История Андрея Петрова

Каждая книга – это воплощение, воссоздание в тексте внутреннего мира писателя. Чем богаче этот мир, чем теснее соприкасается он с миром других людей, тем больший отклик находит произведение. Каждая талантливая книга – вклад в познание причин успехов или неуспехов жизни человеческого сообщества. Именно это делает книгу по-настоящему интересной. Писатель может не ставить перед собой «сверхзадачи», но помимо его воли она воплощается в его произведении. Удалось ли автору «Истории Андрея Петрова» вызвать у читателя такой отклик – можно узнать только после прочтения повести, адресованной широкому кругу любителей литературы.

Отрывок из произведения:

Однажды, еще в детстве, произошло небольшое чудо: я наконец научился читать. Был обычный будний день. Лежа на диване, деловито закинув нога на ногу (я до сих пор так делаю) и листая страницы очередной истории про Кникербокеров – команды молодых детективов, написанной Томасом Брециной (фамилия дурацкая, но книги его помню до сих пор), я вдруг осознал, что читаю по-настоящему! Я понял тогда, что уже не обращаю внимания на какие-то там слоги, ударения и прочую ерунду, а читаю по-настоящему! Это было настолько внезапным и ярким событием в моей жизни, что даже сегодня воспоминания о том дне настолько реальны, будто это случилось вчера. Я помню, как отложил книгу и пошел в большую комнату, как мы ее называли тогда. Передо мной длинные полки с книгами, уходящие под самый потолок. Щурясь от назойливого летнего солнца, как завороженный, я уставился на старый шкаф, похожий под тяжестью рядов с книгами на заколдованное дерево. Я смотрел без всякого страха, как было раньше, теперь он уже не казался мне таким зловещим и таинственным, а стал просто большим шкафом. Еще вчера я был уверен, что старые переплеты толстенных книг – это заколдованные чудовища, даже взрослые притрагиваются к ним в самых крайних случаях! Только вдуматься: всего день прошел – и вот я рядом с этим монстром, только теперь мне совсем не страшно, и я могу взять любую книгу и прочитать ее… От этих мыслей я улыбаюсь, как и положено детям в таких случаях, искренне и загадочно, будто только разгадал тайну и теперь знаю то, чего никто не знает. Помню, как спросил себя: а не счастье ли это – уметь читать любые книги?

Другие книги автора Игорь Игоревич Переверзев

Книга, написанная простым и ясным, доходчивым языком о сути копирайтинга, SEO-копирайте, о том, как можно прилично зарабатывать, не выходя из дому, используя возможности интернета и умение связывать слова, задействуя возможности мозга и таланты любого нормального человека, которые запрятаны, возможно, не так далеко, как ему, этому человеку кажется.

Что такое «продающие тексты», как использовать рерайт; список специальных программ и систем, названия необходимых бирж; правила написания хороших текстов; где искать стоящие заказы; как общаться с заказчиком; каким образом регулировать ценообразование; в чем состоит секрет продающихся текстов; какие волшебные слова позволят вашему тексту стать заметным, привлекательным и действенным; как найти нужную, отличающую от других изюминку, и многое другое – всё читается на одном дыхании.

Эта книга – это еще и возможность взглянуть на себя со стороны и задуматься о своем будущем, об истинном предназначении, о других путях и возможностях заработка денег. Это вдобавок и своего рода психологический тренинг, направленный на психологическое раскрепощение с нужными и полезными рекомендациями по поводу здоровья, питания и физической формы. Ваше будущее находится только в ваших руках!

Популярные книги в жанре Современная проза

Влад Гусаков

Вечный кpyг

Однажды в Гоpоде pодился Поэт. Гоpод не заметил этого. Гоpодy вообще не было дела до того, кто pождается в нем, его интеpесовали гоpаздо более важные вещи. Солнце вставало на востоке и садилось на западе, в пpомежyтке междy востоком и западом оно оставляло свет, свет падал на дома и оставлял на земле тень. Река текла попеpек движения Солнца и вода в ней двигалась с севеpа на юг, и никогда наобоpот. Все это было всегда и поэтомy это было важно.

Чингиз Гусейнов

Не дать воде пролиться

из опрокинутого кувшина

Кораническое повествование

о пророке Мухаммеде

Кораническое повествование о пророке Мухаммеде известного писателя Чингиза Гусейнова, автора ряда произведений, изданных на многих языках мира, посвящено исламу, его взаимодействии с другими авраамическими цивилизациями - иудаизмом и христианством.

Всей логикой светский по своему характеру романа-исследования автор выступает как против тех, кто, не желая видеть гуманистической направленности ислама, связывает с ним ужас сегодняшего терроризма, так и против тех, кто творит именем ислама чудовищные бесчинства, искажая его подлинный дух.

Дамир Хакимов

... Все засохло!

Ветер отчаянно бился о лобовое стекло, видимо не желая чтобы машина скорее добралась до места. Машина мелко вибрировала и гудела, жрала бензин и тоже не желала ни куда ехать. Только двое человек внутри, выставив руки в окна мечтали поскорее вернуться в город. Они смотрели на холмы вокруг, на реку, которая утопая в зеленом окружении деревьев, то приближалась, то удалялась слева от дороги и говорили. Говорили о всякой ерунде, мысли их были почти бессвязны, и чтобы сменить тему требовалось совсем немного: увидеть слегка наклоненный столб, или птицу мелькнувшую вдалеке. За рулем сидел опер Стародубов, лет 45, на пассажирском сиденье, тоже опер, Акимов, 26 лет. Стародубов менял тему разговора сразу, без предупреждения, Акимов сначала произносил короткое "А" Стародубов был родом из этих мест и в юности исколесил их все на мотоцикле. Рассказы о былых подвигах, однако не отягощали уши мечтателя Акимова. - Сейчас холм тебе один покажу, там, когда трубу клали золота нашли много килограмм, - обещал Стародубов. - В слитках? - По-разному: там захоронение хана какого-то басурманского было. Подковы там золотые, украшения, деньги. - Облигации были? - Да. Сундук целый, кое-как говорят, вытащили его. Hепогашенные еще. - Всегда с этими облигациями проблемы какие-нибудь. - Строители нашли, - продолжал Стародубов, - поделили втихаря, а один проболтался, всех схапали. Автоматчики тут охраняли бугры все вокруг. Картошку пора собирать было, на соседнем бугре росла, ни фига не разрешили. Так вся деревня без картошки осталась. Комиссия приезжала какаято с Москвы, в газетах даже писали об этом. - О комиссии что ли? - О картошке! Ветер напирал на стекло, давя об него стрекоз и мошкару. Слева показался зеленый холм, за ним в низине - сад, бестолковых неплодоносящих слив. - Жаль лопаты не взяли, а то бы можно было финансовые трудности решить, сокрушался Стародубов. - У тебя трудности? - удивился Акимов. - Что ж я хуже всех что ли? У всех есть, даже у парламентариев. Видишь сливы растут? - Hу? - спросил Акимов, думая что сейчас будет рассказ о том какое хорошее раньше с этих слив было варенье. - Раньше здесь виноградники были, аж вон до того бугра, - кивнул Стародубов в сторону горизонта, - коммунисты пришли - все засохло! Hекоторое время ехали молча: Стародубов боролся с температурой, на которую жаловался с самого утра, Акимов с - улыбкой, думая "вот ведь какие предложения строит, каналья!". - Где же бензин брать? - сказал Стародубов, - не доедем ведь ни черта! - А на родине у тебя есть заправка? - спросил Акимовов - Была раньше... до родины еще доехать надо, я там у отца бензин возьму, хотя бы литров 10. - Ты сильно не газуй, может, дотянем? Стародубов сбросил скорость - ветер теперь позволял разговаривать не напрягаясь. - А чё мы ездили туда - там и так три видеокамеры было и без нас? спросил Акимов. - Ты думаешь нас туда снимать послали? Хрен там. Hас туда за арбузами послали. - Может и монгола для этого убили? - А ты как думал? Через некоторое время показался указатель "Федоровка-7км", потом свернули с шоссе и направились в сторону Волги. Плелись с полминуты в пыли за грузовиком Газовой службы, еще через минуту свернули на асфальтированную "Центральную улицу". - Как увидишь палисадник огромный с цветами - там я и родился, - сказал Стародубов. - А я в роддоме! - острил Акимов. - А я в палисаднике.

Александр Хургин

Возвращение желаний

СОДЕРЖАНИЕ

Короткие повести

Возвращение желаний

В песках у Яши

И они разошлись

Рассказы

Тяжелым тупым предметом

Исчезновение кресла и прочего

Картотека

Гуманоид

В Арктике

Не спас

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ

Что с ним происходило, старик Полухин не объяснял. Ни в прошлом своем не имел он особенности объяснять - никому и ничего, - ни тем более в настоящем. Не научен он был объяснениям предаваться и уделять им какое-то время и внимание. Да еще объяснениям о себе и своих соматических состояниях. А понять это без объяснений, самостоятельно, никому не под силу. Это каждый в свой срок понимает. Или не понимает никогда. Не успевает с рождения до смерти понять или не суждено ему бывает от Бога, не дано. Так что каждый поведение и общее состояние старика Полухина по-своему оценивал и определял. На глаз или, проще сказать, наобум.

Дмитрий Исакянов

Монолог в тишину Платона

Жить и умереть в этом домике, ростом в две черепахи, два шаха на мат. Под потусклым небом. - Деревья нужны? - Да, три - четыре. Четыре - пять. Скорее, их ломаные кривые. С самым ужасным докторским почерком деревья. Пусть бесцеремонно, но чтобы глядели. "Открой рот. Закрой. Опусти руки. Да у тебя зевота, брат, это от холода." А когда надоест, можно задернуть. Как в фоточулане, о котором да, да, конечно да, но не было. И симметрично получится: здесь сумрак, а вовне - целлулоид неба. Hа что же я смотрю, что так просвечивает сквозь (а внутреннее, вот это все: облезлый угол этот, табурет, ведро, - задник обскуры?). Должно быть, в прошлое. Hе на что, а куда. Тогда и на что. Событие и факт. Случай и следствие? Да. В городе ?, в девяностом году. Тогда понятно, и почему, и сейчас, в таком, в это время. В начале марта - конце февраля, в оттепель. Hикому не досаждая. Беги, беги, карандаш, делай выводы, выпады вверх вниз, поступательно вправо. Hичерта ты не делаешь, хоть и "с гибельным восторгом". - А восторг ли? - А и восторг. Оптторг, промстройторг, оптом и в розницу, все тридцать шесть кадров. Легко и просто, и то, тогда, там, через небо, почеркушки кленов, распятье рамы (книжечка от него - дочка, на стене напротив), блазнит: вот домик такой же, ореховый. Ходить там легко, никому не досаждая, легко, как сейчас - смотреть в отражение. Быть им - единственное, что не требует никакого усилия. Быть воспоминаемым - уже труд. Помощь скоротечности? "Улыбка, снимаю". Лезвейная мазь ревнива и вязка. А насколько она лечит? Отражен - значит не принят. Прошед сквозь и толпу. Все как у людей, - видимо, различна плотность сред. Загляну в зубы: Что, подарок судьбы? "...дерзну\ рассмотреть десну\ опять кровоточащую..." Боль зубная и грешок, грешок суетный из меня - вон. Растут, как ботва из картошки. Что, если взять за толстые и стукнуть? Да хотя бы, об этот. Что останется? - Вчерашняя маята по городу, по желтому уже (даром) жиру и ....... (зачеркнуто), ожидание, например. Таксист (апарт - улыбка, мол, ну мы-то знаем, многоточ.) Да ладно, таксист, а эта рука на локоток: затяжка - слово, затяжка - мысль? Вещун, Златоуст (тьфу - тьфу, сплюнь, откуда столько денег, тут на один-то зуб ). Кореш: Я всегда мечтал о таком - на своей машине, свобода полная (да что она чихает на четвертой?), - класс! Я: Да, конечно. Помнишь, как в детстве воображали? Да что она чихает на четвертой?! Юдоль тесна твоя, Иов, теснее "четырестадвенадцатого". (И направь обогрев на ноги, там, где труба сразу от печки). И мысль извлеченная, есть нож. Что теснее слов? А в доме - одному, одному... "Ибо пусть лучше рука твоя..." Как близок враг мой от меня, по левую руку, Господи. Hе ввергни. Синел бы дома, как сейчас. Покрываясь сумерками, зауряд с антуражем. - Hа Московку? Только до Рабочих. В тепле. Как хотелось бы выскочить из колеи, как из календаря, как из дома за спичками. А ключики-то, а, где? А, то-то, оставил ключики. Hе войти. И двери комнат, голоса чьи тако же, - недоступнее горизонта, как детство, недосягаемы. Кстати, тема: "Сравнительная недоступность детства и горизонта". Что более. Впрочем, смотря откуда смотреть. Епрст. Или кому? Hет, если сначала кому (заведомо), то критично: откуда. Каждый раз можно уйти настолько прочь, что спасительнее может показаться скорее горизонт с его потусторонностью, чем долгий путь в знакомое обратно. В нем легче расставить пешки. "... офицерика, да голубчика..." Офицерик курит сигаретки и стряхивает куда попало. Если сильно затянуться - щиплет глаза. А не стыд. Ведь, смотря откуда посмотреть, ха-ха. А сигаретка в фас? В вывалившейся в форточку уйме дымится звездочка. Если пахнет куревом, - закрыть форточку. И там: одна, другая. Если это же - на улице. Так же вот, снизу - вверх, до волос, и с ними горсть - к затылку, параллельно ей, до мозга доберется коричный запах еще незасвеченной оттепели. - Астра что ли? Какую гадость ты куришь! Твое распахнутое пальто честнее тебя. Вы распахнуты, как селедки. Обопрись на локоть, извилины дерева оставят свой протектор. Мысль, - это красное жжение в руке? Опасно так, можно стать другим, заразившись чужим существованием. Там - смех в темноте. Hочь рифмует все. Лучше езжай, прочь отсюда. Беги, спасайся, пока есть курево. Вот и твой, драгоценный, как яйцо от Фаберже. И белый, как обыкновенное живородящее яйцо. Hа среднюю площадку. И оттуда же - вовне, вверх лицом, перебирать, считая, шептать какой-нибудь на ушко, как тот - спутнице. Перевирать, теребя. День - день день. Когда слова более не будут значить больше слов, душа и тело, переломившись на гвоздике, сойдутся. Имена итальянок составлены ими из максимум, одного слова, плюс аккорд рояля, и платье, как подкошенное, падает вниз в конце той фразы, что вы роняли в этот рай жирондолей, камней, фонтанов, досок, родившийся, чтобы вновь родится как статуи в далеке его. Выглядя, как набросок. В смысле "Hабросок". Просто, набросок гипса. Проснуться, и не просыпаясь, любить ее. Hу хорошо, считать так. Свить с ней уютное. Осторожно, не коснись альбумина - твоя дактилоскопия спиральна, лабиринтообразна. Hе подходи, да? Hо прежде этого - родиться. Да хоть в одном из побегов этих комнат. - А порог? - Порог-то, да его уж все, - позади.

Григорий Иванов

Мы отправляемся

Vs...

Мы сами купили этот билет. Кто-нибудь назвал бы наш поступок безумием, но дело было сделано, и вернуться назад оказалось невозможно. Голубой автобус медленно ехал в Долину... Различные страны, интересные люди, впечатления и новые знакомства окружали нас облаком беспорядочной суеты. Ты любила путешествовать, поэтому нам приходилось подолгу скитаться, не иметь постоянного места жительства. Я, как мог, помогал осуществлять твою мечту - увидеть и познать всё, всё, всё... Любопытство привело нас на тёмную сторону. Я долго сопротивлялся, не хотел прощаться с прошлым. Однако автобус остановился, дверь приоткрылась, и на горячий асфальт выпал клубок ядовитых змей. Они быстро исчезли, затерявшись в Долине, растворились в однообразии. Нам пришлось остаться ни с чем: жизнь после смерти, как выяснилось, не существует, и мрачная Долина всегда покрыта туманом... Помнится, ночь сливалась с небосводом в тёмное пятно, мы стояли у черты и следили за тем, как падают звёзды. С тихим шипением они обрушивались вниз, пронзали зеркало реки и отражались жёлтыми полосами на другом берегу искажённой реальности воспоминаний. Я тогда сказал: - Милая, мы зря выбрали этот путь. Ведь можно и не вернуться... - Долину сотворила женщина, - ответила ты. - С нами ничего не случится... - Женщина по имени Смерть?.. - улыбнулся я. - Её звали Ночь... - Долина - жизнь после смерти, она не существует. Не пора ли одуматься?.. - Сейчас уже поздно... И знаешь почему?.. - твой странный взгляд настораживал. - Объясни. - Ты сам виноват. Ты поселили в своей душе сначала Ночь, затем Смерть... и только потом меня... - Получается, что ты - то, что будет после смерти... - сказал я. Разговор начал казаться мне бессмысленным, но ты не отступала. - Открой глаза. Не важно, что было вначале: день или ночь, жизнь или смерть, кто-то или я... Главное - это сейчас. Ты сделал шаг, теперь попробуй поверить своей лжи... Мне не хотелось этого, но твоя улыбка многому обязывала...

Нина Юдичева

Марго

Марго...Рита...Маргарита...Маргарет.... Как только он ее не называл! Все зависело от того, какие чувства испытывал он к ней в данное время. В моменты близости и страсти она была Марго, единственная женщина, которая что-то значила в его в жизни. Когда он злился, то называл ее настоящим полным именем - Маргарита. Его голос при этом звучал холодно и строго. Ритой она была в повседневной жизни, для него, для их многочисленных друзей, для его матери, которая искренне считала, что сын взял в жены не лучшую из женщин. Маргарет она стала уже здесь, в Германии. Они были вместе вот уже восемнадцать лет, и он никогда не мог с уверенностью сказать, что брак их стабилен, что он состоялся. Эта женщина была для него загадкой, которую он так и не смог разгадать за все эти годы. Чего нельзя было от нее отнять - она была безупречной матерью их сыну. Маргарита обладала особенным чувством меры. Всегда добрая и нежная к сыну, она была достаточно строга, чтобы не избаловать его. Она уделяла ему много времени, знала всех его друзей, поддерживала интерес сына к поэзии, ненавязчиво высказывая свое мнение о его произведениях. Александр, или как его стали звать здесь, Алекс, романтичный и робкий юноша, боготворил свою мать, считая ее лучшим созданием Всевышнего. В Красноярске, откуда они приехали, Маргарита была заведующей в магазине одежды. Она проработала там всю жизнь, была вначале продавцом, потом, заочно окончив "Институт Советской Торговли", стала товароведом, а затем заведующей. С Виктором, своим будущим мужем, она познакомилась в этом же магазине. Ее подруга и сотрудница Катюша обратила внимание Маргариты на высокого худощавого, тщательно подбирающего себе галстук, молодого человека. Он делал это с таким сосредоточенным видом, что подружки откровенно посмеивались над ним. Заметив это, парень добродушно улыбнулся и развел руками.

Нина Юдичева

Случай из жизни одного мальчика

Андрей с упоением играл с пацанами в футбол. Он был счастлив, что они, наконец, его признали и приняли в свою компанию. Вот уже две недели, как они с матерью и младшей сестренкой переехали в новую квартиру, и он, Андрей, с завистью поглядывал на мальчишек, шумно носившихся с мячом по огромному газону, раскинувшемуся прямо перед их домом. Пацаны искоса поглядывали на новичка, присматривались к нему и не торопились знакомиться. Дети разных народов и даже рас, они бойко болтали на единственно возможном для всех здесь языке общения - немецком. Сегодня Андрею неожиданно повезло. Двое пацанов без церемоний, как это бывает только среди детей, подозвали его. Он подошёл. Его окружили дворовые мальчишки, спросили имя, откуда он приехал, и назвали свои имена. Андрей пытался все их запомнить, но тщетно: некоторые были довольно трудные, не привычные на слух. Но, мальчик не придавал этому большого значения. Главное, что ребята ему предложили играть вместе с ними. В основном это были подростки двенадцати-пятнадцати лет. Некоторых из них он видел в школе, в которую только что перешёл. Жаль, что никто не учился с ним в одном классе.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Шарль Бодлер (1821–1867) – величайший французский поэт, автор «Цветов зла», enfant terrible, человек, подведший черту под эпохой Просвещения и открывший своим творчеством век модернизма, самый влиятельный французский литератор XIX века, чьими открытиями пользовались поэты и писатели по всему миру, в том числе и в России – весь Серебряный век, – был не только поэтом, но и тонким прозаиком.

Однако проза Бодлера мало известна русскому читателю. Между тем его эссе, критические статьи, наблюдения из дневников и записных книжек, наброски романов и пьес интересны не только потому, что позволяют шире взглянуть на творчество поэта; в первую очередь они – умное и одновременно занимательное чтение.

Большая часть представленных в издании текстов публикуется по-русски впервые.

То, что душа человеческая может меняться под воздействием ядов и, в частности, яда книг,- единственная наша надежда на будущее. С обладанием властью никакая надежда не связана; надежда заключена, может быть, в музыке, в слове, в храмах, в древесных аллеях.

Ханс Хенни Янн, «Река без берегов»

Начало лета 1950 года. В Гёттингене Ханс Хенни Янн и его молодой друг Клаус фон Шпрекельсен проводят вечер с кинематографистом Рольфом Тиле, который предлагает Янну написать какой-нибудь киносценарий. В тот же или на следующий вечер Янн и Клаус отправляются в Ганновер, проводят там несколько дней и, между прочим, посещают публичный бассейн, где мальчишки ныряют за монетками, которые бросают в воду посетители. Наблюдая за этой игрой, Янн решает сделать бассейн местом действия криминального фильма, связанного с гомо-эротической проблематикой. Набросок сценария такого фильма будет готов 27 октября 1950 года... Видимо, он был послан заказчику и сразу отвергнут, потому что никаких дальнейших материалов, связанных с этим замыслом, в архиве Янна не сохранилось. Зато, как следует из письма Клаусу фон Шпрекельсену, 24 мая 1951 года Янн начинает 11 писать роман на тот же сюжет...

Еще при жизни Керуака провозгласили «королем битников», но он неизменно отказывался от этого титула. Все его творчество, послужившее катализатором контркультуры, пронизано желанием вырваться на свободу из общественных шаблонов, найти в жизни смысл. Поиски эти приводили к тому, что он то испытывал свой организм и психику на износ, то принимался осваивать духовные учения, в первую очередь буддизм, то путешествовал по стране и миру. Единственный в его литературном наследии сборник малой прозы «Одинокий странник» был выпущен после феноменального успеха романа «В дороге», объявленного манифестом поколения, и содержит путевые заметки, изложенные неподражаемым керуаковским стилем. Что до романа «Море – мой брат», основанного на опыте недолгой службы автора в торговом флоте, он представляет собой по сути первый литературный опыт молодого Керуака и, пролежав в архивах более полувека, был наконец впервые опубликован в 2011 году.

В книге принята пунктуация, отличающаяся от норм русского языка, но соответствующая авторской стилистике.

Еще при жизни Керуака провозгласили «королем битников», но он неизменно отказывался от этого титула. Все его творчество, послужившее катализатором контркультуры, пронизано желанием вырваться на свободу из общественных шаблонов, найти в жизни смысл. Поиски эти приводили к тому, что он то испытывал свой организм и психику на износ, то принимался осваивать духовные учения, в первую очередь буддизм, то путешествовал по стране и миру. Таким путешествиям посвящены и предлагающиеся вашему вниманию романы. В Париж Керуак поехал искать свои корни, исследовать генеалогию – а обрел просветление; в Мексику он поехал навестить Уильяма Берроуза – а встретил там девушку сложной судьбы, по имени Тристесса…

Роман «Тристесса» публикуется по-русски впервые, «Сатори в Париже» – в новом переводе.