К 100-летию Пушкинского лицея

русский религиозный философ, литературный критик и публицист

Отрывок из произведения:

Благочестивая в науке семья Гротов все продолжает подвизаться на словесно-книжном поле: Конст. Яковл. Грот, сын приснопамятного академика Якова Карл. Грота, наставника императора Александра III, издал к столетию Александровского лицея, бывшего «Царскосельского», которое исполняется 19 октября 1911 года, огромный том, документально живописующий быт, историю и нравы, капризы и веселости, успехи и неуспехи отроческого гнездышка Пушкина… Бумаги, составляющие этот том, все были собраны его отцом, и по ним он составил дважды изданную книгу: «Пушкин, его лицейские товарищи и наставники». Конст. Як. Грот, однако, справедливо думает, что самые «бумаги» эти достойны издания во всей полноте своей, не только для ученых, для которых «все важно», но и для широких образованных слоев общества, для которых перелистать и местами погрузиться в чтение этих «документов» так же занимательно, как и в каждую новую книжку «Русск. Архива» или «Русск. старины», а по питомцам лицея и привлекательнее даже. Спасибо трудолюбивому профессору… Все Гроты отличаются какою-то благочестивою, благородною памятью: для первого «Большого Грота» лицей был священен, как место собственного воспитания, сливавшееся с местом воспитания любимейшего и величайшего поэта Пушкина, посещения коего он еще помнил. Пушкин посетил лицей два раза, в 1828 г. и в 1831 году. О первом посещении Я.К.Грот рассказывает: «Мы (воспитанники лицея) следовали за ним тесною толпою, ловя каждое его слово. Пушкин был в черном сюртуке и белых летних панталонах. На лестнице оборвалась у него штрипка; он остановился, отстегнул ее и бросил на пол; я с намерением отстал и завладел этою драгоценностью, которая после долго хранилась у меня. Из разговоров Пушкина я ничего не помню, да и почти не слышал: я так был поражен самим его появлением, что не умел даже и слушать его, да притом по всегдашней своей застенчивости шел позади других…» В словах «о своей застенчивости» будущего светилы науки сказалась вся его натура: а рассказ о «штрипке» как-то символичен для всей его последующей биографии и даже для биографии рода Гротов… Не улыбайтесь «штрипке»: ведь тогда он был мальчиком. Но почтеннее и умнее поднять «штрипку» Пушкина, нежели выругать Пушкина, над чем потом старались тысячи русских мальчиков, именно этого возраста (нигилизм)… С умения благоговеть к крошке, к незаметному, к мелочи, — благоговеть или быть внимательным — и начинается человеческая культура. Цивилизацию начал не тот, кто разбил горшок, а кто сделал горшок: вот ответ русскому нигилизму, который состоит из разрушения, надеется на разрушение, возвел разрушение в религию и построил теорию истории, как теорию разрушения и разрушений. Это — дикарь, изменник и разбойник, которого нужно умертвить, ибо он сам грозит все умертвить: это единственный, который может быть умерщвлен. Нигилизм — сатана прогресса, антихрист цивилизации, проклятие всего на земле «лучше»; и все на земле, вся земля в праве на него восстать и убить его, как своего единственного врага, или, вернее, объединителя всех враждебных сил… «Nihil» противоположно «Pan»: и «Pan» должно убить «Nihil». A «Pan» начинается со «штрипки»; в том, чтобы «поднять» мелочь и долго ее «хранить»: не унизить, не оплевать, а поднять и поцеловать. И «штрипку» Пушкина, и ученическое его стихотворение, — с ошибками в грамматике, — да еще дав fac simile этих ошибок. Пушкина, потом Дельвига, потом всех, кого можно, о ком сохранилась память, кто жил и даже если он не оставил памяти, то помянем и «безымянных»… Вот культура: лес на останках леса же, город на пепелище города, слияние живых и мертвых в универсальный и вечный организм любви, организм взаимного уважения, где никто не забыт и не непочтен никто — самый безымяннейший! Это и есть «Пап» культуры: антитезис ее нигилизму, где один таскает другого за волосы, и каждый только о себе кричит, что он что-нибудь значит… Грот именно шел «в застенчивости сзади»: но благодарность к любящему (т. е. к Гроту) перенесла его через головы торжественной вереницы нигилистов (Чернышевский, Писарев), которые все шествовали «впереди всех» и теперь совершенно забыты, как самые последние, самые ненужные.

Рекомендуем почитать

русский религиозный философ, литературный критик и публицист

русский религиозный философ, литературный критик и публицист

русский религиозный философ, литературный критик и публицист

русский религиозный философ, литературный критик и публицист

русский религиозный философ, литературный критик и публицист

русский религиозный философ, литературный критик и публицист

русский религиозный философ, литературный критик и публицист

русский религиозный философ, литературный критик и публицист

Другие книги автора Василий Васильевич Розанов

В.В. Розанов (1856–1919 гг.) — виднейшая фигура эпохи расцвета российской философии «серебряного века», тонкий стилист и создатель философской теории, оригинальной до парадоксальности, — теории, оказавшей значительное влияние на умы конца XIX — начала XX в. и пережившей своеобразное «второе рождение» уже в наши дни. Проходят годы и десятилетия, однако сила и глубина розановской мысли по-прежнему неподвластны времени…

«Опавшие листья» - опыт уникальный для русской философии. Розанов не излагает своего учения, выстроенного мировоззрения, он чувствует, рефлектирует и записывает свои мысли и наблюдение на клочках бумаги. Почему произведение носит название «Опавшие листья»? Потому что в оригинале рукопись его представляла два короба с ворохом исписанный листочков.

«Опавшие листья» - одно из самых известных произведений В.В. Розанова. В его основе лежит принцип случайных записей: заметки на полях, мысли, впечатления, подчас бесформенные и непоследовательные.

Книга Розанова «Уединённое» (1912) представляет собой собрание разрозненных эссеистических набросков, беглых умозрений, дневниковых записей, внутренних диалогов, объединённых по настроению.

В "Уединенном" Розанов формулирует и свое отношение к религии. Оно напоминает отношение к христианству Леонтьева, а именно отношение к Христу как к личному Богу.

До 1911 года никто не решился бы назвать его писателем. В лучшем случае – очеркистом. Но после выхода "Уединенное", его признали как творца и петербургского мистика.

«Легенда о Великом Инквизиторе Ф. М. Достоевского» — первое подлинное завоевание таланта Василия Розанова, принесший ему немалую известность. Розанов всю жизнь был увлечен Достоевским. Но порой высказывался о нем нелестно: «Достоевский, как пьяная, нервная баба, вцепился в «сволочь» на Руси и стал ее пророком».

Розановская «Легенда о Великом Инквизиторе» начинается с рассмотрения главного вопроса православной философии — о бессмертии человека. Жажда бессмертия, земного бессмертия, есть самое удивительное и совершенно несомненное чувство у человека. Самая характерная черта книги — восторженность. Ее можно назвать не только живым, но и раскрашенным во имя поэтической и художественной наглядности художественно-философским повествованием по мотивам творчества Достоевского.

Мною с 15 ноября будут печататься двухнедельные или ежемесячные выпуски под общим заголовком: "Апокалипсис нашего времени". Заглавие, не требующее объяснении, ввиду событий, носящих не мнимо апокалипсический характер, но действительно апокалипсический характер. Нет сомнения, что глубокий фундамент всего теперь происходящего заключается в том, что в европейском (всем, — и в том числе русском) человечестве образовались колоссальные пустоты от былого христианства; и в эти пустoты проваливается все: троны, классы, сословия, труд, богатства. Все потрясено, все потрясены. Все гибнут, все гибнет. Но все это проваливается в пустоту души, которая лишилась древнего содержания.

М. Г.

«Вчера я прочел вашу статью «Случай в деревне», помещенную в «Мире искусства» за 1900 г. В ней вы мимоходом говорите, что любите собирать «случаи в жизни», коллекционировать «раритеты», подобные приведенному вами там же казанскому «случаю».

Я беру на себя смелость переслать вам с этим письмом заметку из газ. «Знамя» (№ 158, 14 июня 1903 г.), в которой сообщается о попытке одной девушки на самосожжение «в припадке фанатизма». Этот прискорбный факт имел место под Петербургом, на ст. Сергиево Балт. ж. дор. (Сергиевская пустынь).

Как пишущий по религиозным вопросам, я  н у ж д а ю с ь  в свободе. Было бы странно спрашивать, ж е л а ю  л и  я  е е. Мы нуждаемся в хлебе и желаем его. Богослов, рецензент моей книги «В мире неясного и нерешенного», предпосылает разбору ее  у д и в л е н и е, как она прошла через цензуру. Стало быть, в свободе я нуждаюсь и свободу я люблю. Но одно дело — любить, а другое — понимать. На вековечную жажду свободы Церковь вековечно отвечала отказом. Легкие передышки в смысле свободы длились минуты, и на минуту свободы приходилось столетие несвободы.

Есть только одна религия, в которой человек нашел себя. Это – христианство

Москва Издательство «Республика» 2011

ББК 87.3 4

Российская академия наук

Институт научной информации по общественным наукам

В. В. РОЗАНОВ СОЧИНЕНИЯ в 12 томах том ВТОРОЙ

Под общей редакцией А. Н. Николюкина

Составление П. П. Апрышко и А. П. Полякова

Комментарии А. Н. Николюкина и В. Н. Дядичева

Послесловие А. Н. Николюкина

Розанов В. В.

Популярные книги в жанре Критика

«Когда я думаю о безвременно почившем Ю. А. Сидорове, мне всё кажется, что он не умер, а – с нами; вот уже более года, как его от нас похитила смерть, а весь облик его – всё живее, всё ближе; Ю. А. тесно вошёл в жизнь тех, кто его знал близко; в нём своеобразно сочеталось и преломлялось всё, что одушевляет многих из нас; наиболее сложные и мучительные вопросы современности получали особое освещение, когда их касался Ю. А. Слушая его, казалось, что он умеет говорить о том, что в нас ещё немо…»

В своей рецензии на произведения Я. П. Полонского Добролюбов дает тонкий, проницательный анализ поэтической личности автора. Этот ход типичен для него как критика поэзии. За «неясными грезами» поэта он видит «оригинальную натуру» с присущей ей мягкостью, мечтательностью, романтическим мироощущением. В этом плане Добролюбов развивает ту линию, которая была намечена «Современником» по отношению к поэзии Полонского в рецензиях Некрасова и Дружинина. Однако если Дружинин ставил поэту в заслугу его «кротость» и «незлобливость», то Добролюбов, скрыто полемизируя со своим предшественником, оценивает поэзию Полонского с точки зрения требований современной общественной ситуации: «…нам теперь нужна энергия и страсть; мы и без того слишком кротки и незлобливы».

Признавая формальное поэтическое мастерство Мея, Добролюбов сдержанно отзывается о его творчестве. И дело не только в преобладании у поэта любовной лирики и отсутствии гражданских мотивов. Отношение Добролюбова к творчеству Мея определяется тем, что его главной темой критик считает изображение «знойной страсти». Неприятие подобной лирики, по-видимому, связано с этикой Добролюбова, в которой взгляду на женщину как на самостоятельную личность соответствует и представление о приоритете духовного, а не чувственного начала в любви.

«…Кому не случалось встречать молодых людей, хранивших размашисто переписанные тетрадки с непечатными стихами Полежаева? Эти юноши восхищаются темной стороной Полежаева, забывая или не зная о его истинных достоинствах. Обвинять ли их за это, считать ли людьми пустыми, ничтожными, неспособными возвыситься над грубыми животными побуждениями? Едва ли справедливо будет такое обвинение; по крайней мере мы никогда не решимся произнести его. Иначе мы должны были бы осудить на ничтожество самого Полежаева, который, конечно, более всего должен подвергаться ответственности за свои стихи. Нет, заблуждение еще не порок, одностороннее развитие – не преступление…»

В своем настоящем виде набросок обладает внутренней завершенностью и может рассматриваться как самостоятельное и целостное произведение. Каждый пункт здесь представляет собой не однозначное утверждение, как это принято в программах, а вопрос или комплекс вопросов. Цель автора – поставить проблему общественного идеала и привлечь внимание «мыслящих людей» к ее разработке. Добролюбов расчленяет проблему на составляющие и по каждой ее грани представляет возможные точки зрения, ни к одной из них не обнаруживая своего сочувствия. Широта охвата общественных явлений в наброске свидетельствует о системности взглядов критика на общество, стремлении к глобальному изменению социальных отношений.

«В одном стихотворении автор говорит о себе: „Я жажду бесконечного… страданий необъемлемых, страстей неизживаемых“…»

«Вышедшій недавно третій томъ произведеній Ибсена заключаетъ его историческія драмы, въ которыхъ Ибсенъ выступаетъ преимущественно какъ національный поэтъ. Древній духъ нормановъ проникаетъ эти драмы, оживаетъ въ нихъ и увлекаетъ читателя, изумленнаго красотою и возвышенностью народнаго духа, способнаго создать такіе образы. Ихъ могъ создать только сильный и гордый народъ, съ богатымъ прошлымъ и много обѣщающимъ будущимъ…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

«Много воды протекло съ того времени, какъ надъ «Антономъ Горемыкой» г-на Григоровича проливались потоки слезъ, и много эта вода унесла съ собой и еще больше всякихъ наносовъ оставила послѣ себя. Одного только она не могла унести и разрушить – интереса къ деревнѣ. Теперь, какъ и прежде, всякое живое изображеніе деревни и ея быта вызываетъ глубокое вниманіе, является центромъ, вокругъ котораго закипаютъ словесные и журнальные споры. Это доказали еще разъ «Мужики» г. Чехова…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

русский религиозный философ, литературный критик и публицист

русский религиозный философ, литературный критик и публицист

русский религиозный философ, литературный критик и публицист

русский религиозный философ, литературный критик и публицист