Испытания Теркина

В 1954 году поэма Александра Твардовского “Теркин на том свете” (добавление к “Книге про бойца”) обсуждалась в “Новом мире”, была набрана для очередного номера и вдруг срочно снята, рассыпана, выброшена, а Твардовский в первый раз (через шестнадцать лет это с ним повторили) уволен с поста главного редактора журнала. За что? За идеологически невыдержанную линию издания, опубликовавшего ряд незрелых, ошибочных произведений, и прежде всего за попытку напечатать поэму “Теркин на том свете” – злобную пародию, сатиру, пасквиль на наш строй, на нашу систему. Так это в ту пору подавалось.

Другие книги автора Константин Яковлевич Ваншенкин

Книга прозы известного советского поэта Константина Ваншенкина рассказывает о военном поколении, шагнувшем из юности в войну, о сверстниках автора, о народном подвиге. Эта книга – о честных и чистых людях, об истинной дружбе, о подлинном героизме, о светлой первой любви.

Константин Ваншенкин

Стихи

МИГ

...И вдруг, взглянув по сторонам, В лесах, в морях, в пустыне, Случается очнуться нам Как бы на середине.

Каюта вздыблена моя, Штормам покоя нету. Как странно все: "Где то я? И, право, я ли это?.."

Среди заоблачных высот Мой самолет затерян. "Куда это меня несет? Что это я затеял?.."

Или нежданно, Под луной, Там, где тропа прямая, Я тихо вздрогну - что со мной, Еще не понимая...

Константина Ваншенкина знают и любят прежде всего за его стихи, ставшие подлинно народными песнями («Я люблю тебя, жизнь», «Как провожают пароходы», «Алеша» и др.) Книга известного поэта отличается от произведений его «соратников по мемуарному цеху» прежде всего тем, что в ней нет привычной этому жанру сосредоточенности на себе. Автор — лишь один из членов Клуба, в котором можно встретить Твардовского и Бернеса, Антокольского и Светлова, Высоцкого и Стрельцова. Это рассказ о времени и людях, рассказ интересный и доброжелательный, хотя порой и небеспристрастный. Есть в нем и печаль об ушедших, и горечь от несбывшегося… Но главное — есть надежда на лучшее, как и в каждой стихотворной строке Константина Ваншенкина.

В 1957 году, будучи автором нескольких поэтических книг, я вдруг испытал потребность написать что-нибудь и в прозе. Однако не решился сразу далеко отплывать от берега, и первая моя проза оказалась о стихах. Я написал большую (в один печатный лист) работу “Перечитывая Твардовского”, а подзаголовком к ней поставил: “Короткие заметки”. Статья состояла из, казалось бы, разрозненных, хронологически идущих не подряд наблюдений, размышлений, сопоставлений – и не только о поэте, объявленном в названии. То есть она была составлена из отдельных фрагментов, даже лоскутков, которым, однако, находиться вместе оказалось комфортнее, чем порознь. Я уже тогда смутно осознал, как много значит в этом деле ручная сборка.

Константин Ваншенкин — известный поэт, автор многих книг стихов, а также и прозы. Настоящая книга составлена из лирики разных лет, включая и новые стихотворения.

Книга прозы известного советского поэта Константина Ваншенкина рассказывает о военном поколении, шагнувшем из юности в войну, о сверстниках автора, о народном подвиге. Эта книга – о честных и чистых людях, об истинной дружбе, о подлинном героизме, о светлой первой любви.

Поэт Константин Ваншенкин хорошо знаком читателю. Как прозаик Ваншенкин еще мало известен. «Большие пожары» — его первое крупное прозаическое произведение. В этой книге, как всегда, автор пишет о том, что ему близко и дорого, о тех, с кем он шагал в солдатской шинели по поенным дорогам. Герои книги — бывшие парашютисты-десантники, работающие в тайге на тушении лесных пожаров. И хотя люди эти очень разные и у каждого из них своя судьба, свои воспоминания, свои мечты, свой духовный мир, их объединяет чувство ответственности перед будущим, чувство гражданского и товарищеского долга. Писатель как бы делится своими раздумьями о том, что каждое поколение советских людей прошло сквозь большие пожары и у каждого поколения достало мужества одолеть их.

Книга прозы известного советского поэта Константина Ваншенкина рассказывает о военном поколении, шагнувшем из юности в войну, о сверстниках автора, о народном подвиге. Эта книга – о честных и чистых людях, об истинной дружбе, о подлинном героизме, о светлой первой любви.

Популярные книги в жанре Философия

ВЕСТНИК

М Е Р Л И Н - К Л У Б А

№ 3

Информационно-аналитический центр "МЕРЛИН"

и МЕРЛИН-КЛУБ

МЕРЛИН-КЛУБ - это весь спектр внешних, общедоступных, презентативных форм деятельности Центра "МЕРЛИН". Клуб не имеет жесткой, формализованной структуры. Клуб - это возможность встреч и свободного общения специалистов самых разных школ и направлений, руководителей и представителей центров, клубов, издательств, а также частных лиц, так или иначе имеющих дело с пограничными областями ординарной (конвенциональной) реальности, с иррациональными сторонами индивидуальной или коллективной психологии.

Н.А. Бердяев

Евразийцы

[1]

Евразийцы выступили шумно и самоуверенно, с большими претензиями на оригинальность и на открытие новых материков. Недостатки обычные для молодых боевых направлений, - они не могут произрастать в скромности. Идеи евразийцев нужно оценивать не только по существу, сколько по симптоматическому их значению. Сами по себе идеи эти мало оригинальны (оригинальна только туранско-татарская концепция русской истории у кн. Н.С. Трубецкого), они являются воспроизведением мыслей старых славянофилов, Н. Данилевского (Н. Данилевского в особенности), некоторых мыслителей начала XX века, (так типичным евразийцем был В.Ф. Эрн). Но у евразийцев современных есть новая настроенность, есть молодой задор, есть не подавленность революцией, а пореволюционная бодрость, и им нельзя отказать в талантливости. Они улавливают какое-то широко распространенное настроение русской молодежи, пережившей войну и революцию, идеологически облагораживать "правые" инстинкты. Их идеология соответствует душевному укладу нового поколения, в котором стихийное национальное и религиозное чувство не связано с ложной культурой, с проблематикой духа. Евразийство есть прежде всего направление эмоциональное, а не интеллектуальное, и эмоциональность его является реакцией творческих национальных и религиозных инстинктов на происшедшую катастрофу. Такого рода душевная формация может обернуться русским фашизмом.

ТАТЬЯНА ГАЙДУКОВА

СОКРАТ и НИЦШЕ

(Из книги "Власть Толпы")

Трагическое сопереживание надвигающегося, невиданного прежде по широте и глубине охвата кризиса всей европейской культуры как надвигающееся торжество массовой буржуазной псевдокультуры - "культуры толпы", то есть разрушение тех традиций западной цивилизации, которые складывались на протяжении многих веков ("с корнем вырвать склонность к преданию и преемственности", - лейтмотив современной эпохи, замечает в связи с этим Ницше), - послужило основой глубокого размышления мыслителя в поиске выхода из этой кризисной ситуации, "в поисках будущего". Ибо этот кризис порождает нигилизм неверия в жизнь ("нигилизм стоит у порога") "как разочарование в жизни вообще".

А.И.Клизовский

ПРАВДА О МАССОНСТВЕ

Ответ на книгу В.Ф.Иванова - "Православный Мир и Масонство"

Книга А.И.Клизовского "Правда о массонстве", первое издание которой было осуществлено в 1934 году, приводит нас к истокам когда-то прогрессивного движения и дает ему исторически правдивую характеристику.

Надо признать, что большинство книг о массонстве, изданных до сих пор, страдает отсутствием именно этой исторической правды.

Лукьянов А.В. (БашГУ)

Д.Ж. Валеев как мыслитель России

Обращаясь к творчеству Д.Ж. Валеева, легко попадаешь под обаяние его мысли и личности. Это не так уж и плохо если, мысль богата содержанием, а личность противоречива и по-своему прекрасна.

Из всей совокупности проблем, которые ставил профессор Д.Ж. Валеев, мне особо импонируют те, что лучшее и полнее отвечают общему замыслу - показать его как одного из интереснейших умов в истории общественной мысли современной России, как гуманиста и человека, устремленного к правде и справедливости. Вполне осознавая, что исполнение такого замысла (даже в достаточно сжатом изложении) - задача весьма многотрудная, я рассчитываю прежде всего на снисходительность и понимание читателя, на его поддержку избранной мною темы.

Лукьянов Аркадий Викторович

Идея метакритики "чистой" любви

(ФИЛОСОФСКОЕ ВВЕДЕНИЕ В ПРОБЛЕМУ СООТНОШЕНИЯ

ДИАЛЕКТИКИ И МЕТАФИЗИКИ)

Рецензенты:

доктор философских наук, профессор П.В.Алексеев (Москва)

доктор философских наук, профессор В.С.Хазиев (Уфа)

доктор философских наук, профессор Д.М.Азаматов (Уфа)

В монографии выдвигается идея разграничения духовного (бытия-долженствования) и любящего "Я", что позволяет разработать концепцию творческого эроса, как космической потенции, свободно парящей между чистым стремлением быть (дух) и стремлением избегнуть абсолютной полноты бытия (любовь). На основе данного учения предложено новое понимание диалектики, как существенной части метафизики.

Пол Де Ман

ИМПЕРСОНАЛЬНОСТЬ В КРИТИКЕ МОРИСА БЛАНШО

Со времен окончания второй мировой войны французская литература была отмечена чередой быстро сменявшихся интеллектуальных поветрий, вживе сохранявших иллюзию плодовитости и продуктивности модернизма. Первой поднялась волна Сартра, Камю и в целом гуманистического экзистенциализма, незамедлительно отреагировавшего на вызов войны и уступившего затем эксперименту нового театра, в свой черед открывшего путь поискам нового романа и его эпигонам. Эти течения в той или иной мере были поверхностны и эфемерны. Следы, которые они оставят в истории французской литературы окажутся намного слабее, нежели это казалось в границах вынужденно ограниченной перспективы нашей современности. Однако не все значительные литературные фигуры того периода остаются в стороне от этих течений. Некоторые принимают в них участие, подпадая под известное их влияние. Но истинное качество их литературной карьеры может быть апробировано лишь той настоятельностью, с какой они ограждали наиболее сущностную часть самих себя, часть, остававшуюся нетронутой превратностями литературного труда, ориентированного на публичное признание ? загадочное и эзотерическое, каковыми только и может быть "публичность". Для одних, подобно Сартру, это самоутверждение приняло форму одержимой попытки овладения чувством внутренней ответственности в открытых отношениях полемики с меняющимися направлениями. Однако иные сознательно держались подальше от поверхности течения, несомые более глубокой и медленной волной, оставаясь близки той непрерывности, что связует сегодняшнее французское письмо с его прошлым. Если бы нам возможно было пронаблюдать этот период более тщательно, главными фигурами современной французской литературы оказались бы те имена, которые остаются в тени, отстраняясь потребы часа. И вряд ли кто достигнет в будущем того величия, какое суждено мало публикующемуся и трудному писателю Морису Бланшо.

«Статья Л. М. Лопатина о моей книге еще не кончена; но, как ни странным это может показаться с первого взгляда, именно это обстоятельство побуждает меня поторопиться напечатанием настоящей заметки. Я в высшей степени дорожу мнением моего уважаемого друга и потому желал бы, чтобы в дальнейших его статьях оно в самом деле относилось к мыслям, мною высказанным. Поэтому я вынужден обратить его внимание на их действительный смысл…»

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Двое джентльменов снимают дом на южном побережье Англии для летнего отдыха. Дом полностью их устраивает, но трагические события, случившиеся в нем двумя годами раньше, дают о себе знать серией необъяснимых явлений.

Я проснулся по будильнику и уселся на постели, растерянный после странного сна, пытаясь его подробно вспомнить и понять. Во сне у меня откуда-то взялось два попугая: один ярко-желтый с румяными щёчками, второй – не помню, какой, но это и не важно. Первого я оставил себе, а второго подарил абстрактному другу. Оставшийся попугай был совсем ручной и ласковый. Я помню, испытывал к нему нежность, гладил его и радовался, что он у меня есть. Да просто души в нем не чаял, а румяными щёчками любовался и любовался. Чувства эти были очень сильные и тёплые, в жизни я ничего такого к животным или людям не испытывал. Почти счастье – чувство по силе сравнимое с первыми днями любовного романа. Наверное, в детстве я мог бы испытать что-то подобное, будь у меня любимец. Но любимца у меня в детстве не было. Во сне я долго выбирал для попугая клетку и тщательно следил за его рационом. Я прошел в ванную и умылся над раковиной, еще храня это ощущение привязанности к несуществующему попугаю. Одновременно я смаковал это чувство и испытывал неловкость, что способен на него. Как бы холодный кафель и утренняя вода из-под крана были доказательством нелепости моих переживаний. На кухне я включил чайник, открыл форточку, и день начался. Шум улицы, сквозняк и далекий вой сигнализации переместили меня в понедельник. Зарядку по понедельникам я почти никогда не делаю, не стал делать и сейчас. В воскресенье я, как правило, беру выходной, провожу его бездарно и часто засыпаю поздно. Вместо того чтобы гулять, смотреть, читать, я просто думаю много закольцованных серых мыслей и жалею об упущенных или еще как будто не упущенных возможностях. А после просыпаюсь полуразобранным, не способным к физическим упражнениям, и только по дороге на работу или уже на в процессе догоняю свой обычный ритм. В этот раз я тоже уснул под утро. Нехотя позавтракал, оделся и перебрал сумку с инструментом. Сегодня меня ожидал небольшой заказ: одна дверь и полторы тысячи рублей, – это примерно четыре часа работы. Учитывая дорогу до заказа и обратно, я ожидал вернуться домой часов через шесть-семь. Если случаются большие заказы, я беру больше инструмента и пользуюсь тележкой. Сейчас же я собрал только одну сумку, закинул ее на плечо, убедился, что нормально выдерживаю такой вес, и вышел. По дороге на остановку, я почувствовал: в штанине что-то мешает. Вернее даже не мешает, а просто есть отклонение, ощутимое, но не особо существенное. Остановившись и прощупав ногу, я понял, что надел рабочие штаны вместе с трусами, застрявшими в штанине. То есть в субботу вернулся домой с работы, сразу разделся, закинул робу в шкаф, залез в душ, а трусы так и остались в штанине. Теперь одни трусы были на мне надеты, как полагается, а вторые застряли в штанине на ноге, чуть ниже колена. В общем, я решил, что легче добраться до адреса в таком состоянии, чем устраивать манипуляции извлечения лишних трусов посреди улицы. Плюнул и пошел дальше. В автобусе я решился помочь одной женщине вынести коляску, но немного смутился, когда она слишком энергично отблагодарила: – Большое спасибо, молодой человек. Спасибо! Случайные контакты с людьми по понедельникам у меня вызывают досаду. К тому же после этой помощи женщине, как мне показалось, некоторые пассажиры обратили на меня внимание. Я как физически ощутил каждого, кто, пусть праздно и ненадолго, выделил меня из небытия. Если уж привлекать внимание, то не в понедельник и не с субботними трусами, застрявшими в штанине. В общем, чтобы скрыться, я включил плеер и закрыл глаза. Меня приятно покачивало на задней площадке, и я задремал под музыку. Пока не случился еще один необязательный контакт. У меня спросили: – Вы выходите на следующей? Я открыл глаза и мотнул головой, подразумевая «нет». Но это была непонятливая тётушка, она не поняла моего жеста, взяла меня за плечо и спросила ещё раз громче: – Вы выходите на следующей?! Я на миг вытащил наушник, чтобы она поняла, что добралась до меня, и ответил в той же громкости: – НЕТ! Я еще отодвинул сумку, которая и так почти не загораживала проход. По времени уже миновал час пик, и тётушка вполне могла обойтись без этого вторжения на мою территорию. Я доехал две оставшиеся остановки и спустился в метро. Мне казалось, раз я пользуюсь проездным билетом, а не жетонами, – это должно сделать меня менее интересным человеком для милиции. Да и раньше меня никогда не останавливали на каких-либо станциях кроме Площади Восстания, – и то лишь в дни отдыха. Худого и бледного, меня принимали за наркомана или барыгу на модном маршруте «Петербург-Москва», когда я надевал выходную одежду. Но сегодня меня впервые остановили спешащего, настроенного как исправная шестеренка мегаполиса, существующего в режиме «Работяга». К тому же на Проспекте Ветеранов. Я вынул наушник и спросил: – В чем дело? Смуглый и каменный мент ответил: – Ваши документы. Я ответил: – Можно сначала ваши? Он явно неприятно удивился, но достал корочки. Я даже не успел разглядеть его имя и фамилию, но решил сильно не ругаться. Всё время забываю распечатать указания, как вести себя с милицией в подобных ситуациях и список того, что им можно, а чего нельзя. Инструкцию такого рода лучше всегда иметь при себе. Я прощупал карманы и понял, что забыл паспорт. – А-а, – сказал я, – у меня нет с собой документов. – Пройдемте, – сказал мент. – Ну куда еще? – сказал я брезгливо. Он провел меня в сторону, отворил дверь, мы прошли мимо обезьянника и остановились в коридоре. Обезьянник был занят – там шли другие обыски и разборки. Да и тут в коридоре пришлось потесниться: пропустить здоровяка мента и двух узбеков – его жертв. Я вдруг вспомнил, что в Москве вчера или позавчера взорвали поезд метро. Значит теперь и в Петербурге поставили по десять лишних единиц в форме на каждую станцию, чтобы усиленно обыскивать узбеков и работяг. Конечно. – Что в сумке? – спросил у меня мент. Я открыл и показал: – Инструмент. Он скучающе заглянул, что-то тронул. Рыться подробно, видимо, ему не захотелось. – Патроны есть? – зачем-то спросил он. – Какие ещё патроны? – Какие? Боевые. Доставайте все из карманов. Я вытащил проездной, телефон, плеер, ключи, носовой платок, блокнот, несколько мятых купюр. Мент прощупал мою куртку и карманы штанов. Я вспомнил про трусы в штанине, и подумал, что мне не хотелось бы рассказывать здесь всю эту историю. Но он, обыскивая, спустился только до колен – и ничего не нащупал. Он сказал: – Идите. Мент держался до последнего строго и холодно, и даже не перешел на «ты». Я ожидал, что всё будет гораздо хуже. Меня могли оставить «до выяснения личности», или как там они это называют. Тогда бы пришлось просить кого-то из знакомых ехать за моим паспортом. Я даже не знаю, кого можно было бы попросить. В Петербурге у меня нет близких друзей, как почти и во всех городах. Но, видимо, им сегодня было некогда – нужно было увеличить количество обыскиваемых, пусть даже ценой снижения ущерба каждому в отдельности. Как бы Машина – мясорубка, в которую автоматически попадает человек, рожденный в Обществе – сегодня сменила тактику и, вместо четких уколов, рассеивала зло из пульвелизатора. И на меня попала лишь капля. В такой день, еще не приступив к работе, чувствуешь усталость. Я доехал до станции Черная речка, вышел на улицу, перешел дорогу, прошел два двора, сверился по блокнотику – проверил записанный адрес – и вот уже всем позвоночником ощущал тяжесть сумки. Хозяин оказался полуинтеллигентного вида мужчиной в джинсах и старой бежевой рубашке. Давно уже не молодой. Он поздоровался и пропустил меня в прихожую. – Какую дверь меняем? – спросил я, снимая куртку. – Эта. В мою комнату, – он мотнул головой на комнату, взял мою куртку и вместил её среди другой верхней одежды на один из крючков. В квартире сильно пахло собакой. – Где сама дверь? – спросил я. Мы прошли в его комнату. Большая старая псина дружелюбно уткнулась мордой мне в пах. – Пожалуйста, уберите собаку, – сказал я. Собака не выглядела опасной, но я немного испугался. Она была слишком крупной и вонючей, хотя и, похоже, вовсе не злой. Хозяин немного разочарованно, как мне показалось, сказал: – Юджин, пойдем отсюда. И закрыл собаку в соседней комнате, откуда она тут же принялась поскуливать. – Общаться хочет, – пояснил он. Я достал нож и распаковал дверь – вскрыл полиэтилен, снял пенопласт с краев, вытащил полотно на середину комнаты. Оглядел: с дверью, как почти всегда, всё было в порядке, царапин и вмятин не было. Хотя сегодня мне даже хотелось, чтобы дверь оказалась бракованной. Тогда бы я позвонил на фирму и скорее всего сразу бы поехал домой, пусть и не заработав ничего. Они бы заменили дверь только через несколько дней. Я пересчитал стойки для коробки, доборы, наличники, два бруска, замок, – всё в необходимом количестве. Ничего не попишешь и никуда не убежишь: мне оставалось только начинать работу. – Всё на месте, – сказал я, – мне понадобится только веник, совок и любой пакет для мусора. Через несколько секунд хозяин принес всё это с кухни. Теперь мы стояли и смотрели друг на друга. Он догадался, что я не хочу, чтобы за мной наблюдали. Это была удача. Он пожал плечами и сказал: – Я буду в соседней комнате, если что. И удалился к собаке. Она теперь не скулила, получив порцию общения. Я быстренько прошелся ножиком вокруг старой коробки – обои приклеены к наличникам, и можно оторвать большой кусок, если предварительно не прорезать периметр; затем взял старую стамеску и молоток и выдрал наличники один за другим. Тут же я выносил их на лестничную площадку. Через минуту снял и вынес туда же старую дверь. Развернул удлинитель, подключил лобзик и распилил посередине вертикальную стойку. С помощью монтажки выломал всё то, что осталось от коробки, и, доска за доской, вынес из квартиры. Я стоял на площадке и стучал молотком по вытащенным доскам. Я старался на всех кусках, на всех досках и обломках, загнуть каждый опасно торчащий гвоздь, чтобы о них нельзя было пораниться. Выносить производственный мусор на помойку не входит в мои обязанности, но мне как-то не по себе даже от мысли, что в подъезде будут лежать или стоять, прислоненные к стене, доски с торчащими во все стороны гвоздями. Времени прошло совсем немного, минута или полторы, я уже разбирался с последним обломком. Вдруг с лестницы – откуда-то сверху – спустилась и встала рядом высокая пожилая дама. Из-за ее появления в воздухе, как будто напряженно загудело. Я посмотрел на нее и снова ударил молотком по гвоздю – звук металлически выскочил в подъезд и плавно заглох. Вроде у меня тут было готово – я положил обломок. Вдруг пожилая дама ударила меня сумкой. – Не так, чтобы сильно, но как-то требовательно. Требовала внимания к себе. Сумасшедшая, – понял я. И сказал резко: – Не трогайте меня! И пошел дальше заниматься своей работой. Дама зашла за мной в квартиру и завыла в прихожей. Пока я сметал мусор, оставшийся после разбора проема, Дама сигнализировала: – Уберите это! Почему вы оставляете мусор! Неужели я должна убирать за вами? Я поставил дверь горизонтально, или, как говорится, «раком», и отметил карандашом точки двадцать сантиметров от верха и низа. Хозяин в это время говорил даме: – Выйдите сейчас же отсюда и больше сюда не приходите! – Сейчас же уберите этот мусор! И что вы стучите? Я больной человек, не собираюсь дышать вашей пылью! – отвечала дама. Я взял петлю и обвел ее по контуру карандашом в двух отмеченных позициях. Теперь взял новую стамеску, молоток и принялся простукивать периметр будущих углублений для петель. Потом нужно аккуратно выдолбить на несколько миллиметров – маленькую ровненькую могилку в двери, в которую ляжет петля. Петли вкрутить в дверь, И такие же углубления под них сделать на стойке. Хозяин вытолкал даму, но она еще голосила: – Сейчас же позвоню управдому, слышите меня. Сейчас же, вы у меня давно на особом счету! Хозяин закрыл входную дверь и сказал мне: – Извините. Она не в себе. Хотя сама на две недели ставила ванну на площадку, и ничего. Я ответил: – Да, обычно таким людям и надо больше всех. И тут же принялся работать, чтобы пауза не затянулась. Хозяин опять ушел по мелким делам, а я открыл форточку, и дело пошло быстро. Вкрутил петли, собрал коробку – теперь нужно было ее выставить по уровню. Я продолбил стену перфоратором, закрепился на саморезы, выровнял петлевую стойку – на которую подвешивается дверь – по отвесу, и пришло, собственно, время подвесить. Ножовкой отпилил от бруска несколько кусочков, чтобы делать чопики. Тут конечно гораздо удобнее работать пилой-торцовкой – но ради одной двери я её не понесу. Поэтому пилил брусочек по-дедовски. Ладно, я подставил чопик под дверь, чтобы она держалась на нужном уровне, аккуратно открыл петлю, прикрученную к двери, и вставил часть «бабочки» в отверстие в стойке. Дрель уже под рукой – и вкрутил несколько саморезов. Также и с нижней петлёй. Дверь удалось подвесить нормально – она держалась в любой позиции, не закрывалась и не открывалась – значит стояла в отвесе. Теперь я занялся второй стороной коробки. Закрыл дверь, прикинул зазор, который нужно оставить между дверью и коробкой, прикинул насколько вкручивать вторую стойку, проверил, чтобы дверь правильно закрывалась по всей высоте и не играла на петлях. Выставить дверь и коробку – всегда самое сложное. Сначала у меня уходило на это по два-три часа. Сейчас, если везет, я делаю это за двадцать минут. Мне, можно сказать повезло. И скоро я уже тряс баллон с монтажной пеной. Это один из самых приятных моментов. Открываешь пистолет, нажимаешь курок, и монтажная пена заполняет щели между стеной и коробкой, она выходит, нежно шипя, и в то же время в этом звуке слышится сила и мощь странного вещества. Проем был запенен, половина работы сделаны. Мне хотелось пить, и я решился обратиться к хозяину. Постучал к нему в соседнюю комнату: – Я установил дверь. Нужно подождать, пока пена встанет, хотя бы полчаса. Он кивал. – Ну и, может, нальете пока мне чашку чая? Он закивал энергичней и побежал на кухню: – Да. Есть чай и есть кофе. – Пожалуйста, зеленого чая, если есть, – попросил я. В ванной я помыл руки, черт, я ведь так и не вытащил трусы из штанины, ладно, потом, и прошел в кухню. Хозяин поставил чайник и стоял, глядя то на меня, то в угол, то в окно, пока не догадался сказать: – А вы садитесь. Может вам печенья или разогреть поесть? – Да мне просто чая, не надо ничего больше. Осталось немного. Я сел на стул. Немножко разглядывал свои руки, ожидая пока вода закипит. Нужно отдохнуть дней пять-шесть, чтобы руки снова стали гладкие, чтобы зажили все мелкие ссадины, рабочие ранки и сухость кожи. Я потер руки друг от друга, и вспомнил, что обещал себе в этом году побывать на море. Я обвел комнату взглядом, посмотри вокруг, как тебе всё это надоело, хватит работать, возьми отпуск, у тебя не осталось долгов, езжай куда-нибудь и попробуй жить настоящим, а не прошлым или будущим. На холодильнике я увидел клетку с попугаями. Два маленьких попугая, они оказывается почирикивали, просто я не обращал внимания. Только сейчас как будто включили звук. – О. Попугаи, – сказал я вслух. – Да, – оживился хозяин, – правда, они совсем старые. Особенно голубенький. Я даже встал, чтобы разглядеть их подробнее. – А кто они? Кореллы? – спросил я наугад. – Нет, что вы. Обычные волнистые. Просто откормленные. Чего-то я обрадовался. Конечно эти попугаи не были похожи на того из моего сна. Местный желтый был вообще весь облезлый, перья только на голове и крыльях, а туловище голое, как у ощипанной курицы. Мой рядом с ними выглядел бы настоящим королём. Хозяин вложил пакетик в чашку и залил кипятком. Я даже не удержался сказать ему: – Просто мне как раз сегодня попугай приснился. Очень ручной. А теперь я здесь их увидел, впервые за очень долгое время. – Да, такое бывает. Видишь во сне, и вот оно уже наяву. Хозяин подумал, что бы ему еще сказать и сказал: – Я бы отдал вам одного из этих, но они уже старые. Боюсь, такой стресс, поменять хозяина, и всё. И конец. Это было неожиданно как-то. Не ждал и не желал такого сближения. – Да нет-нет. Что вы, – сказал я. – Я так сразу не решусь, это почти как женитьба или ребёнок для меня. Он вежливо засмеялся. Когда я допил чай, встал и сказал. – Ладно, я теперь продолжу. Нужно было распилить доборы и начать их прикручивать, а дверь как раз уже вот-вот встанет. Я отрезал доборы по длине, чтобы они подходили к коробке, потом отмерил линейкой, насколько стена шире коробки, и расчертил доборы. Теперь каждый по очереди клал на стул и долго пилил лобзиком вдоль, отпиливая лишние полтора сантиметра. Доборы были почти готовы. Только сначала осталось в каждом просверлить отверстие – если их прикручивать сразу на саморезы – ламинат, а доборы были ламинатные, треснет. Я сменил в дрели биту на сверло, просверлил по нескольку дырок в каждом доборе, обратно вставил биту и прикрутил доборы к коробке. Теперь коробка стояла со стеной, что называется, «заподлицо». Можно было прибивать наличники, а можно было врезать ручку. Я сперва решил заняться ручкой. Разметил карандашом, вставил в дрель перо и просверлил одно отверстие. Поставил фрезу и сделал еще одно отверстие, больше, прорезав дверь насквозь и частично захватив первое отверстие. Вставил тело замка в маленькое отверстие, а ручками закрыл с боков – защелкой вовнутрь. Закрутил несколько саморезов и винтиков, подергал, открывая, закрывая, – готово. Просверлил углубление в стойке – дырка, куда будет выдвигаться замочек – и прикрутил ответную планку (её пришлось несколько раз перекручивать, чтобы замок закрывался и открывался чётко, и дверь при этом не ходила ходуном). Три минуты передохнул, посмотрел, сколько время – я успевал чуть быстрее, чем планировал – и достал наличники. Приставил наличник к двери, сделал метку. Достал стусло и распилил наличник ножовкой под сорок пять градусов. Тут бы мне тоже сильно ускорила работу пила-торцовка. Но одна дверь, это всего лишь несколько распилов. Теперь прибил наличник на финишные гвозди, распилил следующий напополам – две верхние части делаются из одного стандартного наличника – сразу по стуслу – по углу в сорок пять градусов, но в противоположную сторону прошлому распилу. Приставил отпиленный кусок к уже прибитому наличнику и сделал еще одну отметку – где будет соединение со следующим наличником. И так далее. Через стусло углы получались не идеальными, и тогда я подтачивал напильником. Когда всё было готово, выглядело хорошо. Я постучал хозяину и сказал: – Принимайте работу. Он даже не стал разглядывать дверь, а заговорил: – Да-да, сколько я вам должен? Полторы? Сейчас. – И акты дайте. У вас должно быть два акта. Один вам, один на фирму. Работа была закончена. Я заполнил бумаги, хозяин расписал на обоих экземплярах. Один я свернул и положил в карман куртки. В метро увидел красивую девушку. Я не мог оторвать взгляда, но и не мог позволить себе разглядывать её. Я опять стал думать, что мне нужно сменить работу. Вот если бы я был даже каким-нибудь продавцом одежды или мелким менеджером в крупной компании, пусть бы я получал в два раза меньше и ежедневно становился жертвой или свидетелем проявлений корпоративного фашизма, мне бы пришлось снимать комнату, а не квартиру; зато я мог бы одеваться нормально в любой день, и мне бы никогда не приходилось ехать в метро с огромной тяжелой сумкой. И стоя в робе, я мог смотреть на эту девушку только так, чтобы она не замечала моего внимания. А будь я даже чертов менеджер – ведь я достаточно молод и симпатичен, мне еще далеко до тридцати – мог подойти к ней и попробовать познакомиться. А что бы я сказал сейчас? «Простите, я работаю установщиком дверей. В выходные я выгляжу, как обычный молодой модник, но, к сожалению, мы встретились не в мой выходной… Так что давайте встретимся в воскресенье?» Так? Тошнотворно. Я уткнулся в газету, которую читал человек рядом. Это были анекдоты. Я даже и забыл, что существует такой жанр. Я прочел несколько из-за плеча украдкой, не испытав никаких эмоций. Газета явно была новая, но анекдоты эти я знал еще в отрочестве. Один из них, точно помню, прочел в сборнике анекдотов, который со скуки отрыл на даче у деда с бабушкой. Прошло пятнадцать лет, а его в очередной раз публикуют в какой-то там газете. В анекдоте два мужчины встретились в раю. Первый спрашивает: как ты умер? Я, говорит второй, был у любовницы. Звонок в дверь – муж – она ему ведро помойное в руки, а я пока свалил домой; – а дома мне жена ведро в руки… я злой, забегаю в квартиру, смотрю в спальной, под кроватью, в шкафу, под шкафом, на балконе, в ванной, зашел в кухню – и там никого – я и умер от смеха. А первый отвечает, эх, ты, заглянул бы в холодильник – оба бы живы остались. Наверное, кому-то правда нравится читать такие маленькие истории смешные или не смешные. Я поднял взгляд, чтобы ещё один раз поймать красивую девушку, как воздуха глотнуть. Но ее уже не было в вагоне. Только что вышла. Жаль, нужно было смотреть, какая разница, если мне хотелось на нее смотреть, нужно было смотреть. Последний раз мне так понравилась одна девушка – дочь клиентов. Я тогда делал в квартире шесть дверей. Можно было успеть за два дня, но я так сильно никогда не тороплюсь, поэтому отработал три полных дня в спокойном темпе. Хозяева меня кормили, даже в последний раз совпало, что я обедал вместе с ними и их дочерью. Я в те дни, по дороге на работу, читал одну хорошую, на мой взгляд, книгу. И отобедав, как раз решил почитать, пока пища уляжется, к тому же оставалось совсем немного. И вот, быстро дочитал, книга меня чуть удивила и сильно порадовала. Я решил оставить роман как приманку. Положил на кухонный стул, задвинул и пошел доделывать работу. Я вообразил, что именно дочь хозяев найдет книгу, она вообще вроде поглядывала на меня с любопытством. Я думал, она скажет: – Эту книгу ведь оставил установщик. Нужно ему вернуть! Заполняя акт, я вписал свой номер телефона, хотя никогда его не оставляю. Обычно со всеми вопросами и жалобами звонят на фирму. И сказал: – Гарантия год. Если с дверьми что-то случиться, можете звонить мне напрямую. Не знаю, что сталось с книгой. Звонка не случилось. Я решил выйти на станции Ленинский проспект. Второй раз попадаться ментам не хотелось – раз уж на ветеранов такое их логово. А насчет Ленинского, отчего-то решил, что там их будет меньше. Народу было совсем немного – сегодня управился до вечернего часа пик – я пошел к выходу. Один белобрысый мент стоял как раз возле будки – оглядывая и входящих и выходящих. Он стоял ко мне скорее спиной, и я уже думал, что он плевать на меня хотел, как он вдруг вытащил назад металлоискатель и рванул на меня, типа хочет отбить сложный мяч в большом теннисе. – Что такое? – спросил я. – Ваши документы, – сказал белобрысый мент как-то радостно. Я решил, что радовался он, как провернул такую шутку – я думал, что ухожу, мяч улетает за поле, а он делает умелое движение ракеткой, – и я в тюрьме. – Я не взял сегодня паспорт, – сказал я, выделяя каждое слово. Он весело мотнул головой в сторону соответствующей двери. – Подождите, – сказал я, – подчеркивая усталость и досаду, – меня уже обыскивали сегодня на Ветеранов. Я еду с работы. У меня только инструмент. – Кто обыскивал? – спросил он. – Такой смуглый, черноволосый, м… – я чуть не сказал «мент» или даже «мусор», возможно, это было бы тактической ошибкой. Никогда не думал, как они называют друг друга сами. Он остановился. Я чуть расстегнул замок сумки: – Вот, там инструмент. Я – с работы еду. Мы смотрели друг на друга с белобрысым ментом. Мы разговаривали глазами, и я выкидывал в полотно беззвучной реальности сверхскоростной монолог. «Знаешь, почему я не взял документы сегодня? Ты еще молодой, и хоть ты мент, но тебе нужно это понять. Знаешь, почему я так и не вытащил эти субботние трусы из штанины? Думаешь, мне это сложно? И если тебе не дано понять, я все равно скажу, почему. Потому что я работаю, месяц за месяцем я работаю и вроде бы что-то зарабатываю, раздаю старые долги, живу какое-то время в Санкт-Петербурге. Но я даже не вижу этого города. Я вижу метро, тебя, вижу путь на работу и с работы, душ и завтрак. Романы, которые со мной случились, как будто мне приснились. Друзья, с которыми я раньше жаждал быть вместе, тоже стали воспоминаниями о далеком сне. Я слишком одинок, и сегодня понедельник. А это еще пять рабочих дней на неделе, точно таких же дурацких дней. Конечно, все квартиры разные и все люди разные и все заказы разные. Но вся их разность только доказывает, какие они все одинаковые, и я одинок. И хочу путешествовать, да я хочу путешествий, но не из города в город, чтобы работать, а из страны в страну, чтобы отдыхать. Да что я тебе объясняю? Давай, забери меня, закрой в тюрьму, что это такое, я – подозрительный тип, сто процентов преступник, с субботними трусами в штанине и без паспорта, наверняка полная сумка взрывчатки. Зачем-то сочинил, что я иду с работы и несу инструмент, а на деле просто хочу взорвать наше, близкое к идеальному, общество. Мне место за решеткой или в гробу!» – Ладно, иди, – сказал белобрысый мент. Я моргнул и как-то неуверенно стал разворачиваться. – Иди давай, – повторил он властно и благостно. Вообще-то он был младше меня и вот обратился на «ты», это фамильярное похлопывание, эта излишняя близость. Но может, он уловил хотя бы часть моего внутреннего монолога, и тогда у нас с ним наступило полное «ты», взаимопонимание и дружба. И сейчас он скинет свою идиотскую фуражку, запульнёт вдаль металлодетектор и в эту же секунду начнет жить. Я вышел из метро на остановку. Сегодня понедельник. Сколько дней нужно мне, чтобы попробовать начать жить? Пока я думал об этом и пока прикидывал, что хочу на ужин, подъехал мой автобус.

Декабрь прошлого года. Примерно те числа, когда Митек должна вернуться с сессии и дать ответ на мое предложение, о котором, впрочем, оба мы благополучно позабыли. Елки в моем доме нет и не будет. Мать воткнет пару пихтовых лап в вазу… Одна моя знакомая любила ставить елку, опоясывала ее гирляндой, весила игрушки, упиваясь предвкушением памятной из детства сказки. Собирала всех друзей – тайное общество – под елкой, возле кучки больших и маленьких серебристых коробочек с подарками, а потом страдала от разочарования – сказки не было. И люди сидевшие рядом, сказки подарить почему-то уже не могли. Они медленно рвали фольгу упаковок. Я отпускал глупые шутки и мечтал пойти к столу со жратвой и бухлом. Другой говорил, что презирает официальные праздники, что может устроить праздник в любой момент, что такой праздник будет более личным и счастливым… Однако ни разу такого праздника не устроил… Третья просто скромно улыбалась – она сэкономила на подарках, никому ничего не подарила и теперь страдала от чувства вины. А четвертая… той давно уж не было. И сказки все не было и не было, хвойный запах улетучивался, коричнивели иголки и осыпались, раздражали, впиваясь в носки. И вот – декабрь прошлого года. В гостях у меня Иришка. Она вполне мила. С подобными чистыми простыми лицами, на которых мирское не так явно оставляет росчерки раннего старения и страстей, с мягким взглядом, с горбинкой на носу – поют в клиросе. Она обычным образом беззвучно бродит по квартире, сует нос в каждый закуток, как кошка, попавшая в незнакомую обстановку. Трогает покрытые пылью листочки старого лимонного деревца ни разу не давшего плодов – листочки мятые, похожи на бумажные из венка. Ведет пальчиком по телевизору. Доходит очередь до серванта с книгами. Перебирает корешки "Анжелик" и "Консуэл", закупленных мамой, когда еще не было бразильских сериалов и многотомных трудов Елены Рерих и Блаватской. Я спешу оправдаться: – Это все мать… Но Иришке не нужны мои оправдания, она не видит ничего предосудительного в наличие подобной литературы. Зато вижу я. И рисуюсь. Подхожу, беру Сартра, потом Камю. Листаю перед ней: "Чума", "Посторонний". – Вот что нужно читать. Но Иришка не знает таких имен. Не может оценить мой интеллектуальный выбор, которым я хвастаюсь, я даже не смешон в ее глазах, как смешон в своих по прошествии времени. Потом мы ужинаем. Днем у меня случилось празднество – дедов день рождения, и я решаю, что не плохо бы по этому случаю поправиться – благо, в холодильнике припасена бутылка. Иришка не пьет и не курит, я же сижу и демонстрирую все свои "вредные привычки в разумных пределах". По большому cчету молчим, иногда я изрекаю какой-нибудь гнусный тост за духовное единение или процветание сибирской культуры. И трахаемся на диване. Диван видал виды – между его половинами большая щель, мое колено постоянно в нее погружается. Трахаемся молча, почти беззвучно, и по окончании я не знаю, было ей приятно или это очередная Иришкина жертва. Чувствую себя отвалившейся от ее тела черно-бурой пиявкой. Она лежит навзничь, не шелохнется, глаза ее в темноте открыты, и вроде блестит слеза. Я нежно жму ее к себе и шепчу: – О чем задумалась, а? О прежнем своем деревенском любовнике? – Давно уже не думаю… Ты ведь стал моим лекарством от него… Будет ей лекарство и от меня. Иришка будет все также грустна, перекрасит волосы и напишет: привлекательная, к примеру, шатенка, 24 года и т.д. Я думаю об этом и засыпаю. Иришка теплая, инертно нежная, я растворяюсь в ней. Утром мы снова трахаемся. Она сверху. Раздается звонок. Через закрытую дверь в комнату доносится разговор. – Ох, доченька, беда у нас, – голос моей бабки. – Что такое, что случилось? – Беда настоящая, с дедом-то. – Серьезно так? – Умер дед наш. Нету больше. – Как. Ой-ой… – моя мать переходит на всхлипы. Иришка перестает двигаться, насторожилась, но я по-прежнему в ней. – Вчера, уже где-то в два ночи, стучат в дверь. Я пока доковыляла… Из милиции, говорят, откройте. А я говорю, не открою, я старая больная женщина, поздно уже. Он тогда спрашивает, а Виктор Григорьевич здесь живет? Да, здесь, а в чем дело? Его машина сбила, нужно в морг на опознание. Материны всхлипы усиливаются. – Я говорю, вы извините, у меня нога не ходит, а уже два ночи, приезжайте утром, я сыну позвоню, чтоб съездил. А сама думаю, кто его знает, что за милиция, глазка нет, корочки посмотреть, вдруг это тот шофер, деда сбивший. Откроешь ему, а он тебя тут же и пристукнет. Дед ведь с паспортом был, а там и адрес и все. – Ну правильно, правильно,- швыркает носом мать. Иришка прильнула ко мне, гладит по голове, но при этом я так глубоко, упершись в преддверие матки. – Так может это и не он? – Да он. Он. Сегодня утром милиция приезжала, паспорт отдали. Гена в морг ездил…Все. Нету больше деда… Мать стучит в комнату, там у них за дверью уже горе, смерть, а у меня теплая, нежная Иришка, немного душный после ночи, нагретый воздух. – Андрей, слышишь? Дед умер, вышел бы хоть. Выходить не хочется, вот она – теплая, нежная, гладит, и никакой смерти здесь нет. – Слышишь, бездушный ты что ли? – Слышу… – и бормочу Иришке, – надо же. Вчера у него день рождения был… Родственники пришли, подарки дарили на долгую память, долгих лет жизни, здоровья желали. Мы с ним литру за здоровье выпили… Котлеты жареные были. Иришка гладит меня пуще прежнего, льнет плотнее, от чего бездвижное соединение наше становится все напряженней. А когда за дверью расходятся, я начинаю движения и довожу прерванное до конца, а потом прячу лицо в ее волосах и спрашиваю: "Почему ты меня не остановила?" Она долго молчит, а потом: "Думала, что это тебя утешит". Женская любовь… Нервно хихикнув, отворачиваюсь к стене и зажмуриваю глаза. И близятся во тьме шаги, и в дверь вскоре снова постучат.

Ниатриат пентазепама идет на пользу. Больным разрешают гулять во внутреннем дворике черкизовской богадельни. Между баками с пищевыми отходами и кучей кирпичей растет американский клен. Больные – Виктор, Гуревич и Леша – любят сидеть под кленом. В пятницу поварихе, как всегда, не хватает места для новых баков с отходами. Она просит сторожа срубить клен. Сторож не может сделать это без указания начальника богадельни. А начальник будет только в понедельник. Плюс, у сторожа свой резон – на дереве закреплена веревка, на которой сушится его одежда. Больные узнают о планах поварихи, беспокоятся. Тень дерева – единственное спасение от палящего солнца во внутреннем дворике черкизовской богадельни. Виктор предлагает бороться. Гуревич и Леша поддерживают. Гуревич высказывает дельную мысль: "Как городские службы защищают деревья от грызунов и насекомых, покрывая нижнюю часть ствола белой краской, так и мы – выстроим защитную стену вокруг нашего клена – и спасем его от поварихи и сторожа". Решают закончить к понедельнику. Начальник увидит и сжалится. В субботу утром подтаскивают кирпич, выкладывают основание. Санитары не вмешиваются, справедливо полагая, что от тяжелой работы больные ночью будут спать крепко. К концу дня стена вокруг клена толщиной в полкирпича поднимается на высоту в полчеловеческого роста и заметно кренится. Ночью больные ссорятся. Всех волнует кривизна стены. Больным дают ниатриат пентазепама. В воскресенье, после процедур, продолжают строительство. Кривизна стены не позволяет выйти на расчетную высоту в полтора человеческого роста. Расчетная высота, которую сторож не сможет одолеть без вспомогательных средств, и которая могла бы удивить и разжалобить начальника. Верхняя часть стены рушится. Переделывать времени нет. Уже завтра придет начальник. Больные нервничают, спорят и бегают. Виктор забирается на дерево, срывает веревку. Одежда сторожа падает на землю. Леша громко обзывает повариху грызуном, а сторожа насекомым. Гуревич кидается на санитаров, получает сильную дозу ниатриат пентазепама и теряет сознание. Виктор быстро делает петлю, надевает на шею и прыгает с дерева. Веревка под тяжестью его тела натягивается параллельно стене. Перед уколом Леша понимает, как теперь строить.