей жизни, - сплющенный цинковый гроб с останками генерала, который вывалился из самолета в районе горного засекреченного района. Мы его нашли на пятые сутки, в виде лепешки. - Н-да, - мрачно говорит писатель и сплевывает. - Как же мы будем жить тут? - удивляется Маша. - Вчетвером. - Создадим свою цивилизацию, а что? - Не согласна. - А я так думаю: очередное испытание, - вставляет помрачневший писатель. Наша страна - вечная арена столкновений. Остальной мир злым силам неинтересен. У них ТУТ резон. Вот из этого и надо исходить. - Именно домыслы насчет арен и всяких там сил нас и погубили, - огрызается Волин. - А надо действовать. Дей-ство-вать! Писатель подходит к решетке и осторожно выглядывает наружу. - Мир пока стоит, - сообщает удивленно. - Существуя. Я подошел к писателю и выглянул. Подбежавшая собака подняла морду и тихо, нехотя взлаяла. Чуть колыхнулся возле нее воздух, посеревшим туманным пятном проплыл мимо - и собака исчезла. Напрочь. Почти одновременно мы с писателем отшатнулись, отчего голова моя оказалась прижата его корпусом к мраморной ледяной поверхности туннеля. - Тут, - прошептал писатель, покрываясь бисерным черным потом. Метлу он по-прежнему не выпускал, точно полковое вверенное ему знамя. - Так, отсидеться не придется, - положил Волин, вскакивая. - Надо двигать. Через противоположный вход вновь выскакиваем на улицу. Пусто. Абсолютно. Сворачиваем в переулок. В другой. "Чушь какая-то, - не покидает мысль. Ни за что ни про что". Заметив будку, Волин вновь крутит диск. Никого. Набирает еще несколько номеров. Глухо. Через несколько домов натыкаемся на почту, и, ввалившись в дверь, Волин на всякий случай кричит: - Стоять! Хотя на почте никого нет, за исключением круглой как шар связистки, одиноко сидящей за перегородкой. - Связи нет, - предупреждает она, не дожидаясь требования Волина. - А мне и не надо, - отзывается Волин. Связистка вскидывает на него огромные голубые глаза и вдруг испуганно вскрикивает. Я оборачиваюсь: туманная пелена проходит передо мной, слизывая часть здания, кассовый аппарат, крыльцо. Ничем не поддерживаемые, верхние этажи начинают заваливаться, и мы выскакиваем. В поднявшемся грохоте, тучах пыли, оконном звоне слышен крик связистки: - Сволочи! Аппарат верните. - Ополоумела баба, - замечает Волин, проверяя наличие кобуры. Вид у него совсем неопрятный, подозрительный: отросшая щетина (за два часа-то!), сбившийся на спину галстук, измазанная рубашка. На улице видны первые жертвы. Те, кого ТЕЛО слизнуло не полностью. Они находились еще в шоке, выли скорее от ужаса, нежели боли. Кровь дымящейся струей стекала по тротуару к сливному зарешеченному отверстию. Из окна кто-то высунулся посмотреть - и так и остался. Из наполовину слизанной головы падали ошметки розоватой студенистой массы. Безрукий мужчина, давясь выходящим пузырящимся воздухом, спрашивал: - И какая зараза? Вдалеке появился "бобик". Увидев картину, затормозил, пытаясь развернуться. Волин уже бежал к нему, крича: - УБЬЮ! Мы тянулись следом, писатель держался за живот, по-прежнему не выпуская метлы. "И почему мы вверили свою судьбу Волину? - затравленно билась мысль. - Почему он взял на себя миссию спасения?" Волин уже добежал и, выбив стекло, забрался внутрь, сорвал с сидевшего шапку и швырнул на тротуар. - Я вам сбежать не дам. Вместе вымрем, - и на всякий случай пнул сидящего в скулу. - Народу объяснение требуется. - Спокойно, господин Волин, - раздался с заднего сиденья бас, хотя Волин мог поклясться, что никого там не заметил. - Объясним. Со временем. Ошарашенный знанием своей фамилии, Волин отпустил избиваемого и тихо, но очень раздельно спросил: - Что э-то? - Вот сейчас в лабораторию одну съездим и выясним, - успокоил его басистый. - Врет, - прокомментировал его заявление писатель, облокачиваясь об открытую дверцу машины. Рука его автоматически выламывала осколки разбитого стекла. - Лаборатории уж давно нет. Слизана. - Вам откуда знать? Мы сами в неведении. - Но слухи-то ходили, - напоминаю я. - Слухи ходили, а мер не было, - подтвердил Волин. - Я предлагаю действовать вместе, - предложил обладатель густого баса. Вы, как военный человек, должны это понимать. Что разброс в нынешней ситуации - смерть. - Что я должен делать? - Обеспечивать связь и порядок. Мы оставим вам передатчик, будете информировать. Ситуация должна остаться под контролем. - Дудки, - ответил Волин. - Будто я не понимаю, к чему. - Понимать будем мы. Ваше дело - информировать. Вот, - ему протянули рацию и, воспользовавшись минутным замешательством, вытолкали из машины. Волин упал на землю, успев прикрыть голову руками, машина между тем, лишив опоры писателя, рванула прочь и растаяла. - Чтоб тебя слизнуло, - пожелал вслед Волин, растирая ушибленный нос. Он высморкался и, вытащив из кобуры пистолет, сделал вид, что целится. - Ладно, успеем, - махнул он рукой и, помешкав, обратился ко мне. - Как грамотный, ответь. Если чертовы тела не видны при дневном свете, то, возможно, различимы при инфракрасном или еще каком. Возможно, при определенном освещении они хотя бы отбрасывают тени? И с ними можно договориться. Чего-то же они хотят? - Самое печальное в том, - добавил писатель, подвигая метлой шапку, - что мы можем друг для друга являться невольным злом. Трагедия мироздания. - Заткнись, - ответил Волин, засовывая на место пистолет. - А, может быть, они нас спасают? - вмешалась Маша, в очаровательной улыбке открывая недостающий зуб. - И надо лишь погрузиться. Без боязни. - Смотрите, - ткнул писатель вдаль символически поднятой метлой, где нечто невидимое, а лишь ощущаемое словно всасывало в себя огромный многоэтажный дом. - Возможно, они тоже растеряны. Они с трудом продираются сквозь наш мир, и им больно. Заблудившиеся вселенные. - Кретины, - отозвался Волин незлобно. - Вот так всегда. Раздавшийся сзади крик привел всех в чувство. ЧЕРНЫЕ ТЕЛА шли сплошным фронтом. Направление их движения угадывалось по исчезанию расположенных на пути предметов. Какая-то женщина бежала впереди, прижимая к груди сумочку - слизнуло и ее. Без остатка. - Никакой стратегии, - проворчал Волин, завороженный необычным зрелищем. Ни зацепки. Бред. Он вытащил пистолет и наугад несколько раз выстрелил в воздух. - Глупо, - отозвался писатель. - Ваши пули так же стираемы, как и все остальное. Но он ошибся. Где-то вдалеке раздался звон выбитого пулей стекла, и Волин подпрыгнул. - Прошли. Значит, - он оглянулся на каменный мешок, куда нас прижало, и вздохнул, - для движущихся навстречу тел они прозрачны. Вывод: будем прорываться сквозь них. Не убегать, а, напротив, все время идти на сближение. - Ваши предположения белыми нитками шиты. - Плевать. Другого выхода просто не существует. Главное - не останавливаться. Вытянув пистолет, он устремился вперед. Схватив Машу за руку, я побежал следом, стараясь никуда не смотреть и по возможности ни о чем не думать, но через несколько метров наткнулся на внезапно затормозившего Волина. - Идиоты, - прошептал он, пятясь. - Поддались гипнозу. Как кролики. А ну назад. - Мне подчиняться надоело, - объявил Мухоедов, опускаясь на землю. Хватит. - Подчинишься, - поднял его за шиворот Волин. - Ты теории гаразд плести. Сейчас эту часть дома слижут, и проход откроется. Надо только успеть.

Любовь Романчук

Б Е З М Е Р Н О С Ч А С Т Ь Е,

или

БЕСПОРЯДОЧНОЕ БЛУЖДАНИЕ ОДНОЙ

ОТДАЛЕННОЙ ДУШИ В ПОЛЕ ДЕЙСТВИЯ МИРОВОГО ВЕКТОРА ЗЛА

Взглянув на часы, Обрыдлов встал, потушил свет и, схватив Андрея за рукав свитера, потащил в коридор. - Будешь Прометеем, - прошипел ему в шею, - Прометея у нас еще не было. И, главное, подходит. Ты без конца куришь, и у тебя глаза блестят. - Лучше Абом, - возразил Андрей, упираясь в стену. - Мое внутреннее имя. - Но у нас греческий пантеон, - напомнил ему Обрыдлов, - не надо выпадать из общей схемы. Коридор уже подходил к концу, логично оканчиваясь выкрашенной в белую краску тяжелой резной дверью. Белая дверь в темном коридоре, слегка освещенном падающим из ряда остекленных поверху комнат светом, была как непорочная мечта, и именно за ней располагался пантеон богов, в который Андрею предстояло сейчас войти и достойно занять свое место.

Любовь Романчук

КРАТКИЕ МИФЫ

1. ЛЕГЕНДА О ЧЕРНОМ АЛЬПИНИСТЕ

Черный Альпинист - сказка не для маленьких. Одним он кажется жертвой несчастного случая, что после смерти осталась на земле предупреждать об опасности и гибели, а по возможности и выводить заблудившихся альпинистов. Другие уверяют, что он брат дьявола, и его цель - заманить в гиблое место, к пропасти, на непроходимые скалы. А третьи полагают мстителем, набирающим команду мертвецов для штурма вершин. Так или иначе, однако увидеть его в горах считалось нехорошим знаком. Появление черного призрака означало тяжелое, может быть, уже и безнадежное положение отряда, ибо Черный Альпинист появлялся только в исключительных случаях, как прорицатель, провозвестник, почти мессия: добрый или злой, но мессия. Увидевших Черного Альпиниста наверняка ждала неминуемая смерть, вот что означало его появление. И потому ни звать его, ни поминать почем зря не полагалось. Но - на все есть свои ниспровергатели. Валера Чокнутый был одним из них. Как-то - не то в шутку, не то на спор решил он эту легенду опровергнуть. А готовилось в тот период зимнее восхождение на коварнейшую вершину Кавказа - Ушбу. Добрались благополучно, и погода на тот раз благоприятствовала: ни метелей, ни буранов, тишь да ясность, сделали предварительные походы на подступы, а перед окончательным восхождением, говорят, призвал Валерик в группу Черного Альпиниста. Поднял кружку с водкой в сторону Ушбы и позвал. После такого приглашения ему, конечно, пришлось с трудом уговорить остальных не отказаться от задуманной затеи, но уговорил, и рано утром отправились на штурм. Погода стояла ясная, тихая, солнце только поднималось, видимость - на много километров вокруг. Вершину одолели легко. Ушбу словно подменили: никаких туманов, ветров, снежных заносов, лавин. Валерик на привале и говорит: никак подсобляет нам Черный Альпинист, прямо перед ногами метет. На спуске тоже все гладко шло, а затем неожиданно туман выпал, несильный такой, но ощутимый, и снег повалил, вот и вся непогода. Смех, и только. Спустились с очередного карниза, ждут Валерика, он последним шел, а его нет. Кричать стали. Карниз-то почти над головой. Наконец один из восходителей решил проверить: не заснул ли. Поднялся на уступ: все в норме - веревка, карабин, только Валерика нет. И вот что интересно: вокруг никаких следов, словно никакого Валерика здесь и быть не могло. Снег за такой короткий срок намести не успел, а вот не было следов его - и точка. Потом его уже внизу искали: на леднике и в морене, куда могло снести - мысль была: может, упустили его срыв, или же какой-нибудь локально-прицельный смерч унес, но - не было. Нигде. Исчез, словно растворился. Говорят, есть и такой вариант легенды: каждый погибший в горах на какой-то срок становится Черным Альпинистом, который бродит по вершинам, ища ту, на которой допустил ошибку, и пока не отыщет ее и не пройдет свой путь, оторваться от земли и освободиться не сможет, и муки его будут длиться и длиться. Конечно, Чокнутый нарушил правила, призвав Черного Альпиниста в напарники, но не в этом суть. Его ошибка состояла в том, что он образовал замкнутую петлю: он, Черный Альпинист, не может взойти на вершину со своим двойником, потому что Черный Альпинист всегда один. А, значит, не может на нее взойти вообще. И, следовательно... Но об этом лучше не думать.

Любовь Романчук

ПОПРОСИ СЕБЕ ВОТ ЭТОТ МИР

- Вот здесь, - Паша ткнул пальцем вниз, автобус тормознул, и несколько человек, навьюченных огромными рюкзаками, сошли с него на пустынное, белое от солнца шоссе. Далеко внизу, залитое в твердую окантовку бухт, заливов и гротов, покоилось море. Утренняя дымка размывала, удаляла очертания прибрежных, подрагивающих от теплого воздуха скал, видимость была четкой лишь на западе. - Ну, тронули, - Паша подкинул на спине рюкзак, устраивая его поудобней, и первым ступил на ведущий вниз серпантин. Спуск был нетруден, но долог. Дорога виляла то вверх, то вниз, то возвращалась назад; она словно кружила на одном месте, изнуряя монотонностью - казалось, ей не будет конца. Цепочка растянулась на добрую сотню метров, и Паша, заходя в очередной вираж, каждый раз окидывал взором группу. Наконец, миновав пять-шесть одноэтажных пустых домиков, сложенных из туфа и известняка, вышли к тому месту, где дорога распадалась на семь узких, заросших травой тропок, ведущих в разные стороны. Остановившись, Паша скинул рюкзак на землю, затем снял мокрую рубашку и, щурясь от поднявшегося солнца, оглядел местность. - Кажется, третья, - сказал самому себе. - Валя, не помнишь? Остальные уже подтягивались, приставляя свои рюкзаки к Пашиному. Рослый Валентин, распрямляя оттянутые грузом плечи, довольно улыбался. - Красота. И надо же, такой шикарный район держать столько лет закрытым. Зачем, спрашивается? - Эта идея, кажется, принадлежала биостанции, - Жора, наклонившись, очищал вибрамы, понимая отдых единственно как перемену вида деятельности. Какие-то там они ставили эксперименты. - Ладно, биостанция, слава богу, прекратила свою деятельность как нерентабельная. Вылетела, так сказать, в дыру. Так что мы теперь тут хозяева, - Паша сплюнул и, подхватив на плечо увесистую ношу, свернул на одну из тропок. Обойдя по ней холм, сразу увидел, что не ошибся. Сказочное царство оранжевых, причудливо выеденных ветром скал открылось перед ним. Они были разной высоты и разной формы, их было много, в некоторых просвечивались сквозные пещеры, а в некоторых пещеры были без выхода. Ряд скал выходил в море (или это море постепенно наступало на них), иногда там росло что-то зеленое: мох, трава или редкие кусты, иногда выступал ракушечник, а то и совсем черный непонятный налет. Они были разного цвета, и возле многих имелись таблички с номерами, названиями или даже именами. Скалы кто-то изучал, или просто классифицировал, наслаждаясь их видом и строением. Они находились на разной высоте друг от друга, заполняя покатую холмистую площадку, и трава между ними была высокой и густой. Видно было, что сюда давно никто не хаживал. - Все, раскидываемся прямо здесь, - решил Паша, озираясь и внутренне изумляясь профессиональной работе ветра, сумевшего выточить столь замысловатые фигуры из груды твердого камня. Шура, выйдя из-за его спины, с готовностью зашвырнул свой рюкзак к подножию ближайшей скалы и, подойдя к ней, прочел: - Королева Ф. - Осторожнее, - предупредил Паша, - здесь есть пещеры. А в них, как известно, водятся отнюдь не эльфы. - Ф, - удивленно пробурчал Шура. Черные волосы на его голове торчали ежиком, придавая несерьезность его облику, штаны закатаны до колен, а левая чашечка ноги заклеена пластырем. - Почему "Ф"? - отойдя, он осмотрел скалу, но ответа нигде не нашел. - Глядите, а вот и парадная табличка, - вразнобой одновременно сообщили девочки. Их было трое. Таня была шатенкой, выкрашенной в ярко-рыжий цвет, Лена блондинкой, а у Леси волосы в этот раз были пепельные, с синеватым отливом. Они все были очень разные: Леся - тонкой и высокой, Лена - тоже высокой, но толстой, а Таня обладала и ростом и фигурой Венеры, хотя и обиделась бы, если бы ее с кем-то сравнили (она хотела быть неповторимой): бедра ее были широкие, икры ног довольно накачаны, а голос - певуч и низок. Они подняли заваленный в траву столб с железной искривленной плоскостью, на которой были красиво выгравированы следующие слова: "Черная гора - вулканический массив, потухший около 100 лет назад. Следы магмы сохранились на скалах 7, 15, 23. В Чертовом камине располагался выход расплавленной магмы на поверхность. Спектр всевозможных горных пород придает неповторимое своеобразие ландшафту, представляющему большую научную ценность." В конце текста была мелкая приписка: "Вход на заповедник скал строго воспрещен - опасно для жизни. Штраф - сто рублей." - Заповедник скал, - усмехнулся Паша, - ну не разводили же они их в самом деле! И почему опасно? - Все правильно, - подтвердил Валентин, покачивая ледорубом, - а то дилетанты всякие лазят где не следует. И сами гробятся, и скалы разрушают. Тут, гляди, на одних тропах без сноровки убиться можно. Особенно после росы, когда трава скользкая. Поехал - и прямо в морг, или в пещерку на завтрак пестроспинным. Чем фантазировать, давайте-ка лучше маршруты распределим. Я себе лично вот этого красавца выбираю, с отрицаловкой. Запетлю его веревкой через соседний уступ - и никто мне не нужен, буду потихоньку эту сторону долбать. А вон ту, с полочками - предлагаю для девчонок. - Валя, - обиженно протянула Лена. - Хватит на первый раз, - оборвал ее Валя. - Королеву... королеву пусть возьмет себе Шура на пару с Таней. - Ф, - уточнил Шура. - Пусть "Ф", - согласился Валентин. - Ну а тот зеркальный столб, - он искоса, через руку, глянул на почти гладкую плоскость дальней скалы, сильно блестящую в ярких лучах солнца, улыбнулся восхищенно и ясно, раздвинув рыжеватые редкие усы, - нет, его мы оставим на потом, - решил он, - на закуску. Солнце уже прожгло дыру в небе, и из нее проливался на землю космический мертвящий огонь. Расцветшие на склоне желто-сине-красно-зеленые палатки отражали его лучи блестящей, пропитанной водонепроницаемым раствором поверхностью. Разлегшись у тента, раскинув руки в стороны, Валя широкой выпуклой грудью принимал на себя солнечный дождь. - Шурка, рассказал бы чего-нибудь, - попросил через время, не разлепляя глаз. - Читаю, - буркнул Шура из палатки, - завтра уже некогда будет. Некоторое время он молчал, затем высунул наружу голову. - О, гляди, - он перевернул страницу и прочел: Были определенные места на этой планете, которые отторгали все. Они были красивы и именно потому красивы, что умели отторгать чужеродное. У них были разные способы для этого, они научились объединяться всеми своими биоценозами, особенностями местности, климата и пород, чтобы выжить; они были как живые. Никто не удерживался там, это были закля..." дальше вырвано. Но - все равно жутко, да? - Что это за книга? - приподнялся Валентин. - Понятия не имею. Подобрал в поезде, под полкой, уже наполовину распотрошенной. Сдается, какая-то, скорей всего американская, фантастика. - Валя, гляди, что мы нашли, - подойдя сверху, Лена протягивала ему на ладони сочные, пахнущие дерном огромные грибы, - подо мхом в тенечке сидели, - пояснила она, - там их тьма. - Нет, - резко поднялся Валентин, - ничего пришлого не надо, раз и навсегда договоримся. Будем жить лишь на своих припасах. Понятно? - Валь, ты чего? - Ничего, просто мера предосторожности. Вот, например, отчего они такие крупные, не знаешь? Я тоже не знаю. А, может, здесь радиоактивные отходы захоронены, под вывеской охраны заповедника? А? Что тогда? То-то же. Он ступил шаг вниз, намереваясь заглянуть и под соседний камень, в поисках тех же грибов, но поскользнулся и, не успев ни за что схватиться, как по льду, заскользил вниз. Ударился по ходу об острый выступ камня, содрал кожу на руке о подвернувшиеся колючки и, съехав под основание облюбованного им зеркального столба, неожиданно провалился в темень. Трещина была неглубокой, но очень узкой, он застрял в ней где-то посередине, удивляясь тому, как быстро все произошло и неожиданно, не к месту, испытывая острый приступ смеха от мысли, что только перед тем критиковал дилетантов, могущих сорваться даже на травяном склоне, и тут же сам угодил в эту ситуацию. "Непростительная ошибка, - ругал он себя, поглядывая через узкую расщелину вверх, - выпустить в горах из рук ледоруб". Успокоившись, он пошевелил руками: руки были целы, хотя и болели. Этот факт обрадовал, и, ухватившись ими за выступы, он сделал попытку подняться, и тут ощутил, что ногу его заклинило между камнями. Он попробовал высвободить ее, дергал и так и эдак, но - тщетно. Сверху послышался шорох, и, глянув в узкую, маячащую вверху синим куском неба щель, Валентин вдруг понял, что не выберется отсюда никогда. Сердце защемило так, что он застонал. - Валька, ты как там? - раздался Пашин голос, и, наклонившись, Паша заглянул внутрь. Но внутри было темно, и Валентина он не увидел. - Нормально, - отозвался Валентин глухо, - только ногу заклинило. - Сейчас сброшу веревку. - Не поможет. Спусти мне лучше какой-нибудь инструмент: молоток, крюк, хорошо бы зубило. Хотя, - Валентин попробовал нагнуться, приноравливаясь, как он будет отбивать породу, и понял, что ни развернуться, ни достать до ноги не сможет. Нога уже начинала гудеть, давить. - Сейчас я к тебе сам слезу, - сказал Паша. Послышался шорох камней, кусок неба вверху на мгновение затемнился, и, скинув веревку, Паша стал спускаться. Он догадался прихватить фонарик, и при свете его Валентин увидел, что дело совсем плохо. - Ну что? - спросил Паша, осматривая клин, в который угодила Валина нога. - Сейчас, надо же... Вытащив из-за пояса молоток, неестественно изогнувшись, он короткими мощными ударами принялся крушить породу, уворачиваясь от снопа вылетающих из-под молотка шипящих искр. - Надо же, твердая какая, - поразился он, вытирая наплывший на лицо пот. Прямо железо. Вот тебе, брат, и вулканический массив. Сверху уже заглядывали в трещину остальные. - Глупо, да? - тихо спросил Валя. Лицо его было серо, перекошено. - Ты вот что, - предложил Паша. - Погоди отчаиваться. Так не бывает. Мы сейчас сходим на биостанцию, наверняка какой-то инструмент там отыщется. А ты пока попробуй тут сам подергаться, может, как-то и вывернешься потихоньку. Фонарик я тебе оставляю, веревку сброшу и дежурного наверху оставлю. Добро? До вечера далеко, чего-нибудь придумаем, не робей. Вскарабкавшись наверх, он оглядел собравшихся и подозвал Лену: - Останешься возле трещины. Если что, пить спустишь ему или еду какую-нибудь. Разговорами поотвлекаешь иногда. Жора заготовит хворост, да и водой займись. Источник где-то здесь должен быть. А мы тронемся к станции.

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Перв Григорий

СМЕРТЬ МАНЬЯКА

Урок кончился. Учитель географии Иван Петрович снял с доски карту мира, сложил ее и хотел спрятать в портфель, но заметил, что какая-то свинья прилепила жвачку на город Сан-Франциско. Иван Петрович попытался отклеить жвачку. Она отклеилась вместе с городом. Учитель махнул рукой, спрятал карту и пошел в учительскую.

Школьное время кончилось, Иван Петрович сел в переполненный автобус. Кто-то наступил ему на ногу. Сойдя на своей остановке, он купил кефир, куриные окорочка и картофель и вошел домой.

Елена ПЕРВУШИHА

О СВЕРШЕHИИ ВРЕМЕH

Алкивиад был осужден заочно, имущество его

конфисковали, и еще было постановлено, чтобы его

прокляли все жрецы и жрицы, из которых только одна,

Феано, дочь Менона, из храма Агравлы, отказалась

подчиниться постановлению, сказав, что она жрица для

благословения, а не для проклятия.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания.

"Когда-то, давным-давно, когда земля еще только-только на свет родилась, пришлось ей поначалу очень туго. Все Силы, какие только в мире есть решили ее извести. Hечего, мол, новшества разводить, нам и так неплохо. Ветры бедняжку теребили, волны берега жевали, глубинные духи кулаками ей в живот колотили, солнце то на полгода тучами закрывалось, то полгода с неба как полуумное скалилось. И людям тогда совсем скверно жилось. А боги только за голову держались. Они ведь просто поиграться хотели и не думали вовсе, что на их игрушку все так обозлятся..." Хочется плакать, а стыдно. Рукава мои, как это и полагается в разлуке с родиной, мокры. Правда, пока не от слез. Пока. Я стою в насквозь прокопченной кухне "Конца света", вдыхаю запах соленого чеснока и пивного сусла, раз за разом провожу лезвием по точильному камню, вслушиваясь в радостное "вжик-шмяк!" очередного ножа. (Совсем тут затупились бедняги без присмотра). Дымиться грязная вода в лохани, рядом возвышается глиняная башня перемытых тарелок. Мои руки покраснели и разбухли. Глаза, наверно, тоже. Хорошо, что тут темно. Я в десяти днях пути от столицы, от моря, от моего храма. (В десяти днях - это если верхом). Одна. Я кошусь через плечо на кухарку - смотрит ли? видит ли? - и, чтобы не завыть в голос рассказываю сама себе сказки. "Что тут делать станешь? Погоревали боги, побранились и пошли на поклон к морскому царю. И сильную клятву дали, если он им поможет землю от беды избавить, они ему в награду весь звездный свет подарят. Такое дело царю понравилось и даровал он богам власть над стихиями. Смирили они тогда и ураганы, и штормы, и духов глубинных в бараний рог скрутили. Все бы и хорошо, только одно плохо: не знают боги как с морским царем расплатиться. Звездыто с неба сорвать им тоже не под силу! Подумали они, потолковали, да и надумали. Привезли к морю сто возов соли, да в воду высыпали. Откуда мол морскому царю знать, каков он вблизи, звездный свет. С тех пор вода в море соленая. А тут еще оказалось, что с той поры, как боги в морском царстве побывали, младшая царевна младенчика ждет. Hу морской царь, конечно, сильно осерчал и богов, вместе с людьми проклял. А проклятие это такое, что стихии богам будут долго и верно служить, а когда все о страхе забудут, взбунтуются слуги и разнесут все в клочки. И будет тогда новое небо и новая земля. А на той земле внучок морского царя нагульный сам царем станет. И будет перед этим три знака. Сначала завоет Черный Пес. Потом запоет Черный Петух. А потом расколется земля, вылезут из нее две чудовищных змеи, сожгут все поля, отравят все реки и пожрут все живое". "Концом света" этот трактир прозвали не зря. Тут на одном берегу реки королевская земля, на другом - владенья дивов. Тут - один свет, там другой. Правда на вывеске намалевано попросту и без лишних сантиментов: "Мясо - Пиво - Табак". Людей, бегущих из оголодавшего Королевства, такие слова тянут к себе не хуже магнитной скалы. Прежде мы воевали с дивами. Hо прошлой осенью на побережье напали кровожадные и жестокие народы моря, и тут же все вспомнили, что дивы и люди Королевства - один народ, потомки двух братьев, что то ли из-за подковы, то ли из-за уздечки поссорились. Про старую ссору все скоренько забыли, потому сейчас на здешней границе тишь да гладь. Hекоторые, правда, боятся, что дивы могут и в спину ударить, но я так не думаю. Hу расправятся дивы с нами, а что им потом с людьми моря делать?! Утром, когда я сюда попала, тут и впрямь был конец света. Оказывается, на мое счастье, здешняя посудомойка уже два дня как сбежала с пастухом из дивьей деревни. В кухне посуды грязной скопилось - от пола до потолка. Хозяин, едва я о работе заикнулась, тут же меня за рукав к лохани потащил. Я его, конечно, сразу же осадила. Сначала купи, потом запрягай. Мы сговорились на стол, кров, три медяка в неделю, да отрез на платье в зимний солнцеворот. По мне, так неплохо. С голода не помру, и богиню свою прокормлю. Летом - одуванчики, зимой всегда морковку, или репку добыть можно. Богиню мне особенно жалко. Меня-то хоть за дело изгнали, а ее так, за компанию.

Михаил Петраков

Выбор Вечности

Холодная ночь. Полная луна. Призрачный свет озаряет кроны величавых древних лиственниц. В сумерках почти не различимы цвета, почти. Но в холмистых волнах смешанного леса угадывается темно зеленый оттенок, очень темный, временами теряющийся и переходящий в почти черный, но все же едва заметный. С высоты птичьего полета лес кажется застывшей поверхностью бурного океана, в глубине которого скрывается своя жизнь, таящаяся под пологом защитной растительности и не ведающая, что происходит наверху. Жизнь кипит даже сейчас, ранней весной, когда звери страдают от авитаминоза, а стволы берез начинают кровоточить. Вдали, на высоком холме угадывается силуэт средневекового замка. Жути в готическую картину подливает далеко растекающийся над вершинами корабельных сосен протяжный, тоскливый вой одинокого волка. К нему присоединяется второй, третий, и вот уже целая стая воет на серебряный диск. Невозможно определить, откуда доносятся колебания воздуха и как далеко хищные твари. Да это и не важно, если от них отделяют десятки метров высоты. Но если опуститься вниз, под кроны деревьев, то это начинает играть определенную роль. К тому же можно услышать и другой звук. Звук работающего мотора и бешено вращающихся колес. Шикарный бронированный "Мерседес" выхватывает фарами грязную колею грунтовой дороги. Мелкие кристаллики льда искрят в мощных лучах желтого света. Мотор надрывно ревет. Шипованные колеса с визгом прокручиваются, выбрасывая комья грязи на белый снег. Машина дрожит, дергается то вперед, то назад, но не в силах вырваться из плена полу растаявшего снега, смешанного с холодной землей. Бром Дейкер отпускает педаль газа и вылезает из машины, оставив дверцу открытой. Какого черта ты свернул на эту дорогу!.. Немного успокоившись, он с гулким звуком бьет ногой по крылу автомобиля. До асфальтированного шоссе оставалось всего около ста метров. Кусочек дороги виднелся между шершавых стволов лиственниц в два обхвата. Сначала Бром перепрыгивал лужи и старался не запачкать свои отполированные черные ботинки. Но вскоре бросил это бесполезное занятие и просто шлепал по грязи. Из внутреннего кармана пальто он извлек сотовый телефон и успел разложить его, когда слуха коснулся странный звук. Смутно знакомый, но одновременно очень неуместный в ночном лесу. Громко урчал голодный желудок. Бром уже вышел на опушку. Перед ним лежало метров сорок открытой местности. Потом кусты и заветная дорога. Он медленно оглянулся. Семь пар глаз пристально смотрели на него. Пушистая кошачья лапа леса выпустила свои когти. Шесть волков бесшумно вынырнули из леса и, расположившись полукругом, преграждали путь к спасительному салону "Мерседеса" и деревьям. Впрочем, Бром все равно бы, наверное, не смог вскарабкаться по толстым гладким стволам. Интересно, страдают ли волки цингой? Вряд ли, ведь они пьют свежую кровь. Лязгнули зубы. Один из волков зевнул, растягивая пасть (а может, просто разминал челюсти в предвкушении скорого пиршества). В шерсть на нижней челюсти у него вмерзли кровавые сосульки, образуя своеобразную бороду. Шесть волков и одна собака - крупная дворняга со свалявшейся шерстью. Волки были продолжением леса, естественной и неотъемлемой его частью, но собака не вписывалась в их стройные ряды. Они просто смотрели на него. Сначала Бром удивился. Потом понял, что это волки. Он полагал, что их всех давно уже перестреляли (но даже в этом случае не стоило исключать возможность встречи со стаей бродячих псов). Действительность оказалась богаче, и расширила ареал обитания хищников в представлениях Брома. Опасность медленно заползала в его сознание. Только бы не дать панике полностью завладеть рассудком, подчинив его лихорадочным метаниям. Дейкер не желал признавать себя источником витаминов. Бром взял себя в руки. Он осторожно снял пальто и бросил в центр полукруга, стараясь не делать резких движений. Треск швов, и кашемировое пальто за несколько секунд с глухим рычанием было разодрано в клочья. Но это дало Брому несколько мгновений. Никогда еще он не бегал так быстро. Организм мгновенно мобилизовал все свои силы и выдал все, на что способен сорокалетний бизнесмен, и даже больше. Ноги сами несли его. Бром даже не задумывался о своей скорости. Да, лет двадцать назад школьный тренер порадовался бы таким результатам своего воспитанника. Однако в соревновании с волками секунды не играли совершенно никакой роли. Вопрос заключался в том, успеет ли Бром достичь дороги, прежде чем его постигнет участь кашемирового пальто. - Триста шестьдесят девятый километр Кимберлийского шоссе. - Судорожные вздохи. - Ответвление грунтовой дороги, - хрипло диктовал Бром на автоответчик, с трудом переводя дыхание и вытягивая ноги из покрытых настом подтаявших сугробов. Волки, по брюхо утопая в снегу, продолжали преследование. На другом конце провода подняли трубку. - Алло, - женский голос. - Джерси! Вол... - Дейкер по колено ухнул в покрытое толстым слоем снега придорожное болото. Сотовый телефон выскользнул из руки и исчез в темной воде. Отчаянным рывком Бром преодолел упругие прутья кустов с опавшими листьями и выскочил на дорогу. Вожак стаи резким движением выпрыгнул из сугроба и застыл в гигантском прыжке, намереваясь сомкнуть челюсти на шее добычи. В последний момент собака полоснула клыками по ноге Дейкера. Ахиллесово сухожилие лопнуло, пронзив голень острой болью. Бром на мгновение выпал из реальности, потеряв контроль над собой. УУУУУУУУУУУУУУУ... - Fuu-u-u-uuck!!!... Огромная фура под предводительством грузовика с длинным, далеко выступающим передком, бампером врезалась в Брома, оторвав ему все внутренности и перемолов кости. Водитель отчаянно нажал на клаксон, кода увидел в желтом свете фар неожиданно выскочившую на дорогу фигуру. Осмелились бы остальные волки последовать за своим вожаком на проезжую часть, пропахшую чуждыми волчьему нюху запахами бензина и машинного масла, навсегда осталось для Дейкера загадкой. Звук промчавшегося грузовика затихал вдали. Слышался визг тормозов. Фура скользила по дороге с блокированными колесами. Удар пришелся по корпусу, прямо в грудь. Шестикилограммовая голова, сопротивляясь собственной инерцией, резко дернулась вперед. Хрустнули позвонки. Тело отправилось в путь на хромированном радиаторе грузовика. Оторванная голова, не выдержавшая перегрузки, вращаясь, летела на фоне луны. Из шеи спиралью расходился след из капелек крови.

ЗБИГНЕВ ПЕТШИКОВСКИЙ

ИЛЛЮЗИЯ

Пер. с польского К. Душенко

Еще не успев открыть дверь, он услышал, как в квартире зазвонил телефон. Он повернул ключ, не зажигая света в прихожей, снял шапку и бросил ее на узкую полку над старомодным шкафчиком, забитым домашним хламом.

- Петр, это ты? - услышал он в трубке знакомый голос.

- Я. Вот только вернулся.

- Послушай, - голос в трубке зазвучал тише. - Если можешь, загляни ко мне. Нужно поговорить с глазу на глаз.

Зыгмунд Пикулськи

Единственный друг гангстеров

Перевод с польского Андрея Евпланова

I

Это ожерелье из черного жемчуга не принесло счастья прекрасной Лилиан. Она должна была заплатить за него жизнью.

Девушка, которая сидела у стойки бара, наклонилась к Дардеру и спросила:

- Как вы считаете, поймают в конце концов этих гангстеров? - слегка прижалась к нему плечом, как будто искала защиты от неведомой опасности.

Леонид Письмен

Всякие там цивилизации

1. ДНЕВНИК НАОБОРОТНИКА

30 декабря

Этот год, едва начавшись, принес мне великую радость. Просто чудо, сколь быстро и полно сбываются дружеские пожелания, нашептанные за надтреснутой чаркой доброго прокисшего вина. Я не удивлюсь, если мое имя будет напечатано во всех вчерашних газетах мельчайшим петитом в копне самой последней страницы.

Но полно упиваться тщеславием, недостойным истинного изобретателя. Сегодня мне, наконец, удалось установить контакт с Альтернативным Пространством!

Олег Пискунов

Почти правдивая история

Не знаю, к какому разряду отнести данную историю. Это история о любви? Или рассказ о неизвестной спецслужбе? А может быть и о том и о другом ? Судите сами.

После института я получил распределение в небольшой сибирский городок. Я радовался, как щенок радуется куску мяса. Наконец-то вырвался из-под опеки родителей. Я цвел как подснежник и не знал, что делать с обретенной самостоятельностью...

Александр Филиппович ПЛОНСКИЙ

"ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ" ПРОФЕССОРА БРАНИЦКОГО

Фантастическая повесть

От автора

Что это - фантастическая повесть, документальный очерк, публицистические заметки, философские раздумья? Не знаю. Вот если бы рассказ велся от первого лица, его можно было бы счесть за не совсем обычные мемуары. Но при всей схожести характеров, возрастов, биографий отождествлять автора с главным, а возможно, единственным героем сочинения - профессором Браницким - ни в коем случае не следует.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Любовь Романчук

ЛЯОР

Дело Александры З. было необычным и открывалось бумажкой с надписью: "Сон". Правда, слева от надписи стоял знак вопроса, каковым следователь, ведший дело, пытался выразить свое сомнение по поводу степени виновности упомянутого явления в той череде происшествий, которые развернулись на дальнейших страницах дела. Однако, по поверьям, во всем виноват был именно сон, равно как и тот факт, что приснился он с четверга на пятницу. Началось все с того, что на вечеринке, собранной по поводу празднования очередной красной даты календаря, Александра безбожно напилась. В этом ее вины не было, поскольку сам муж, на тот период проводник поезда дальнего следования, в целях преодоления врожденной стыдливости в интимных отношениях, установившейся между ними с самого начала брака, упорно подбивал ее к этому. И наконец подбил. Но Сашка исчезновение стыдливости почувствовать не успела, потому что прямо на месте, как говорится, отринув все ил почти все приличия, сомлела. И, сомлев, увидела сон. Ничего необычного в том сне не было, необычным было ее дальнейшее поведение. Может быть, и не во сне было дело, а в синдроме похмелья или еще в чем-то, что никому неизвестно и известно быть никак не может, однако, поскольку к делу должны были быть привлечены все факты, сон в нем оказался на первом месте. Известно о нем стало со слов мужа Александры - Игоря Петровича, которому жена по долгу службы и сообщила первому о сновидении, сопроводив рассказ словами: "Странно однако же". Сон был простой, и начинался с видения замка, который некто передал ей в наследство. Она, как и положено, входит в дом и бродит по нему на правах будущей домовладелицы, а всюду мебель фирменная, с полукруглыми диванчиками, и диванчиков тех в доме тьма, и все бы ничего, если бы не двери. А дверей в этом доме тоже была тьма, но и в этом еще беды не было, да и не беда, а так, странность состояла в том, что некоторые двери не открывались, и в проспекте, лежащем на столе, так и было записано: есть, мол, вот такие-то и такие двери, которые не открываются. Правда, ей и без тех дверей было просторно, тем более, что одна комната была метров на сто, посередине ее стоял огромный рояль, каких не бывает, и она тогда (это важно) подумала во сне очень трезво, что рояль портит всю реалистичность картины. А дальше-то и началось. Александре указано было (она не помнит, где и как), что ей следует отыскать дверь, за которой лежит завещание на этот дом, и не только отыскать, но и отгадать загадку по ее открытию, и срока у нее ровно 1 час, после чего в случае неудачи дом вследствие работы хитроумного механизма захлопнется, и она, естественно, вместе с ним. Но и это еще странно не было. Александра начала метаться по дому, как только во сне и бывает, высоко-высоко подпрыгивая и с трудом отклеивая от пола ноги, и вот такими затяжными лунными прыжками доскакала до лифта, только не вертикального, а горизонтального, и тот лифт повез ее по замку и вез очень долго, "Неужели замок такой большой?" - подумала Александра и, только подумав, поняла, что это не лифт, а поезд, и едет он по игрушечной железной круговой дороге, установленной на огромном зеленом столе, а вокруг стола столпились люди, молча наблюдавшие за тем, как она будет разгадывать загадку. Такой был сон. "И дурью не майся, - сказал ей муж. - Сон это". Сашка и без него знала, что сон, но как бы не совсем знала, или, точнее, знала, что не совсем сон, что, в общем-то, одно и то же. Это ощущение и было странным. Надо думать, именно оно, по уверениям мужа, и сорвало Александру с насиженного за долгие годы места и погнало неведомо куда и зачем. На посланный в психиатрическую больницу задним числом запрос был получен стандартный неопределенный ответ, что случаев умопомешательства, вызванного сновидением, зафиксировано еще не было, но, с другой стороны, никто не может полностью исключить оное, поскольку явление сна еще мало изучено и представляет самое таинственное в психологии человека и т.д. и т.п. Вторым документом, подшитым к Сашкиному делу, была фотография, на которой она сидела на берегу озера, скрестив по-турецки ноги. Ответ на вопрос о возможной связи натурщицы с восточными сектами, закономерно возникший при разглядывании фотографии и особенно позы изображенной на ней особы, в результате досконального расследования был получен отрицательный. Так что никакого влияния оккультных и иных мистико-религиозных учений на Александру замечено не было. Далее в деле следовало заявление мужа о неожиданном исчезновении любимой жены и серия посланных запросов до поступившего наконец от линейного отделения милиции сообщения, что упомянутая в заявлении Александра З. обнаружена на станции ......., где проходила по делу происшедшего там несчастного случая в качестве свидетеля, но, сообщалось далее, после произведенного опроса отбыла в неизвестном направлении. Несчастный случай был типичен для железной дороги и состоял в том, что пассажирка поезда по недосмотру проводника угодила под поезд, соскользнув с обледенелых ступенек ранее, нежели проводник успел поднять красный флажок, а машинист - придержать набирающий разгон состав. В результате большой потери крови, хлещущей из оторванной ноги, скончалась до прибытия "скорой". Каким образом Александре удавалось путешествовать по поездам и где она брала на это деньги, осталось загадкой. Да и не в этом было дело. Мало ли где может подработать женщина приятной наружности и неглупого склада ума? Да и проводники сердобольные, слава богу, еще не перевелись. В электричках же, так вообще сам Бог велел не брать билета. Естественно, фотография Александры была разослана по всем отделениям милиции и во все или по крайней мере во многие проходящие по стране составы. Мало ли, ни с того, ни, как говорится, с сего пропадает уважаемый и любимый законным мужем член общества. Более того, даже известно, когда и куда он пропадает: ни много ни мало, как на железную дорогу. И найти его там, казалось, рака тухлого не стоит. Протяженность всех железных путей, как бы ни была велика, но ограничена. А вот - как сквозь рельсы пропадает человек. Есть от чего придти в азарт. Дальше - больше: складывалось впечатление, что искомая пропажа завела с органами какую-то свою игру, то там, то сям как бы намеренно оставляя следы, как бы метя ими объезжаемое нею пространство. Количество дел, в которых на правах свидетеля фигурировала Александра З., исчислялось десятками. Причина же, по которой она, несмотря на разосланные повсеместно фотографии, упорно не выявлялась, была проста и заключалась в царящем - в связи с очередной, происшедшей на путях, аварией - всеобщем ажиотаже, при котором никому уже нет дела ни до каких пропавших и исчезнувших членов, и лишь потом, по прошествии достаточного для нормализации обстановки времени работники служб спохватывались, тыча пальцем в висящую перед ними фотографию с точным указанием фамилии, возраста и бывшего места работы искомой личности. Среди этой горы запоздалых донесений красочным пятном выделялась нарисованная следователем схема зафиксированных Сашкиных местонахождений. Схема была вычерчена не в связи с какой-то возникшей новомодной теорией или в порыве некоего логического озарения, а, скорее, от отчаяния и попытки хоть немного разнообразить скопившуюся рутину однотипных донесений, создав видимость продвижения не то чтобы вперед, но хоть куда-то. Конечно, не исключено, что следователя могла в какой-то мере захватить идея установить закономерность появления Александры в различных местах и возникновения на железнодорожном пространстве страны непредвиденных аварий и происшествий. Однако то, что получилось, поразило его настолько, что некоторое время он автоматически черкал по листу со схемой химическим карандашом, следы которого навсегда остались на документе никем не прочитываемыми иероглифами. Выходило же так, или казалось, что выходило, будто Александра своими передвижениями вырисовывала приснившейся ей замок: фасад, крышу, окна, двери, мелкие детали, карнизы. Словно она была просто кисточкой в руках неведомого творца, выводившего ею затейливый рисунок. И краски, какими рисунок выводился, как раз и были... Но об этом было страшно подумать, и тем более совсем не хотелось рассуждать. Но какой-то смысл во всем этом должен был быть, и в поисках его следователь обратился к первоначальному сну. Ход его рассуждений был изложен в краткой докладной и сводился к трем пунктам. Что, спрашивал следователь, если предположить, что женщина в самом деле искала нужные ей, привидевшиеся и мучившие ее сознание двери вот таким странным способом? Что, продолжал он, если пойти дальше и допустить, что некто, владеющий сильным гипнотическим даром и воспользовавшись обстановкой, решил путем воздействия на ум уснувшей жертвы сделать ее своим орудием? И хаотичный путь ее по станциям и путям есть всего лишь репетиция перед настоящим действом? Что, наконец делал он вывод, если та самая последняя запертая дверь и есть настоящий объект, а разгадка по ее открытию - запланированная акция, к которой этот некто и подводит ничего не подозревающую, возомнившую себя персонажем игрушечной дороги, женщину? Но как найти эту дверь в необозримых просторах путей и сообщений? Как догадаться о значимости объектов, зашифрованных для самих органов? Вот тогда и был сделан следователем довольно странный в данной ситуации ход. Опять-таки, вовсе не от мудрости или веры. И тем более не от отчаяния. Пытаясь вникнуть в ход рассуждений подозреваемой, либо попросту устав от дел, он собрал на столе железную дорогу, подаренную сыну два года назад, со всеми ее ответвлениями, туннелями и стрелками. Потом нарисовал рояль и поставил на одном из разъездов. Ничего особенного из этой комбинации не вышло, да и выйти не могло. (А то, что все же вышло, можно отнести к не более как обыкновенному совпадению). И потому, махнув рукой, следователь отправился спать, потому что время было позднее, а завтра с утра пораньше его ждала работа. А в это время Александра, снятая с поезда контролером по причине отсутствия билета, двигалась вдоль путей, намереваясь достичь какой-нибудь станции прежде, нежели ее сердца достигнет холод. Темнота, иногда разрываемая огнями проносившегося мимо состава, слепила глаза. Она усиленно пыталась что-то вспомнить, но движение отвлекало ее. Иногда, судя по оставленным на шпалах волосинам, зацепившимся за выщербленное дерево, она укладывалась на рельсы, дабы, надо полагать, своей гибелью нарушить непрерывность равнодушного расписания и болью пробудить уснувшую память, но окончательно сомлеть на них никак не решалась. Вместо этого она опустилась на охлажденную землю и, сорвав травинки, попробовала жевать. Все эти картинки без труда были воссозданы опытным следователем из обрывков вещдоков, следов и собственного воображения. Да и людям, далеким от следовательской деятельности, нетрудно представить, как травянистый сок нехотя потек по ее жилам, не оставляя ощущения вкуса. Саша вспомнила, что даже животные выбирают травы, а не едят все подряд, и пожалела себя. От жалости остался мокрый кружок заиндевелых за ночь слез, по причине морозца оставшийся на железной платформе белесым соляным бугорком. Она вновь увидела себя в доме, только наполненном какими-то чужими людьми. Только этим можно объяснить тот факт, что отсюда она уже не пошла, а поползла, притаиваясь за выступающей полоской рельс. Ей показалось, будто она задыхается и ползет по траве, покрывающей пол, продираясь сквозь ставший чужим воздух, а из дверей выходят люди и, показывая на нее пальцем, говорят: "Она не может дышать", и Саше стыдно, она честно пытается совершить вдох, но на землю падает лишь пена, выходящая из легких, и тогда люди подхватывают ее и, бездыханную, куда-то несут (ее дальнейших следов действительно больше не видно, и это, надо признаться, самая необъяснимая во всем деле вещь): остается предположить, что ее в самом деле понесли (кто? как?) - спиральными коридорами, через бесчисленные двери, за которыми открывалось то обмелевшее дно, то крутые волны, стучащие в стены - "не туда", - кричат люди, и закрывают дверь, и идут к другой двери; "мне тут будет хорошо", - думает Саша, - потому что есть двери, которые можно выбирать", ее несут и несут и никак не могут выбрать дверь, которая ей нужна, наконец, подносят к обитой железом двери, перечеркнутой жирной красной линией с надписью: "Посторонним вход воспрещен", эта дверь закрыта на замок, и Саша знает, что ключ утерян, и что открывать ее не положено, но люди бросаются на поиски ключа, и Саша благодарна им за то, что они хотят помочь ей, "за этой дверью, - думает она, - находится воздух, которым я смогу вздохнуть", ей кажется, что она разглядела под надписью о запрещенном проходе другую, полустертую: "комната дыхания" и ждет, и кто-то уже без надежды просто толкает дверь, и она открывается, и Саша видит в ней огромное каменное яйцо, котоpое, она знает, ей надо высидеть, и тогда из него вылупится весь необъятный, прекрасный своей бессмысленностью мир, и ее дети, и муж, и безвредные растения с жадными животными, и она сама, только прежняя, "такого не бывает", - думает она и тут же понимает, что ей это привиделось, а на самом деле, раз написано, что дверь открывать не положено, то и не надо, но вопреки этому вспоминает, что ключ находится у нее в голове, и ключ этот - слово "ляор", она не знает, как сообщить об этом - пальцы у нее как бревна, и дыхание прервано, она собирает последние остатки воздуха, скопившиеся во рту, и твердыми, как металл, губами шепчет: "ляор", чтобы показать, что доверяет тем, кто ее несет, потому что именно в доверии заключен смысл; дверь тут же открывается, и Александра видит черную пустоту, в которую ее наконец бросают, изо всех сил она кричит, и в этот момент, как при родах, наконец совершает скрипучий вдох, и кто-то наверху, совершая неумолимый подсчет, произносит: "Последний" и захлопывает Сашину книгу.

Любовь РОМАНЧУК

ЗАПАХ ТРИАСОВОГО ЛЕСА

В голове вертелась одна и та же фраза: "Воздух сыр и, как мышь, насторожен".

Фраза совершенно бессмысленная и, главное, без продолжения. Никакой сырости на самом деле не было, туман, подымавшийся от речки, уже развеялся, и утренняя обычная промозглость постепенно уходила из тела, оставляя после себя лишь удивление: как в такую жару можно было столь тепло одеться? Традиционная рыбная ловля на зорьке окончилась полным фиаско, и Мать на скорую руку сооружала уху из привезенных из Города рыбных консервов.

Олег Романчук

Опять маневры

Ракетная база "Меркурий" была самой совершенной в своем роде. Ничего подобного в истории вооруженных сил страны не было. Министерство обороны очень гордилось своим детищем и одновременно сожалело, что не может открыто похвастать таким крупным успехом военных и гражданских конструкторов, ибо само министерство издало циркуляр о строжайшем соблюдении маскировочных мероприятий в отношении объекта.

Никто не знал, где располагалась база. В ледяной пустыне, вблизи знаменитых Бонанзы или Клондайка - бывшего рая разного рода аферистов и золотоискателей - или где-то в Скалистых горах, а может, в одной из дружественных стран.

Олег РОМАНЧУК

ПЯТОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

В мозгу пронеслось эхо. Слабый, зашифрованный отзвук какого-то непонятного состояния. Затем одна за другой возникли окутанные дымкой картины - нереальные, фрагментарные, не поддающиеся анализу. Калейдоскоп фантастических зрелищ без видимой внутренней связи. Хаотическое нагромождение закодированных образов, непонятных и даже ужасных, Сознание барахталось на грани, разделяющей внутренний и внешний миры; он никак не мог понять: действительность это или иллюзия? Его "я" еще не сформировалось. Индивидуальное, психофизиологическое восприятие времени, причинно-следственные связи и способность ориентироваться в пространстве не проявились. Пока что доминировало примитивное ощущение того, что он есть в этом мире. Его "я" медленно о.свобождалось от хаоса неясных догадок, он все больше осознавал себя в окружающей среде, продолжая тем не менее чувствовать себя по отношению к ней враждебно. Простое осознание того, что он жив, сменилось пониманием личного присутствия в мире, чувством причастности чему-то значительному и важному. Кем он был раньше? Это было ему неизвестно. Он не помнил даже собственного имени. Забыл или не знал? Имя его - мир. Весь мир. Вселенная. Материя, в складках которой застыли кристаллики льда и тьмы. Холодные кристаллики с острыми кончиками. Блестящие и прозрачные. Протяни руку и почувствуешь их холодное покалывание... Что-то ему подсказывало: все, что он ощущает и видит,- ненастоящее, это только копия. Копия чего?.. Новая волна смутных догадок накатилась - и исчезла. Так же неожиданно, как и возникла. Он лежал ничком. Не шевелился. На сверкающей, идеально ровной поверхности. Испуганно билось сердце. Непонятная сила заставила его перевернуться. Он увидел над собой зеленое небо с двумя яркими пятнами - желтым и красным. Два солнца?.. Вскочив, он бросился бежать. Куда? Куда глаза глядят... Лишь бы убежать! От кого?.. Или от чего? Он не знал. Ему было страшно. Видение исчезло. Совсем? И было ли оно в действительности?