Искатель истины

СИЯВУШ МАМЕДЗАДЕ

ИСКАТЕЛЬ ИСТИНЫ

СТРАНИЦЫ ЖИЗНИ МИРЗЫ КАЗЕМ-БЕКА

ПОЭМА

От автора.

Поэма, предлагаемая вашему вниманию, родилась неожиданно. О Мирзе Казем-Беке, корифее российского востоковедения, ученом с мировым именем, у меня были достаточно общие сведения. Случилось так, что доктор филологических наук, известный литературовед Вилает Гулиев предложил мне перевести на русский язык свою монографию, посвященную Казем-Беку. Приступив к переводу, я всецело был захвачен драматичной, яркой и поучительной судьбой этой незаурядной личности. В духовном мире Казем-Бека, принявшего пресвитерианство, вопреки воле своего отца, вопреки традиционной вере своих сонародников, скрестились два полюса, две великие цивилизации, Востока и Запада, и это свидетельствует о высоком, драматичном напряжении внутренней жизни, образно говоря, о "вольтовой дуге", проходившей через его сердце и разум. Несмотря на все невзгоды и поношения, выпавшие на его долю за это "вероотступничество", Казем-Бек как крупнейший знаток мусульманского права в российской науке, объективно сослужил добрую и благую службу своим правоверным соотечественникам, дав жизнь книгам по шариату, толкам ислама и уставам, регламентирующим широкий круг вопросов. К сожалению, люди, склонные судить предвзято или радикально, и поныне видят в Мирзе Казем-Беке, подвижнике науки и просвещения, только лишь "выкреста", отвернувшегося от ислама. О патриотизме Казем-Бека, его искреннем радении о тюркоязычных народах империи, говорит тот факт, что и в Казанском, и в Петербургском университете он всемерно стремился привлечь к высшему образованию молодежь из мусульманского населения; среди его учеников и единомышленников можно встретить имена татарских, казахских, азербайджанских ученых; их число могло бы быть больше, если бы не препятствия, чинимые царской бюрократией и предубеждением к "иноверцам". Словом, я переводил монографию Вилаета Гулиева как волнующее повествование о жизни и творчестве феноменального ученого, которого судьба сводила с блистательными личностями, деятелями самых разных направлений и поприщ, в числе которых юный Лев Толстой, Пушкин, Чернышевский, Лобачевский, Некрасов, Шейх Шамиль... Я уж не говорю о светилах мирового востоковедения. Мне виделись в этих встречах и эпизодах почти готовые сюжеты. Оставалось домыслить, дополнить воображением возможные версии и подробности. И я считаю долгом выразить самую искреннюю признательность Вилаету Гулиеву, чья монография подвигла мою скромную музу на труд, который перед вами.

Популярные книги в жанре Поэзия: прочее

Илья Рейдерман – один из последних с корабля великой русской поэзии, дливших традиции золотого и серебряного века. Себя он называет поэтом-нелауреатом: несуетную жизнь в «провинции у моря» и сосредоточенную работу мысли и души он предпочёл мельканию в литературных кругах столицы. И полагает, что иначе он не смог бы написать многих своих стихотворений. В возможном выигрыше – будущий читатель, но сам «окунувшийся в неизвестность» автор – в некотором проигрыше. Его ранним произведениям сочувственно внимали Павел Антокольский, Анна Ахматова, Анастасия Цветаева, Андрей Сергеев, теперь же издатели в поисках автора предисловия к книге избранного, подготовленной к 80-летию поэта, решили дать целых три небольших отзыва – Писателя, Литературоведа, Философа. Завершает книгу большое «интервью с самим собой», в котором интересующиеся найдут сведения о творческой позиции и пути поэта. Прежде с терпящего крушение корабля бросали в море бутылку. Теперь в этой роли выступает Книга. Автор этой книги, филолог и журналист, философ и музыкальный критик, ещё в юности вместо того, чтобы увлечься чем-то авангардным, понял, что его дело – длить традицию. В его книге – множество стихотворений под эпиграфами, особенно из любимого им Мандельштама. Эпиграф – тема, а стихотворение – вариация.

«Союзпечаль» – это книга о поколении, никогда не жившем в Советском Союзе, но чувствующем его как огромное небо за плечами, как звучащую миллионами звезд вселенную, оставленную в прошлом. Это тоска о великой империи, не преодолевшей порог двадцать первого века, выбросившей на берег истории своих задыхающихся, растерянных детей.

Неведомое близко, но верим ли мы в то… В сборнике собраны не стихи, а скорее мысли в рифму… мысли о том, что скрыто в глубинах нашего подсознания, но проявляется порой в снах или видениях, что часто ускользает от нас в повседневной реальности, какие тайны хранит в себе наша память и как многогранен наш внутренний мир. То, что ускользает от взора И порой невозможно понять… Может, сон, может, тень разговора, Может, явь перевернута вспять.

Я родился двадцать пять лет назад в маленьком городке Бабаево, что в Вологодской области, как говорится, в рабочей семье: отец и мать работали токарями на заводе. Дальше всё как обычно: пошёл в обыкновенную школу, учился неровно, любимыми предметами были литература, русский язык, история – а также физкультура и автодело; точные науки до сих пор остаются для меня тёмным лесом. Всегда любил читать, - впрочем, в этом я не переменился со школьных лет. Когда мне было одиннадцать, написал своё первое стихотворение; толчком к творчеству была обыкновенная лень: нам задали сочинение о природе или, на выбор, восемь стихотворных строк на ту же тему. Конечно же, я подсчитал и нашёл, что восемь строк – это меньше, чем две страницы прозой, а, следовательно, быстрее – уж очень хотелось идти гулять. Прошло немного времени, стихи стали почти необходимым средством самовыражения. В 1996 и 2000 годах мне удалось выпустить два сборничка своих стихов, ничтожными тиражами; печатался в местных газетах.

По окончании школы в 1997 году поступил в Литературный институт на дневное отделение. Но, как это часто бывает с людьми, не доросшими до ситуации и окружения, в которых им выпало очутиться, в то время я больше валял дурака, нежели учился. В результате армия встретила меня с распростёртыми объятиями. После армии я вернулся в свой город, некоторое время работал на лесозаготовках: там платили хоть что-то, и выбирать особенно не приходилось. В 2000 году я снова поступил в Литературный институт, уже на заочное отделение, семинар Галины Ивановны Седых – где и пребываю до сего дня. В Москве публиковался в таких известных и не очень изданиях, как журнал «Литературная учёба», альманахе «Братина», поэтическом сборнике «Возрождение».

Стихотворения, представленные в этой дипломной работе все, за единственным исключением, написаны в период моего обучения на заочном отделении в 2000-2005 г.г.

Сергей Королев. Автобиография. По окончании школы в 1997 году поступил в Литературный институт на дневное отделение. Но, как это часто бывает с людьми, не доросшими до ситуации и окружения, в которых им выпало очутиться, в то время я больше валял дурака, нежели учился. В результате армия встретила меня с распростёртыми объятиями. После армии я вернулся в свой город, некоторое время работал на лесозаготовках: там платили хоть что-то, и выбирать особенно не приходилось. В 2000 году я снова поступил в Литературный институт, уже на заочное отделение, семинар Галины Ивановны Седых - где и пребываю до сего дня. В Москве публиковался в таких известных и не очень изданиях, как журнал "Литературная учёба", альманахе "Братина", поэтическом сборнике "Возрождение".

Я родился двадцать пять лет назад в маленьком городке Бабаево, что в Вологодской области, как говорится, в рабочей семье: отец и мать работали токарями на заводе. Дальше всё как обычно: пошёл в обыкновенную школу, учился неровно, любимыми предметами были литература, русский язык, история - а также физкультура и автодело; точные науки до сих пор остаются для меня тёмным лесом. Всегда любил читать, - впрочем, в этом я не переменился со школьных лет. Когда мне было одиннадцать, написал своё первое стихотворение; толчком к творчеству была обыкновенная лень: нам задали сочинение о природе или, на выбор, восемь стихотворных строк на ту же тему. Конечно же, я подсчитал и нашёл, что восемь строк - это меньше, чем две страницы прозой, а, следовательно, быстрее - уж очень хотелось идти гулять. Прошло немного времени, стихи стали почти необходимым средством самовыражения. В 1996 и 2000 годах мне удалось выпустить два сборничка своих стихов, ничтожными тиражами; печатался в местных газетах.

Раньше мы воскуряли благовония в священных рощах, мирно пасли бизонов, прыгали через костры и коллективно купались голыми в зеркальных водоемах, а потом пришли цивилизаторы, крестоносцы… белые… Знакомая песенка, да? Я далек от идеализации язычества и гневного демонизма, плохо отношусь к жертвоприношениям, сниманию скальпов и отрубанию голов, но столь напористое продвижение рациональной цивилизации, которая может похвастаться чем угодно, но не глубиной мышления и бескорыстностью веры, постоянно ставит вопрос: «С кем вы, художники слова?»

Итак, я приступаю к созданию второго тома поэзатворений. Шутка в деле… Самому не верится: по моим ритмическим текстам уже написано более ста песен. Более ста!… И все они мне дороги, как дети, а объективную оценку можете выставить лишь вы, дорогие читатели-слушатели.

В прологе поэтических сборников или в «пердисловии», как писал Довлатов, принято в свободной форме излагать концепцию книги, обстоятельства при которых складывались строки. Например, первый том «Скит поэзы» появился исключительно благодаря затворничеству в одинокой избе на Белом море (авторский сайт: http://kostjunin.ru; раздел «Произведения»). У второго тома судьба складывается не столь романтично…

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк

Ак-Бозат

I

Бухарбай был молод и глуп, а когда человек глуп, то его только ленивый не обижает. Так было и с Бухарбаем. Когда умер отец, у него всего осталось достаточно - и новая кибитка, и целый косяк лошадей, и много баранов. Молодой Бухарбай думал, что ему век не прожить отцовского добра, и стал веселиться с товарищами. Другие работают, а Бухарбай веселится и говорит: "Зачем мне работать, когда у меня все есть? Пусть работают бедняки".

Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк

Черты из жизни Пепко

Роман

I

Стояло хмурое осеннее петербургское утро. Я провел скверную ночь и на лекции не пошел. Во-первых, опоздал, а во-вторых, нужно было доканчивать седьмую главу третьей части первого моего романа. Кто пробовал писать роман, тот поймет, насколько последняя причина была уважительна. Прежде чем приняться за работу, я долго ходил по комнате, обдумывая какую-то сцену и останавливаясь у единственного окна, выходившего на улицу. Это окно было моим пробным пунктом, точно каждая трудная мысль сама останавливалась у него. Может быть, это было инстинктивным тяготением к свету, которого так мало отпущено Петербургу. Окно хотя и выходило на улицу, но открывавшийся из него вид не представлял собой ничего интересного. Просто пустырь, занятый бесконечными грядами капусты. Таких пустырей в глубине Петербургской стороны и сейчас достаточно, а двадцать лет тому назад их было еще больше. Мой пустырь до некоторой степени оживлялся только канатчиком, который, как паук паутину, целые дни вытягивал свои веревки. Я уже привык к этому неизвестному мне человеку и, подходя к окну, прежде всего отыскивал его глазами. У меня плелась своя паутина, а у него - своя.

Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк

О книге

Из далекого прошлого

Воспоминания

Содержание

Книжка с картинками

Книжка

Примечания

КНИЖКА С КАРТИНКАМИ

Habent sua fata libelli*

______________

* И книги имеют свою судьбу (лат.).

I

В снах, как принято думать, нет никакой логики; но, как мне кажется, это ошибочно, - логика должна быть, но только мы ее не знаем. Может быть, это логика какого-нибудь иного, высшего порядка.

Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк

Охонины брови

Повесть

Часть первая

I

В нижней клети усторожской судной избы сидели вместе башкир-переметчик Аблай, слепец Брехун, беломестный казак Тимошка Белоус и дьячок из Служней слободы Прокопьевского монастыря Арефа. Попали они вместе благодаря большому судному делу, которое вершилось сейчас в Усторожье воеводой Полуектом Степанычем Чушкиным. А дело было не маленькое. Бунтовали крестьяне громадной монастырской вотчины. Узники прикованы были на один железный прут. Так их водили и на допрос к воеводе.