Карьера

Анкетные данные. Худяков Игорь Александрович, год рождения 1932, образование высшее, директор леспромхоза, член КПСС, депутат областного Совета депутатов трудящихся, член райкома партии, жена – учительница, двое детей.

Для затравки. Вот извольте полюбоваться: произнес слово «карьера» и сам почувствовал, как оно прозвучало чужеродно и осудительно, а ведь я только и сказал: «Виктор Мельников сделал карьеру!» Нет, в самом деле, что произошло со словом «карьера», если люди его не хотят и боятся употреблять, словно в нем самом уже содержится криминал? Почему, ну почему нельзя сказать о человеке: «Сделал хорошую карьеру!» – и при этом не оскорбить? Попробуйте-ка спросить даже хорошего знакомого: «Как ваша карьера?» – поймете, что меня волнует… Отчего мы стали бояться слова «карьера», и уж если применяем его, так непременно к негодяю-карьеристу? Рабочий, сделавшийся министром, – это что такое: карьера, талант, продвижение по службе? А лейтенант, поднявшийся до генеральских погон? Слушайте, почему бы нам немножко не пофилософствовать?

Другие книги автора Виль Владимирович Липатов

Дни стояли хорошие. Целую неделю в небе ни облачка, солнце над рекой сразу поднималось желтое, вычищенное и промытое, и казалось, что он так и создан, этот мир, – с голубым небом, с прозрачной Обью, с жарой, не обременительной из-за речной прохлады…

Воскресным утром над поселком Чила-Юл солнце висело вольтовой дугой, река в берегах чудилась неподвижной, как озеро, кричали голодные чайки.

Присоединившись с раннего утра к трем постоянным приятелям, Витька Малых как начал улыбаться, так и продолжал до сих пор растягивать длинные губы, по-шальному щурить глаза и на ходу приплясывать, точно чечеточник. Сам он был длинный, как жердина, суставы у него как бы от рождения были слабыми, и весь он вихлялся, напевал про то, как «на побывку едет молодой моряк, грудь его в медалях, ленты в якорях», и при этом поглядывал на дружков луково, с подначкой.

Самым культурным человеком в деревне себя считал заведующий клубом Геннадий Николаевич Паздников. В Кедровку он приехал всего два года назад, но уже в первый вечер проявился: пришел в клуб при шляпе и красных штиблетах, говорил медленно, как контуженый, щурился и прищелкивал каблуками. Играл Геннадий Николаевич на аккордеоне и, как только начались танцы, объявил: «Полонез Шопена!» Здороваясь с молодыми женщинами, он так низко наклонял голову, что прямые волосы рассыпались, а женщинам средних лет целовал руку высоко – у самого локтя.

За пятьдесят с лишним лет моей артистической работы довелось мне сыграть несколько незабываемых ролей, к которым надолго прикипаешь душой. Будто и впрямь еще одну жизнь прожить успел — так много всего о своем герое передумаешь. К числу таких героев относится и сельский участковый Федор Иванович Анискин, роль которого мне довелось сыграть в фильме «Деревенский детектив», поставленном по сценарию В. Липатова.

И вот новая встреча со старым другом в киноповести Виля Липатова «Анискин и «Фантомас».

В августе, пополудни, к колхозной конторе прибежал всеобщий пес Полкан и стал зарывать в лопухах мосластую кость. Колхозный сторож Дорофей хотел было уж пужнуть его, как заметил, что кость-то не коровья, не свиная, не овечья. Старик Дорофей славился ленью, но тут со скамеечки сполз, наставив на Полкана дробовик, принудил отдать кость.

– Дура! – сказал он собаке. – Кость-то лосиная!

Возле колхозной конторы, конечно, сидели на лавочке два бывших председателя, томились, и через полчаса до участкового уполномоченного Анискина докатилась весть о лосиной кости. День был не особенно жаркий; толстый Анискин минут через десять пришел к конторе. Он нюхнул кость, подбросил ее в руке и лениво сказал:

Панку Волошину бабы били дважды: года три назад на Первомай, а летошний год оттаскали за волосы просто так, без всякого праздника.

Начала это дело Маруська Шевелева, чей Сенька каждую субботу после бани норовил вроде бы смотаться на дежурство, а на самом деле до утра пролеживал у Панки под пышными пологами. Так что Маруська захватила его на коровьем реву, еще тепленького и пахнущего самогонкой; ткнув в раму для начала березовым поленом вполсилы, она негромко крикнула: «Ты тута, изменщик!» Сенька, конечно, выскочил в другое окошко, и Маруська на полную силу вскричала: «Уби-и-и-вают!»

Деревенский участковый Анискин расследует кражу икон из церкви. 

По причине одышки, гипертонии и еще чего-то деревенский участковый уполномоченный Анискин водку пил один раз в год, на Девятое мая.

В этот день так было заведено, что милицейская жена Глафира поднималась на час раньше будничного, стараясь не греметь печными заслонками, чашками и поварешками, готовила большую еду: суп с потрохами и суп куриный, холодец из свиных ножек, баранье стегно и густой клюквенный кисель; холодец и кисель были приготовлены загодя, и милицейская жена успевала к шести часам накрыть стол.

Повесть классика советской литературы Виля Липатова рассказывает о жизни обской деревни за два года до войны.

Популярные книги в жанре Советская классическая проза

«… Все, что с ним происходило в эти считанные перед смертью дни и ночи, он называл про себя мариупольской комедией.

Она началась с того гниловатого, слякотного вечера, когда, придя в цирк и уже собираясь облачиться в свой великолепный шутовской балахон, он почувствовал неодолимое отвращение ко всему – к мариупольской, похожей на какую-то дурную болезнь, зиме, к дырявому шапито жулика Максимюка, к тусклому мерцанью электрических горящих вполнакала ламп, к собственной своей патриотической репризе на злобу дня, о войне, с идиотским рефреном...

Отвратительными показались и тишина в конюшне, и что-то слишком уж чистый, не свойственный цирковому помещению воздух, словно сроду ни зверей тут не водилось никаких, ни собак, ни лошадей, а только одна лишь промозглость в пустых стойлах и клетках, да влажный ветер, нахально гуляющий по всему грязному балагану.

И вот, когда запиликал и застучал в барабан жалкий еврейский оркестрик, когда пистолетным выстрелом хлопнул на манеже шамбарьер юного Аполлоноса и началось представление, – он сердито отшвырнул в угол свое парчовое одеянье и малиновую ленту с орденами, медалями и блестящими жетонами (они жалобно зазвенели, падая) и, надев пальто и шляпу, решительно зашагал к выходу. …»

Книга, в которой цирк освещен с нестандартной точки зрения — с другой стороны манежа. Основываясь на личном цирковом опыте и будучи знакомым с некоторыми выдающимися артистами цирка, автор попытался передать читателю величину того труда и терпения, которые затрачиваются артистами при подготовке каждого номера. Вкладывая душу в свою работу, многие годы совершенствуя технику и порой переступая грань невозможного, артисты цирка создают шедевры для своего зрителя.

Что же касается названия: тринадцать метров — диаметр манежа в любом цирке мира.

Сергей Патрашин поднял голову с подушки, посмотрел в открытое окно, прислушался к шуму моря. Первые проблески рассвета коснулись его лица; он встрепенулся и сел.

— Вот и готов я, а ты еще спишь!

Сергей сунул ноги в сандалии, на террасе снял с гвоздя нитяную сумку, ощупал в ней бутылку с водой, сверток и, кивнув домам санатория — до вечера! — заторопился.

Дорожка поскрипывала под ногами галькой, доцветающие влажные тамариски щекотали плечо.

То, что было в радиограмме, знали пока лишь они двое: командир и радист, — но Букреев, достаточно проплавав на своем веку, прекрасно понимал, что уже через минуту-другую об этом станет известно всему экипажу, хотя ни он, ни радист никому еще не успеют и слова сказать. Видимо, на четвертой неделе плавания что-то меняется даже в физических законах, если весть, подобная этой, совершенно непостижимыми путями, минуя корабельную трансляцию и испытанные на прочность стальные переборки, просачивается во все отсеки.

Публикуя в № 95 повесть Евгения Федорова “Кухня”, мы уже писали об одной из характерных особенностей его прозы — о том, что герои его кочуют из одной повести в другую. Так и в повести “Проклятие”, предлагаемой ниже вниманию читателя, он, в частности, опять встретится с героями “Кухни” — вернее, с некоторым обобщенным, суммарным портретом этой своеобразной и сплоченной компании недавних зеков, принимающих участие в драматическом сюжете “Проклятия”. Повесть, таким образом, тоже примыкает в какой-то мере к центральному прозаическому циклу “Бунт” (полный состав цикла и последовательность входящих в него повестей указаны в № 89 “Континента”). Но, как и все остальные повести, как-то примыкающие к циклу “Бунт”, повесть “Проклятие” — произведение, рассчитанное на совершенно самостоятельное читательское восприятие: знакомство с предыдущими повестями Евгения Федорова совершенно не обязательно.

Тетралогия «Семья Ульяновых» удостоена Ленинской премии 1972 года.

Рустам Ибрагимбеков

Допрос

- Фамилия, имя, отчество?

- Абиев Мухтар Мехтиевич.

- Год рождения?

- Тысяча девятьсот тридцать первый.

- Чем занимались до того, как стали начальником цеха?

- Спортом.

- Как же вы вдруг стали начальником галантерейного цеха? Пришлось, выждав паузу, повторить вопрос:

- Я спрашиваю у вас, как вы, человек, не имеющий никакого отношения ни к экономике, ни к производству, ни к финансам, вдруг оказались начальником крупного цеха?

…Но семья была чужой. Старик труден в обиходе. Ребёнок на стыке детства и юности раздражал ещё больше, будто давил её своей наглостью, как в очереди при входе в троллейбус во время часа «пик». А сам, ради которого она готова была отдать жизнь, реагировал на неё не более, чем на шкаф, кастрюлю, авторучку или громкоговоритель…

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Великий Сервантес, надо полагать, не случайно наделил рыцаря Печального образа высоким ростом и худобой, а его спутника Санчо Пансо сделал толстым коротышкой. Духовное начало и приземленность, идеализм и практицизм, готовность помочь всем страждущим и суетная забота о безмятежной сытости ехали на тощем Росинанте и прожорливом осле, ссорясь и мирясь, мирясь и ссорясь. Собственно, это было непримиримое столкновение двух мировоззрений, разделяющих человечество чуть ли не со времен Адама, когда одни с копьем наперевес бросались на чудовища, а вторые под скрежет боевого металла набивали переметные сумы отборным зерном.

Анкетные данные. Петр Степанович Бондарев, год рождения 1930, член КПСС, бригадир слесарей-монтажников, кавалер ордена Трудовой Славы III степени, место работы – Балтийский судостроительный завод имени Орджоникидзе, жена Мария Алексеевна – штукатур высшей квалификации.

Родина. Где родился, спрашиваете, давно ли был на родине? Ро-ди-на… Деревня Плетни Невельского района Псковской области. Девять лет назад, наконец, поехал: дядя Илларион Мартынович, тетка Прасинья да тетка Мария давно в гости звали. Выхожу из автобуса, замираю на месте… Понимаете, дома показались маленькими-маленькими, игрушечными, а лес, наоборот, – громадина. Вот так! Ясно выражаюсь?.. Минут пять на месте стоял, пока не понял, что произошло. Я вырос, лес вырос, а дома-то прежними остались… Они ведь и без того маленькие, деревенские дома нашего детства!

В конторе Северодвинского леспромхоза сказали: «Хороший человек есть! Николай Иванович Ершов… Бригадир раскряжевщиков, передовик, большой мастер своего дела… Что? Любит ли рассказывать о себе? Разговорчив ли? Он из каргопольских, а это такой народ…»

И вот мы идем с Николаем Ивановичем Ершовым по нижнему складу Северодвинского леспромхоза. Справа от нас светится матово и холодно само Белое море, за спиной пересвистываются паровозы, а слева высится современнейший город Северодвинск. Море, первобытность спиленной сосны и неоновый свет над городом.

Телефонный звонок раздался, когда Жанна вернулась из малоприятного в слякоть, но вынужденного турне по магазинам – последние запасы кончились еще вчера. Она отнесла пакеты в кухню, там же пристроила сушиться мокрый плащ и лишь затем, перейдя в комнату, сняла трубку. Телефон успел дважды умолкнуть и столько же раз начинал звонить снова.

В последнее время ей звонили не часто, и то больше ошибались номером. А сейчас, скорее всего, пытались связаться из рекрутингового агентства – ничего, никуда она от них не денется.