Из недр царского флота к Великому Октябрю

Дыбенко Павел Ефимович

Из недр царского флота к Великому Октябрю

Аннотация издательства: Павел Ефимович Дыбенко - член Коммунистической партии с 1912 года, был первым Народным Комиссаром по Морским делам Советского государства. После гражданской войны командовал стрелковым корпусом, а затем Среднеазиатским, Приволжским и Ленинградским военными округами. В своей книге П. Е. Дыбенко рассказывает о революционной деятельности моряков Балтийского флота, о деятельности Центробалта, председателем которого он был, и об участии моряков и петроградских рабочих в борьбе за власть Советов. Книга издается с незначительными сокращениями. Она рассчитана на широкий круг читателей.

Популярные книги в жанре Биографии и Мемуары

Псевдоним: Власов-Окский, Н.; Власов-Окский, Н. С.

Настоящее имя: Власов Николай Степанович

Периодические издания:

Огонек, 1917;

Земля Советская, 1929;

Поволжье: альм. (Самара), 1924

Произведения:

Власов-Окский, Н. Песни народных нужд и горя. — Н.-Новгород, 1913. — ГАК РНБ: нет;

Власов-Окский, Н. Песни безвременья. — Тверь, 1917;

Власов-Окский, Н. Песни свободы. — Тверь, 1917; Изд. 2: 1919;

Власов-Окский, Н. Шутка дьявола: Стихотворения. № 4. — Тверь, 1918. — ГАК РНБ: нет;

Власов-Окский, Н. Рубиновое завтра: Стихи. — Тверь, 1920;

Власов-Окский, Н. Россия: Стихи. — Тверь, 1924

Это книга о Герое Советского Союза Адмирале Флота Советского Союза И. С. Исакове. Выдающийся командир, флотоводец, штабист, военный теоретик, он более полувека жизни отдал становлению и развитию Советского Военно-Морского Флота.

На основе материалов архива И. С. Исакова, его рассказов о флоте, воспоминаний друзей и личных впечатлений писатель Владимир Рудный рассказывает об этом замечательном человеке, «моряке до последней капельки».

Очерк о жизни и творчестве выдающегося драматурга А. Е. Корнейчука.

В одной из своих бесед с Борисом Натановичем Стругацким я спросил, как он относится к писателю Геннадию Прашкевичу. БНС ответил мне так: «С кем сравнить Геннадия Прашкевича? Не с кем. Я бы рискнул добавить: со времен Ивана Антоновича Ефремова — не с кем. Иногда кажется, что он знает все, — и может тоже все. Исторический роман в лучших традициях Тынянова или Чапыгина? Может. Доказано. Антиутопию самого современного колёра и стиля? Пожалуйста. Вполне этнографический этюд о странном житье-бытье северных людей — легко, на одном дыхании и хоть сейчас для Параджанова. Палеонтологические какие-нибудь очерки? Без проблем! Фантастический детектив? Ради бога! Многообразен, многознающ, многоталантлив, многоопытен — с кем можно сравнить его сегодня? Не с кем! И не надо сравнивать, пустое это занятие, — надо просто читать его и перечитывать».

Несколько лет назад мы с Александром Етоевым, готовясь к семидесятилетию Геннадия Мартовича Прашкевича, коренного сибиряка, одного из старейших отечественных фантастов, поэта, переводчика, историка фантастики, решили сделать подарок нашему большому (он ведь под два метра ростом) другу. И написали к юбилею Мартовича странную книгу, каждая глава которой посвящена определённому периоду жизни этого замечательного писателя. Начинаются главы с моих разговоров с Геннадием Прашкевичем, а заканчиваются вольными комментариями Александра Етоева.

Владимир ЛАРИОНОВ

Уже будучи автором многих книг, Джек Хиггинс отважился на весьма смелый поступок: он кардинально изменил свой литературный стиль, чем снискал себе поистине всемирную славу, а его романы были переведены на сорок два языка народов мира. Начало этому процессу положил роман «Жестокий день» («The Savage Day») — триллер, в основу которого легли события, относящиеся к начальному периоду так называемого «ирландского кризиса» и потому имевшие под собой серьезную политическую подоплеку. Затем пришел черед романа «Орел приземлился» («The Eagle Has Landed») и ряда других всемирно признанных бестселлеров, каждый из которых, будучи по жанру типичным триллером, таил в себе ненавязчиво преподносимую, но явственно ощущаемую подтему столкновения человеческих судеб в сложных, подчас критических ситуациях. Данное обстоятельство, усиленное несомненным даром автора создавать неподражаемые характеры своих героев, столь редко встречающееся на страницах большинства триллеров, дало основание говорить о существовании особого и легкоузнаваемого «стиля Хиггинса».

История, которую вам предстоит прочесть, началась не вчера. И чтобы понять и оценить по достоинству смысл и прелесть книги Гарета Паттерсона, нужно окунуться в далекое прошлое. Итак…

В один прекрасный февральский день 1956 года инспектор Департамента охраны природы и туризма Джордж Адамсон во время поездки на север Кении в порядке самообороны вынужден был застрелить бросившуюся на него львицу. В нескольких шагах от места происшествия он нашел в расщелине скалы логово этой львицы (вот чем объяснялась ее агрессивность!) с тремя только что прозревшими, беспомощными детенышами. Будучи истинным любителем животных, Джордж забрал осиротевших малышей и привез их в свой лагерь, где передал на попечение жены, впоследствии всемирно известной Джой Адамсон.

В основу этой книги легли материалы из семейного архива – воспоминания, дневники, письма, фотографии, а также документы из архивов НКВД-КГБ-ФСБ, познакомиться с которыми авторам удалось лишь в 1998–2000 годах. В результате получился рассказ о многих и многих людях, связанных семейными, профессиональными и дружескими узами. И шире – рассказ о XX веке, о том, как он отразился на конкретных человеческих судьбах, каким виделся не с высот исторической науки, а при непосредственном столкновении с его большими и малыми событиями. Послереволюционные годы и романтика мечтаний о новом обществе, Большой террор и Вторая мировая, “оттепель” и освоение целины – все это так или иначе пережито героями книги, а теперь предстает перед читателем в подробностях и деталях, которые так легко могут быть стерты временем и уйти навсегда.

«Я поступил в студенты 15 лет прямо из родительского дома. Это было в 1832 году. Переход был для меня очень резок. Экзамен, публичный экзамен, – экзамен, явление доселе для меня незнакомое, казался для меня страшен. А я притом с моим Азом должен был первый открывать всякий раз ряд экзаменующихся. Но все прошло благополучно, и моя крайняя застенчивость не обратилась для меня в помеху к поступлению в университет…»

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Дыбов Сергей

Первая война России с Францией в эпоху Наполеона

(1799-1800 г.)

Автор в курсе, что в его очерке немало недостатков и будет благодарен за любую критику, советы, вопросы, пожелания и дополнительную информацию по адресу: [email protected]

Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык?

А.С. Пушкин

* статья снабжена картой "Европа в 1799 г."

В России всегда было особое отношение к Франции. Даже любовь. Во все времена, и во времена войн между Францией и Россией это чувство не проходило. Не удивительно, что в России существует большой интерес ко всему французскому, и, конечно же, к широко разрекламированному во Франции Наполеону. Личность бесспорно незаурядная, весьма прогрессивная для своего времени, оставившая глубокий след в истории. В результате его деятельности Европа серьёзно изменила свои очертания. А, кроме того - рождение воздухоплавания, фотографии. Метрическая система мер, правостороннее движение, единый календарь и т.д.

Владимир ДЫМНОВ

Д Р У Г

Смеркалось. Тяжелые тучи заволакивали темнеющее небо. Ветер, обдирая кору с деревьев, срывал последние листья и гнал их по застывшей земле. Рома, уютно устроившись в кресле около окна, жевал теплый бутерброд и с интересом наблюдал с высоты восьмого этажа, как во дворе соседнего дома суетливо снуют пожарные... В окно постучали. Рома протер мутное стекло и увидел, что на подоконнике, распластав крылья, как раненная птица, беспомощно лежит комар. " Замерзает", - понял Рома. Он распахнул заклеенное на зиму окно, бережно взял комара на руки и, согревая своим дыханием, бросился в спальню. Там он уложил гостя на подушку возле батареи и быстро, как учили на уроках ОБЖ, сделал искусственное дыхание, вдувая воздух прямо в хоботок. Комар ожил. За окном мела метель. "Пропадет ведь, - думал Рома, - ишь, непогодица..." Так и остался комар жить в доме. Поправлялся он долго: метался в жару, бредил, пищал что-то... Три раза в день Рома кормил его: выдавливал из пальца капельку крови и, добавив туда крошку аспирина, вливал в рот больному. Через несколько дней комар стал поправляться, а через неделю Рома, смастерив из спички маленький костылик, позволил ему небольшую прогулку по подоконнику. Подружился Рома с комаром. Дни проходили за днями. Комар поправлялся и к ноябрю крепко встал на крыло. Рома, восхищенный виртуозным полетом, в честь любимого космонавта назвал его Германом. Ох и шутник оказался Герман! То жужжит всю ночь у ромы над ухом, спать не дает, то искусает мальчишку! Сердится Рома, отмахивается, а Герман пищит со смеха покатывается. Забавный. Как на такого сердиться! Отходит Рома сердцем. Вместе смеются... Так, за шутками, не заметили, как весна наступила. Ожила природа: проталины появились, трава из земли поперла. Вот уж и первые мухи из зимних нор повылазили. Летают - веселятся! С птицами в прятки-догонялки играют. Всем хорошо! Только Герман жизни не радуется. Заскучал Герман. По воле затосковал. Упрется, бывало, лапками в стекло и смотрит грустно на прохожих. А Рома его все не отпускает. Жалко. Друг все-таки. Сколько вместе прожито, сколько души вложено, здоровья... Два раза за зиму Рома от малярии лечился. А ладили как! И будни вместе и праздники. Вспомнил Рома, как под Новый год насосался друг его так, что пришлось в аптеку бежать за "Эндрюс Ансвером". Рвало потом Германа... Да, что поделаешь? Всякое живое существо свободу любит. Любая скотина. А комар и подавно: птица вольная. С лица Герман спал, питаться стал плохо. Того и гляди - совсем зачахнет. Хочешь, не хочешь - выпускать надо. Пожалел Рома друга. Сплел ему на память из красной ниточки маленький браслетик, покормил в последний раз, попрощался и, погожим майским деньком, вздохнув, выбросил его в форточку. Запищал Герман радостно, вдохнул всей грудью воздух свободы и ясным соколом взметнулся в заоблачную высь. Много прошло времени, а Рома друга не забывает. Как взгрустнется ему, остановится и смотрит долго в синее небо, где с курлыканьем снуют стаи журавлей... И комаров теперь бьет осторожно: прежде, чем прихлопнуть, смотрит - уж не Герман ли? А-ну, как вернется? Оно и понятно - старый друг лучше новых двух.

Дмитрий ДЫМОВ

АНГЕЛОК

Данило Прокопьич старался заснуть. Уж слишком он намаялся за день, и то старухе сделай и се, замотала совсем. Только хотел прилечь, как нашла, подняла, послала за сахаром, мол, пора варенье варить, а не с чем. Принес Данило Прокопьич сахарку, заодно и пузырик себе прикупил для души. От старухи беленькую утаить удалось, и, когда наступила минутка покоя, Прокопьич свернул пузырику голову и наполнил заготовленную стопочку. Водка легко прошла через горло и устремилась греющей струйкой по пищеводу. Прокопьич прижался носом к засаленому рукаву пиджака и глубоко вдохнул фильтрованный тканью воздух. За первой стопочкой последовала вторая. На дне бутылочки осталось всего ничего, так, на опохмел, и Данило Прокопьич решил пузырик припрятать до завтра. Он приподнял половицу, морщась от громкого скрипа, не дай Бог, старуха услышит. Давно Данило обещал забить ее, но половица неизменно пригождалась и Прокопьич откладывал необязательный ремонт на потом. Данило Прокопьич затолкнул бутылочку под половицу в густой ворох сухих опилок, пусть полежит до утра, по старости организм уже не так хорошо переносил спиртное и всегда следовало иметь немного лекарства про запас.

Дмитрий ДЫМОВ

ФЕНОМЕН ПАЛЬЧИКА

Рождение. Медсестра кричит матери: "Тужься, тужься, дура!" А врач-акушер тянет младенца за голову, уже появившуюся на свет. Наконец младенец покидает материнское лоно и переходит в руки медсестры, которая наскоро обмывает его и звучно шлепает по ягодицам. Все довольно улыбаются, слушая первый крик. И никто не смотрит на на руки мальчика. Они сжаты в кулачки, но по-разному. Левая: большой палец внутри, остальные обвивают его - как обычно. Правая же словно изготовилась к щелчку: безымянный палец зацеплен за большой, указательный, средний и мизинец оттопырены, причем мизинец как-то странно: вбок и вверх одновременно.