Исповедь графомана

Обычный графоман решает обмануть судьбу – переписывать тысячи страниц пушкинских сочинений, чтобы в каккой-то момент, разогнавшись – написать что-то своё.И у него получается…почти, потому что у всего есть своя цена.

Отрывок из произведения:

«Меня зовут Александр Сергеевич. Фамилия… Впрочем, фамилия значения не имеет. Она ничего не объяснит в моей истории, в то время как имя и отчество имеют к делу непосредственное отношение. Я писал стихи, писал много, упорно, хотел стать поэтом. В конце концов несколько моих стишков тиснули в одном тоненьком журнальчике. С трепетом ожидал я откликов. Первый же знакомый, которого я встретил на улице, по поводу моих стихов сострил: «Александр Сергеевич, но не Пушкин». А кто из поэтов может сказать про себя, что он Пушкин?.. Однако мысль, что именно я – не Пушкин, почему-то повергла меня в глубокое уныние. Придя домой, я сел за письменный стол, положил перед собой чистый лист белой бумаги. «Пушкин, Пушкин,- бубнил я про себя,- вот сейчас возьму перо, разгоню его как следует в воздухе и всем назло – хоп! – чиркну что-нибудь пушкинское». Я взглянул в окно, сделал для себя вид, что слегка задумался, и небрежно, однако стараясь при этом подражать пушкинскому почерку, написал: «Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты».

Другие книги автора Виктор Иосифович Славкин

В сборник драматурга Виктора Славкина вошли пьесы «Плохая квартира», «Мороз» и «Картина». Они охарактеризованы автором как «одноактные комедии». Небольшие изящные произведения объединены темой абсурдности одиночества и отчуждённости от мира. В «Плохой квартире» Славкин вдохновляется классиками драматургии абсурда, соединяя абсурд с житейской, даже немного сентиментальной историей. Герой «Картины», художник, мучительно пытается решить, хочет он быть Творцом или нет, а для героя «Мороза», «специалиста по всему на свете» вся жизнь проходит незаметно за абсурдными телефонными консультациями.

«Взрослая дочь молодого человека» — первый сборник пьес драматурга Виктора Славкина. Его одноактные пьесы, написанные в шестидесятые — семидесятые годы, несут на себе печать увлечения автора театром абсурда, гротеска, яркой метафоры. Здесь мы узиаем Виктора Славкина — автора многочисленных юмористических рассказов. В пьесах «Взрослая дочь молодого человека» и «Серсо», с блеском поставленных известным режиссером А. Васильевым, а также в пьесе «Попугай жако» бывшие молодые люди мучительно пытаются найти опору во времени, ищут контакт с современной жизнью.

В начальной ремарке «Стрижки» драматург подчеркивает, что особой разницы нет, будет ли главный герой по ходу действия стричь одного клиента, или же разные люди будут сменять друг друга в его кресле. Все это неважно, потому что парикмахер достиг той критической фазы, когда ему просто необходимо выговориться, чтобы озвучить прежде всего для самого себя давно назревшие мысли: «Я, знаете, до сорока лет страдал от своего характера, от того, что он не такой, как хотелось бы… До сорока лет я боролся со своим характером, думал – переломлю себя, и жизнь пойдет другая. А в 40 лет понял, что никакой другой жизни не будет. Что есть – то есть. И как только я до этого дошел, я перестал бороться со своим характером, а стал любоваться. Характером своим, жизнью… „Смотри ты, – думаю, – от меня ушла женщина, а я ничего“. Я даже сам себя заинтересовал». В психологическую рефлексию героя вклинивается и его самоирония, и тяга к подтруниванию над окружающими (безмолвными клиентами).

Во многих пьесах Славкина, вдохновленного классиками драматургии абсурда, абсурд соединяется с бытовой человеческой историей, даже с сентиментальностью. В «Плохой квартире» абсурд в том, что семья живет по соседству с тиром, жильцы даже знают, когда и куда стреляют. Но они смирились и приноровились к этому. Потому что попали они туда из-за жилищного кризиса, другой квартиры нет. Вот и живут они, не зная покоя в советской действительности, в самых смешных ее проявлениях.

В этой пьесе Славкин исследует личность художника, пытается понять, что ею движет, чего ей хочется. Однажды художник-самоучка, не хватающий звезд с неба, написал картину, ее приобрела директор гостиницы и повесила в номере. И теперь художник всю жизнь приходит в этот номер и беседует с каждым поселившимся в нем человеком о своей картине.

Журнал «Юность» 1989 год. Рубрика «Зеленый портфель»

До резкой смены эпох оставалось еще без малого 10 лет, но в застойном воздухе 80‑х драматурги позднесоветского периода уже улавливали меняющиеся настроения, пытаясь выразить свое поколение. Пьеса Виктора Славкина «Серсо» по праву стала легендарным текстом уходящей эпохи, увековечив «внутренних эмигрантов» советского периода, потомков чеховских недотеп, разочарованных в себе и в стране людей, смиренно живущих в то время, когда им выпало жить.

«Серсо» имеет и другое название, ставшее крылатым выражением: «Мне 40 лет, но я молодо выгляжу»: компания 40‑летних, в разной степени знакомых друг с другом людей приезжает на выходные в загородный дом. Объединяет их всех хозяин дома, точнее, неожиданно получивший эту недвижимость в наследство от двоюродной бабушки Петушок, как любовно кличут 40‑летнего Петра друзья. Проютившийся почти всю жизнь в одной комнате с мамой (как констатируют его друзья – «у него жилищный комплекс»), Петушок испытывает эйфорию и призывает собравшихся одиночек (всех героев объединяет еще и то, что у них нет семьи) остаться жить здесь навсегда, отрешившись от мирской суеты и сформировав сквот счастливых колонистов. Никто из них не питает иллюзий, осознавая что эта идея – утопична, но на выходные – соглашается принять условия игры.

По своей форме пьеса очень театральна и содержит три временных слоя: помимо настоящего времени – собственно 80‑х, – есть еще отсылка к Павлу I (Паша, историк по образованию и предпримчивый ремонтный рабочий по жизни, мистифицирует находящуюся в доме мебель, намекая на то, что именно она была в спальне императора в ночь убийства); а также 20‑е годы XX века – найденная в доме переписка бабушки с ее возлюбленным вдохновляет колонистов на костюмированное чтение писем вслух. Тогда и жили и любили по-другому: подражание тому времени – неспешная игра героев в серсо усиливает элегический чеховский драматизм пьесы. Что не отменяет и ее социальный посыл: в любой исторической реальности идеал не достижим.

По гамбургскому счету, «Серсо» ставилось один раз: в 1985 году мощнейший из режиссеров, работающий и поныне – Анатолий Васильев – придумал оригинальное и выразительное художественное решение, лаконично поместив актеров в продуваемый со всех сторон остов деревянного дома и рассадив зрителей по кругу, так чтобы каждый мог видеть происходящее со своего уникального ракурса. Изысканное кружение рук с передачей писем по кругу, красные бокалы и белые конверты – сгустив до предела пространство, режиссер создал удивительный по красоте и атмосфере спектакль, задавший высокую планку режиссерам последующих поколений. Но наличие идеального спектакля должно не пугать, а бросать вызов современникам, ведь тема одиночества в «Серсо» не устаревает и по своему резонирует с любым временем.

Первая пьеса Виктора Славкина. Действие происходит в оркестре между музыкальными номерами. Один из музыкантов пришел на репетицию, забыв дома ключ от футляра. Он никак не может открыть футляр и достать инструмент. Репетиция идет без него, а музыкант чувствует, как выпадает из коллектива. Окружающие начинают по-разному к нему относиться. Одни переживают, другие говорят: и без него хорошо, не очень-то он и нужен. В один из антрактов режиссер его спрашивает: вы помните, на каком инструменте играли? Может быть, мы позовем имитатора, он сымитирует звук? К тому времени музыкант уже не может вспомнить, что же у него за инструмент, пытается как-то описать звук, но никто его не понимает. В какой-то момент он слышит шорох и хруст, раздающийся из футляра. Он вспоминает, что вечером положил в него бутерброд с сыром, по-видимому, в футляр забрались мыши, сейчас они съедят инструмент, и музыкант никогда уже не узнает, на чем он играл.

Популярные книги в жанре Фантастика: прочее

Она подумала, что не надо бы показывать ему своё укрытие, но было уже поздно. Пришелец заметил её, и ничего не оставалось, кроме как юркнуть в своё подземелье, подпереть дверь и затаиться.

— Постой! Подожди! — голос его приближался, и скоро руки его ударили в дверь. — Не бойся, открой!

Он замолчал. Было слышно его дыхание. Она затаила своё.

— Я так долго ищу хотя бы одного живого человека, что даже не знаю теперь, что сказать…

Старый У тяжело вздохнул: «Вот в этом-то вся загвоздка, — никто не хочет становиться мужчиной. Марс умирает. Точнее, он уже умер». Его взгляд уперся в группу соотечественников, расчищавших участок тоннеля от горной породы, рухнувшей со свода. Печальное зрелище. Маленькие, худосочные, бесполые, слабые. Если бы не механизмы Древних, им, конечно, ни за что не справиться. Пожалуй, даже самостоятельно передвинуть камень высотой в половину собственного роста для них — неразрешимая задача. Но страшнее всего — глаза. В них нет искры. А если нет огня, нет желаний, нет страсти — зачем жить? Да и для кого?

В то утро я переводил один из моих «Мадригалов Смерти» на марсианский. Коротко прогудел селектор, и я, от неожиданности уронив карандаш, щелкнул переключателем.

— Мистер Гэлинджер, — пропищал Мартон юношеским контральто, — старик сказал, чтобы я немедленно разыскал «этого чертова самонадеянного рифмоплета» и направил к нему в каюту. Поскольку у нас только один самонадеянный рифмоплет…

— Не дай гордыне посмеяться над трудом, — оборвал его я.

   Часы тикают. За стеной женский голос поет. Я даже различаю слова. Женщина поет о том, что видела и делала такое, о чем бы теперь хотела забыть. В песнях часто нет смысла. Песни часто ни о чем. Так принято. Я вслушиваюсь в слова этой песни — может быть, в них есть смысл.

   Антон уехал из города на несколько дней, или на неделю — он сказал, что не знает точно, на сколько времени уезжает. Он попросил меня вести дневник в его отсутствие. Я и так веду дневник. Возможно, он имел в виду: делать более подробные записи, чем обычно.

В пещере пахло гарью. Мерзкие щупальца холода ощущались кончиками вздыбленных на теле волос. Очень досадно, когда тебя после сытного ужина, сонного, в халате поверх пижамы — вытаскивают в подобное место. К слову, на ужин были перепела, хорошенько пропитанные маринадом, с добавлением листьев мяты и молотого кориандра, зажаренные на вертеле до хрустящей корочки. После такого блюда оказаться в пропахшей гнилью дыре, усеянной светящимися поганками, да ещё и шлёпать босыми ногами по грязи…

Listеn, dо уоu wаnt tо кnоw а sесrеt?

Dо уоu рrомisе nоt tо tеll?

— Чушь собачья! Этого просто не может быть…

— Да ты сам послушай, Леоныч.

Руслан открутил назад бобину и снова утопил клавишу.

— Слышишь?

В конце «Strawberry Fields Forever», после наступившей тишины на хронометраже 3.35, как всегда снова заиграла музыка, которую они редко дослушивали до конца.

На 3.50 Руслан резко прибавил громкость, и на 3.56 Леон явственно услышал металлический, затихающий голос Леннона.

В первое время мой мозг возмущался, пытался сопротивляться действительности. Но реальность — штука упёртая, её не обманешь. Можно, конечно, представить, что всё у тебя хорошо, и ежедневно твердить как мантру — «неплохо- отлично-превосходно-замечательно». Может быть, от этого самообмана и станет легче, но от себя не уйти. Когда я это понял, то проще стал смотреть на мир. Но как же долго к этому шёл! Был на грани срыва, жить не хотелось, а для того, чтобы наложить на себя руки, слишком любил жизнь.

Пожалуй, знаменитого испанского гранда дона Хуана Тенорио де Маранья, известного также под несколькими десятками других имен и фамилий, по количеству версификаций можно сравнить только с Иисусом Христом. Писатели, поэты и даже философы кем только его не выставляли: соблазнителем — коварным, бессердечным, пылким, искренним, бесчестным, юным, прожженным… авантюристом — храбрым, воинственным, трусливым, хитрым, везучим… ученым и меценатом, полководцем и путешественником, монахом и богоборцем, грешником и искателем истины, распутником и безоглядно влюбленным, хладнокровным убийцей и несчастным дуэлянтом… наконец, импотентом и даже женщиной.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Книга написана на основе богатейшего собрания архивных материалов и редких фотодокументов. В ней рассказывается о истории возникновения и этапах строительства Севастопольской крепости. Подробно описаны важнейшие события 349 дней героической обороны Севастополя 1854—1855 гг. в ходе Крымской войны 1853—1856 гг., беспримерный труд саперов и минеров на линии обороны, мужество и героизм защитников крепости — военных моряков и солдат, сражавшихся под началом выдающихся военачальников — адмиралов В. А. Корнилова, М. П. Лазарева, П. С. Нахимова и руководителя фортификационных работ инженера генерала Э. И. Тотлебена.

Большая часть приведенных в книге иллюстраций публикуется впервые.

Для широкого круга читателей.

Повесть посвящена полярникам Антарктиды. В.М. Санину довелось побывать на всех советских антарктических станциях, стать свидетелем и участником многих драматических и весёлых эпизодов, познакомиться с жизнью и бытом советских и иностранных полярников. Обо всем этом рассказано в книге «Новичок в Антарктиде».

О Дарреле Уайте любой мальчишка в городке говорил не иначе как о герое, а сердца девушек таяли от одного взгляда его голубых глаз. Всю свою жизнь он охотился за женщинами и почти каждую умудрялся заманить в свои сети.

Судьба сводит Даррела с Мелани, и на сей раз он с удивлением обнаруживает, что его чувство к этой девушке гораздо серьезнее, чем просто физическое влечение. Он начинает активно ухаживать за ней, но… неожиданно натыкается на сопротивление. Мелани однажды уже пережила любовную неудачу, и, несмотря на то, что Даррел ей нравится, она инстинктивно избегает мужчин, особенно таких красавцев и баловней судьбы…

В этой книге вы познакомитесь с самыми культовыми и жестокими футбольными хулиганами Европы. Они впервые собраны воедино — враги и друзья, уже ушедшие и только выходящие на авансцену. Их объединяет всего лишь два чувства: любовь и ненависть. Любовь к своему Клубу и ненависть к своим противникам. Англичане и испанцы, турки и итальянцы, французы и хорваты — фирмы, которые одинаково сильно умеют любить и ненавидеть.

Полная онтология футбольного хулиганизма старого континента: самые великие фирмы и самые знаменательные акции.

"Фирма" — есть только один Клуб!