Капли памяти

Рождение его сопровождалось драматическими и бурными событиями. В течение нескольких недель его отец, жаркий южанин, преследовал по всему свету свою холодную, как ледышку, избранницу, настиг, изнасиловал, терзая и разрывая на части, и страсти его не было предела. Ветер завывал так, словно вся тоска неразделённой любви вырвалась из души его отца на волю. Сгибались в ужасе, прятали свои лохматые шевелюры поближе к земле деревья — отец в ярости рвал их зелёные космы, ломал стволы, словно тростинки. Звери, сознавая своё ничтожество перед его гневом, попрятались по норам, и даже самоуверенные, расселившиеся по всей планете голокожие существа, избегали без нужды покидать свои жилища. Их гордые железные орлы не бороздили в эти часы небо.

Другие книги автора Оксана Валентиновна Аболина

Зачем написана повесть, где нет героя. Нет смысла. Идеи. Проблемы, фабулы. Темы. Сюжета. Зачем? Только ли потому, что кто-то задался целью написать эту невероятную повесть?

* * *

Даже если поверишь, что ты — подобие подобия, которое, в свою очередь, тоже чье-то подобие, — то, все равно, всегда остается надежда, что мы — незамкнутая система, и существует Некто, кто истинен и дал этой цепи начало.

* * *

Кого в нас больше — Христа или Иуды? Мог бы Данко стать человекодавом? А наоборот?

В Вяземском саду пропала скамейка. Вчера стояла на месте, а сегодня — нет как нет — словно её никогда и не было. Вряд ли бы кто заметил исчезновение одной-единственной скамейки, всё-таки в саду их более, чем достаточно, но то, что нет этой — расстроило многих. Это была уникальная скамья. И не потому, что на ней восседала какая-нибудь заморская знаменитость, и не потому, что её изукрасили художники-граффитисты, и не потому, что инженеры её спроектировали по особой конструкции. Нет, на вид она была самая обыкновенная. Только располагалась не там, где положено — на аллее, а в глубине сада, прямо на газоне, под сенью тополей, где всегда тень и тишь: детская площадка в одном углу сада, футбольное поле — в другом, собачники гуляют совсем в стороне. А наверху — кто-то подвесил скворечники, птички порхают, ветерок — идиллия, а не место. Наверное, много лет назад и пропавшая скамейка стояла на аллее, среди своих сестёр, но кипящая адреналином молодёжь перетащила её сюда по наитию, чувствуя, что уж больно место для отдыха удобное.

Устал… Сейчас еще минут пятнадцать посижу — и пойду за Люськой в садик. Времени уже впритык. Есть хочется, тошнит с голодухи, черт! Все из-за этой девчонки, дуры набитой.

Ну что ж, сами виноваты. Мама первая виновата. С чего все началось? Пришла четыре месяца назад и сказала, что есть не хочет, на работе, дескать, обедала. День на работе, другой, третий, фиг я поверил, что она деньги на жратву в столовке тратит. Пристал на четвертый вечер, а она — ни в какую. «Тошнит, — говорит, — Боб, и все». Я сначала, олух, немного успокоился, думал, прибавления ждем. Мало ли, у них, у взрослых, своя жизнь, может, где мужика подцепила, все отец Люське нужен, а то она родного папашку, погань фашистскую, раз в год набегающего, дядей зовет, да за маму от него прячется. Вцепится в юбку и глазами от испуга хлопает. Я уж размечтался, думал: может, кооператор какой, деньги в доме появятся, не станет же мама еще одного оглоеда рожать на нашу голову без прикрытия. После сообразил: дурья твоя башка, какой кооператор за медсестру с ее окладом попрет. Им девки шикарные требуются, чтоб кольца да серьги, а мы, шантрапа нищая, кому нужны? Может, решил, порядочного какого нашла, да и порядочный, фиг с маслам, пойдет, где двое короткоштанников, себя бы, дай Бог, прокормить. В общем, терпел два месяца, опять пристал, а она мне: «Боб, я серьезно говорю, я — старая кочерыжка, мне ничего уже в этой жизни не надо, только чтоб тебя из армии живого встретить, да Люську успеть замуж спихнуть. За меня не беспокойся, я свою меру знаю, с голода не помру». Стоит, смотрит проникновенно, да слюни с голодухи сглатывает. Я покумекал-покумекал. «Ладно, — говорю, — у меня обед в школе бесплатный, а ты вообще ни черта не жрешь. Сама дистрофия, другим дистрофикам уколы делаешь для укрепления организма. Впрочем, там и жирные попадаются. И, в общем, так: ты женщина, тебе нормально питаться надо. Я сказал. Оставишь Люську сиротой — на том свете локти кусать будешь. А я переживу на столовке — мне этого по горло хватает». Она — мне: «Боб, не дури. У тебя организм растущий, тебе сейчас надо есть и есть, хоть что-то. И так я вам витамины с работы таскаю. Тебе мясо нужно, балбес, белки, кальций, зубы все к свадьбе потеряешь. И хватит, вообще, скорлупу от яиц свиньям выбрасывать, можно в кофемолке смолоть, и Люське в кашу, она не привередливая, съест». У меня аж сердце екнуло. Да, — думаю, — плохи наши дела, коли до такого дошло. А я ей еще хотел рассказать как Крылов на физре в голодный обморок свалился. У них, вообще, семья многодетная, папаша триста приносит, а мать с младшим сидит, так он свой бесплатный обед втихомолку по термосам прячет, есть такие термосы-кружки, как раз для наших блошиных обедов. Я так только хлеб таскал, пока вволю давали, а теперь… Сволочи! До чего людей довели… А Крыловы — сами дураки, нашли время плодиться. «В общем, — говорю, — ты как хочешь, а я тоже на диету сажусь». Она уж ругалась-ругалась, а что сделает? Мне-то пальто в куртку давно превратилось, и у Люськи сапоги с дырами на носках, черти, делать нормально даже для мелюзги разучились. Хоть бы бабка валенки из деравни прислала, так у них самих теперь нет, пишет. Так что, поджал я живот, сапоги Люське вытянули, а она, мерзавка, пигалица болотная, дистрофик, сопля четырехлетняя, выдала вчера: «Я есть не хочу, мы в садике и завтракали, и обедали, я лучше Катю (куклу, то бишь, любимую) покормлю». Ну, я заорал на нее, почище, чем папаша, сволочь начальская, мама, бедная, на кухню убежала, расплакалась, ничего, зато эта все съела, как миленькая, тарелку аж облизала, только ревела потом, стерва, три часа до икоты. Когда Люську уложили все-таки, мама сказала: «Боб, ты уже большой мальчик, давай договоримся, мне тут в поликлинике предложили в две смены работать. Я отказалась, а сейчас, думаю, надо. Придется тебе Люську из сада забирать. Я штопать буду, гладить, а стирку, да посуду, да магазины на тебя оставлю, благо, машина стиральная пашет, без проблем. Если осилим — суббота-воскресенье — ваши дни, хорошо?» Что делать? Хочешь жить — умей вертеться. Взял талоны (подтираться ими, что ли?), купил сегодня мяса, продал, пятерку выручил, Люське яблок купил, все витамины живые. Мама-то не разрешает, думает, секанут менты — ничего-ничего, их какое дело собачье, дармоеды чертовы, как возьмут, так и выпустят…

Ты летаешь, а под тобой, на земле, любимые существа. Ходят, разговаривают, пьют, спят, испражняются, пишут письма, читают, смотрят телевизор. Они ругаются, мирятся, поют, звонят друг другу по телефону, говорят ласковые слова, в ярости бьют посуду. Они делают все, что положено делать людям. Только не замечают тебя. Никогда. Изредка, очень-очень редко, даже говорить не стоит, но все-таки, случается, бывает — они прислушиваются к чему-то и видят смутный неясный образ: амурчик? ангелочек? облачко? Это — ты. Но они этого не знают. И забывают. И вспоминают только тогда, когда ты уже не летаешь, а плаваешь в темном теплом тумане и с тобой нежно разговаривают чарез стенку живота. И хотя тебя пока еще никто не видит — тебе очень хорошо. Тебе не нужно еще внимание других, тебя вполне устраивают уют и мир в твоей будущей семье. Полеты прекращаются. На долгих девять месяцев. И это — бесконечность. Ты — весь внимание. Ты жадно ловишь информацию изнутри себя и из внешнего мира. Ты чувствуешь свой стремительный рост — словно ты вспухаешь, — приток каких-то веществ, отчего у тебя появляется сила, и можно уже сообщить о себе ударом пятки в упругую стенку темного тумана: «Я есть». Ты жадно ловишь звуки снаружи — глухие, громкие, как тамтамы.

В Книге Бытия нет конкретного указания, но я думаю, что комаров Бог создал на 6-ой день, непосредственно перед тем, как занялся людьми. Чётко сказано, что птиц, пресмыкающихся и рыб — на 5-ый день. А скот, зверей и гадов земных — на 6-ой. Про насекомых — ни слова, хотя, конечно же, очень хочется комаров отнести к гадам земным. Но это не о них, а о всяких ящерках, крокодилах и змеях. И может быть, о динозаврах. Смею предположить, что Бог сотворил всех, кого задумывал, непосредственно перед человеком, но у него оставалось ещё немного генно-инженерной глины, и он, подумав, пустил её на всякую мелочь пузатую. Так образовались комары. А может, они вышли случайно, это объяснило бы, почему все другие звери оказались в курсе, что человек их повелитель, а комары — такие мелкие, что Бог забыл им это сказать. Или просто не заметил их.

Когда на болит голова (а это бывает все реже), можно на делить мир на две половины: когда, дескать, голова болит и когда — нет. Когда не болит голоаа — мир разноцветен, ярок, как в детстве. Душа переполняется восторгом. Ты источаешь аромат обаяния. Вокруг тебя все становится добрей и чище.

Жизнь огромна, прекрасна, и все еще впереди. Цветы, блики солнца, радость, любовь — когда не болит голова… Когда не болит голова, ты, естественно, не веришь, что она заболит снова… Это так хорошо!

Плохо быть в бесхозной группе — где ни воспитателя, ни вожатого. Дежурные восьмиклассники смотрят на все сквозь пальцы — им лишь бы суп на пол не проливали да не блевали тухлым мясом и гнилой картошкой — еще бы, убирать потом противно. Но они мараться редко когда станут — ткнут мордой в блевотину, обматерят, тряпку в зубы, ведро на голову, — сам, гад, работай.

Начхать им на все — только власть свою показать: общупать всего на выходе с ног до головы, благо, повод есть: «Хлеб — где, сука, спрятал?» — да в трусы залезть радость — каждый второй гомик, в Скворцовке научены.

— Дед, а дед…

— Ну что в дверях столбом встал? Проходи, садись, чайку заварим… По делу, али так?

— Да разговор есть.

— Ну говори, коли нужно.

— Дед, скажи, тебе память не изменяет?

— Ещё как, внучек, изменяет. Направо и налево. Как увидит молодого, так к нему бежит…

— Я серьёзно, дед.

— Ну конечно, подводит память, а ты думал? Годы у меня уж какие, сам посчитай. Слова всё время забываю. Давеча в магазин зашёл — хотел взять баночку хрена, и забыл, как называется. Еле-еле продавцу втолковал. «Острое, — говорю, — к холодцу подают, корень такой перетертый, на шести сотках посадишь — потом извести ничем не сможешь». А он мне: «Эх, старик, если ты слово „хрен“ позабыл, то плохи твои дела — совсем ты древний и дряхлый. Скажи родным, пусть тебя от склероза лечат. И не хреном, а витаминами и диетой полезной».

Популярные книги в жанре Современная проза

У Дэвида есть девушка — Марсия. Дэвид прекрасно готовит, а Марсия сегодня проголодалась как никогда! Дэвид свято соблюдает правила этикета за столом, Марсия же относится к числу тех людей, которые имеют привычку даже не сказать «спасибо» за угощение. И вот эту «мирную» трапезу нарушает неожиданный звонок в дверь — это Мистер Харрис, соработник Марсии. Знакомые увлеклись беседой, совсем позабыв о Дэвиде и его стараниях…

© Charly, www.fantlab.ru

Принято считать, что бар — не лучшее место для юноши. Особенно если у него нет отца.

Ореховый аромат барной стойки, сигарный смог и хмельные пары… Десятки мужских голосов — умопомрачительные байки обо всем на свете: машинах, женщинах, работе… Все, что нужно, чтобы стать мужчиной.

Именно здесь наш герой впервые услышит Синатру, узнает любовь и почувствует горький привкус взросления.

«Мир — лохотрон. В нем женщины, мужчины — все лошары, и каждый лишь одну играет роль: на мелкий выигрыш глаза свои топырит и ручки тянет, хоть и знает: всё — подстава, причём не для него, а для кретина рядом, тоже лоха, и падла-жизнь вот-вот напёрстки перемесит…и ни четвертовать, и ни повесить кидалу, супостатку всех живых…

Так думал молодой ещё повеса, летя один в пыли на почтовых… Эх, продолжить бы в том же духе и напародийствовать роман, да не просто роман, а роман в стихах — дьявольская, цитируя наше всё, разница…»

От автора бестселлера «Снег на кедрах» — эмоционально заряженный, провокационный новый роман о девушке, утверждающей, что видела Деву Марию.

Энн Холмс вовсе не кажется кандидатом для совершения открытий. Шестнадцатилетняя беглянка, своенравная и свободная, живет в лесу. Но однажды ноябрьским днем в туманном Норт-Форке штата Вашингтон к ней приходит чистая, как дневной свет, Дева Мария. И сразу же Энн становится центром всеобщего внимания.

Что это — заблуждение, заведомый обман или истинный призыв к вере, предстоит решить молодому священнику Норт-Форка.

«Петербург-нуар». Четырнадцать рассказов. «Четырнадцать оттенков черного», — как названа в предисловии к книге ее цветовая гамма. Пусть читателя не пугает такое цветовое решение. Или, наоборот, — пугает. Впрочем, имена авторов, смешавших краски на палитре «Петербурга-нуара», уже исключают основания для сетований по поводу монохромности книги, как не дают повода пройти мимо нее равнодушно. Сергей Носов, Павел Крусанов, Андрей Кивинов, Андрей Рубанов, Лена Элтанг, Антон Чиж… И перечисленные, и скрытые многоточием, эти имена на слуху и составляют если не славу, то гордость современной литературы как минимум.

Больше всего на свете Миша любил запоминать. Напряжения для этого не требовалось никакого, а игра запомненным с каждым днем становилась всё многообразнее и ярче. Что-то такое происходило в его ушастой голове, что от него не зависело. Ему, как фотокамере, нужно было только щёлкнуть в нужную сторону своими большими, близко посажеными глазами, а уж проявление, закрепление, кадрирование и даже ретушь, — это происходило автоматически, внутри самой фотокамеры, уже без его участия. Дело дошло до того, что Миша стал представлять себе, что, когда вырастет, напишет большую интересную книгу о своей жизни, в которой не пропустит ни одного события, ни одного разговора, ни одной мысли, — даже вот этой самой… Однажды, собираясь сделать шаг с тротуара на мостовую, чтобы перейти на другую сторону, где помещался его детсад, он решил вдруг, что этот самый момент он не забудет никогда, до самой смерти… Вот именно этот, ничем не примечательный момент, это движение с тротуара на мостовую… И будет в течение жизни периодически проверять: как там внутри, в голове? Не стёрлось ещё?

Это не я ее, она меня запечатлела, беззвучно «щелкнула», и душа моя взмыла к облакам. Потом, для верности, она еще и еще раз взмахнула ресницами…

Ослепленный и оглушенный, я тыкал пальцами в столбик выдержек. Лицо в видоискателе, раздвоившись, никак не могло соединиться. У меня — железка в руках, называется «Киев». Она — живое фотоателье. Я пробормотал что‑то, досадуя на наплывающие облака, а она побранила свое расхожее имя Любовь. Я как‑то догадался, стал звать ее Лю по моде тех лет, внушенной стариком Хэмом.

Есть события, которые так меняют жизнь человека, что он уже не может оставаться прежним.

 А если это не взрослый человек, а маленькая девочка? А волна неожиданностей только нарастает и поднимается всё выше, не оставляя надежды вернуть безмятежное прошлое и грозя разрушить будущее.

 Сможет ли Софи выстоять против шквала событий,  стихии собственных чувств и найти свой курс в океане жизни?

 Если смерть много раз глядела тебе в лицо, то ты уже заранее чувствуешь её дуновение.

 Софи Берто, девочка рожденная на безмятежных островах Французской Полинезии, слишком рано почувствовала дыхание смерти.

 После столкновения с нарко-мафией семья девочки вынуждена скрываться, ускользая из океана в океан. 

 География романа охватывает пространства от бирюзового рая Полинезийских островов  до оранжевого ада пустынь Невады. Событийность - от безмятежности детства, до отчаянья обманутой женщины.

 Но героиня не просто собирает воедино осколки своей разбитой жизни. Она ищет. Ищет свой шестой океан.

 Там, где любовь.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Что мы знаем о судьбе? Существует ли она вообще? А если существует, то что собой представляет? Можно ли ее… нет, не увидеть, не услышать, не пощупать… но воспринять органами чувств, пусть нам до сих пор неведомыми? Можно ли измерить ее и степень ее воздействия на нас? Можно ли сказать «много судьбы», или «маленькая судьба», или «тихая судьба»? Какими эпитетами мы можем ее охарактеризовать? Неумолимая? А слышит ли она наши мольбы? Возможен ли вообще контакт с ней со стороны человека? Можно ли считать судьбу личностью, обладающую определенным разумом? И если да, то что этот разум из себя представляет? Является ли он самодостаточным или он нуждается в общении с себе подобными? Есть ли еще кто-то, обладающий теми же свойствами? И как можно объяснить такое явление — «Кольцо судьбы»?

Сегодня редкая встреча. Не каждый год удается вытащить Гольдина на наши посиделки. Но если уж удается, то нужно быть готовым к тому, что он напьется до бесчувствия. Пока что язык у него не заплетается и речь еще связная, но он уже вошел в раж. Мы молча слушаем, наблюдая, как в нем набухает ярость.

— … и эти сссуки… у них, понимаешь, смертность низкая… они, ссуки, деньги гребут с родственников. Я, еврей, я ни гроша не беру. А они, русские… да что грить, мальчишки, говнюки, не умеют ни хера. А я режу только тех, кого они боятся. Да.

Носить зимнюю одежду я терпеть ненавижу, хотя в шкафу её навалом. Зимняя одежда тяжёлая, и в ней чувствуешь себя неповоротливо, словно на тебя скафандр напялили. А скафандр хорош только для выходов в открытый космос. А в открытом городе всё-таки лучше без него. Поэтому, пока погода позволяет, я до упора хожу в летней ветровке, нацепив под неё свитер. Для меня это оптимальное решение: тепло, а главное, что руки-ноги свободно двигаются, и вообще можно притвориться, что сейчас лето, только небо хмурое и деревья лысые. А когда лето, то чувствуешь себя веселее. До нуля спокойно можно обойтись без куртки. Когда несильно ниже, градусов до 5-10, тоже можно, только на свитер приходится ещё напяливать тёплую безрукавку — грудь греет, а руки всё равно свободные, маши сколько влезет. Не понимаю, почему, как только подует первый осенний ветерок, все залезают в пуховики и становятся похожи на снеговиков. Ну, кому как нравится.

К своим шести годам я ухитрилась ни разу не встретить воочию самое безобразное городское существо — крысу. То ли они меня избегали, то ли санитарная обстановка в городе была в те времена получше — сказать не возьмусь. Но крысы мне никогда не попадались на глаза, и моё представление о них было чисто мультяшно-книжное. «Если ты кому-нибудь скажешь, что видел за этим разодранным холстом дверцу — я за твою жалкую жизнь не дам и дохлой сухой мухи», — шуршала Шушара на ухо деревянному мальчику Буратино перед тем, как вцепиться ему в горло. Воображение у меня было живое, и крысы представлялись моему детскому сознанию существами коварными, злобными и страшными.