Ищи в аду свою звезду

Вадим Михановский

"Ищи в аду свою звезду..."

О жизни и творчестве писателя-сибиряка Вячеслава Алексеевича Назарова приходится, к сожалению, говорить в прошедшем времени. Это плохо вяжется с двумя датами на его памятнике: 1935-1977. Утешает в какой-то степени лишь то, что "мало прожито, да сделано немало..." Об этом говорит и книга, вышедшая в свет уже после смерти автора - в Красноярске, в 1985 году. Мы немного были знакомы с Вячеславом Назаровым, встречались несколько раз в Новосибирске и в Москве. В ту пору он работал режиссером кинокомплекса на Красноярском телевидении. Закончив до того факультет журналистики МГУ, он сразу выбрал Сибирь, которая и стала ему родным краем. В начале 60-х его стали печатать в коллективных сборниках и журналах в Москве. В Красноярске вышла книга стихов "Сирень под солнцем", в 1964-м вторая, "Соната". А в следующем году на совещании молодых писателей Сибири и Дальнего Востока в Чите он был рекомендован и в 1966 году принят в Союз писателей. Тогда же с группой молодых прозаиков и поэтов Сибири Вячеслав Назаров отправляется в творческую поездку по городам страны. Москва и Севастополь, Вологда и Архангельск, Череповец и Калинин - вот далеко не полный перечень адресов этой поездки. Примерно к тому же времени можно отнести его документальные ленты, часть из которых пробилась на экран ЦТ, а чуть позже Назаров стал одним из первых лауреатов премии Красноярской краевой комсомольской организации. Словом, если брать только анкетные вехи, движение по жизненной спирали, как и "восхождение на Парнас" происходили без сучка и задоринки. Но так ли это? Родился он в Орле. В шесть лет оказался с больной матерью на оккупированной врагом территории. Голод, холод, издевательства... Всего успел натерпеться в своей короткой жизни Вячеслав Назаров, а точнее - в жизни без детства. Позже, вступая в Союз писателей, он напишет в автобиографии такие выверенные болью строки: "Я до сих пор просыпаюсь по ночам от лая овчарок, которых натравливали на меня... пьяные эсэсовцы. Иногда в сломанном дереве мне чудится виселица, которая стояла в центре села, а в стуке дождя - шальные пулеметные очереди, которыми ночью скучающие часовые прочесывали деревенские сады. Никогда, никогда не забудется мне немец, который стрелял в меня, когда я копал на брошенном поле прошлогодний гнилой картофель... Немцы, отступая, сожгли нашу деревню, а мы с матерью две недели прятались в брошенном окопе. Над нами гудела, обжигая и калеча землю, Орловско-Курская дуга". В исповеди этой, конечно же, не выдумано ни строчки. Деликатно-торопливый, как и некоторые герои его произведений, Вячеслав Назаров мог выплеснуть подобные чувства только на бумагу. Из разговоров с ним я не помню, чтобы он хоть однажды останавливался на военном детстве. Подробности о той поре его жизни мне стали известны из других источников. Он много ездил по Сибири, снимал фильмы о строителях Снежногорска и Красноярской ГЭС, охотниках и животноводах Тувы, Хакассии и Эвенкии, металлургах Норильска, рыбаках сибирского Севера. Он однажды рассказывал мне, как уходил с рыбаками на лов сига и муксуна - прекрасной рыбы низовьев сибирских рек, которую теперь, увы, можно увидеть, в основном, только на картинках. И Назаров в то время уже тревожился о судьбе сибирских рек, говорил об этой проблеме в фильмах, а позже и в научно-фантастических повестях... Характерно, что большинство кадров в своих фильмах он сопровождал собственными стихами. -Сейчас подобным творческим приемом никого не удивишь, но тогда он был, не побоимся сказать, первооткрывателем в своем деле, борясь за синтез образности и документальности. Позже он пользовался этим приемом и в научной фантастике. Остается лишь добавить, что за ленту "Память" Назаров был награжден дипломом I степени Центрального штаба Всесоюзного похода комсомольцев и молодежи по местам революционной, боевой и трудовой славы советского народа. Вячеслав как будто бы чувствовал, что ему надо спешить - не торопиться, а именно спешить, и уплотнял, уплотнял дни, спрессовывая часы и минуты своего календаря. При всем этом успевал еще и руководить семинарами молодых писателей края, участвовал в работе бюро местной писательской организации, был членом редколлегии альманаха "Енисей"... Нет, он все-таки подспудно был уверен, что необходимо спешить! Именно в этот бурный творческий период у него родились прозрачно чистые, как вода горных ручьев, строки о своей России: "Работа наша - Россия, мятеж ее и покой, и чтобы от нашей силы была она чуть другой - хотя бы на самую малость, на дерево или дом... И чтобы это осталось, когда навсегда уйдем". Не знаю - постепенно ли, но из кинодокументалиста, публициста и поэта "для взрослых" Назаров становится, по преимуществу, писателем для юношества, фантастом. Все возражения на этот счет заранее и решительно отклоняю, т. к. уверен, что фантастика (какой бы изощренной она в последнее время ни была - вплоть до пресловутого Бонда) как жанр в самой изначальности своей предполагает влияние прежде всего на юношеские умы. Вспомним хотя бы, как А. П. Чехов в рассказе "Мальчики" изобразил похождения двух гимназистов, начитавшихся Фенимора Купера и его продолжателей - Рида, Эмара и других. А кто из нас на пороге отрочества и юности хотя бы однажды не переносился в увлекательный мир приключений, "убегая" из дома в прерии, к смелым и решительным людям, живущим в содружестве с вольной и могучей природой? Сейчас, правда, социологи утверждают, что бегство это изменило адреса: ныне, к примеру, "путешествия" дошколят и первоклашек редко простираются дальше той крыши, на которой живет, увы, несколько трусливый бодрячок Карлсон; более же взрослые дети частенько переносятся с помощью фантастики в слишком далекие миры, где и жизни-то зачастую нет. Куда уж тут до поэзии подвига и самоутверждения! Изощренность же этой литературы видится мне еще и в том, что не всегда, далеко не всегда, достигает она того воздействия (а иногда и прямо противоположного), какое видел, скажем, М. Горький в приключенческих книгах Ф. Купера: "Они на протяжении почти ста лет были любимым чтением юношества всех стран, и, читая воспоминания... русских революционеров, мы нередко встретим указания, что книги Купера служили для них хорошим воспитателем чувства чести, мужества, стремления к деянию". Потому лишь пишу об этом пространно, что вспоминаю последнюю встречу с Вячеславом Назаровым. Он уже бесповоротно стоял на стезе научно-фантастической литературы, искал в ней свои нехоженые тропы, не всегда находил их, мучился и... тревожил, тревожил свое больное сердце. На вопрос о новых работах морщился: "А, все это паруса из тетрадных листков... Нет, надо все по-другому!" Один из его последних рецензентов писал, что. от иллюзий помогает освобождаться сарказм. Может быть... Но так ли уж необходимо фантасту, приключенцу освобождаться от иллюзий, да еще с помощью сарказма?.. Не таков был Вячеслав Назаров. И бровь в изломе, и хмурая складка на лбу, а не Мефистофель. Не подходил он к этой роли, не тот склад. - Ищу своего Натти Бампо,- говорил он в тот раз.- Только современного и обязательно бессребреника, благородного, и непременно радетеля природы. - Одни положительные комплексы? Не слишком ли сирописто? - Я имею право мечтать? Назаров вскакивал, закипал: - Вот ты перечитай Фенимора Купера, перечитай! Он же к нам сегодняшним обращается. Впрямую обращается. Вот, ты только послушай. Это же про нас, про сегодняшних, это же к нам обращено: "Целыми селениями, из всех орудий, от детского лука до взрывчатки, изводят живность в лесах и реках..." Каково, а? - Наизусть шпаришь. Впечатляет. - А иди ты,- благодушно отмахивается Вячеслав. За несколько месяцев перед этим я прочитал его фантастическую повесть "Зеленые двери Земли" (сейчас она называется "Бремя равных", по-моему, это хуже). Признаться, начало повести меня насторожило: опять дельфины, снова поиск контактов с ними. Спросил: "Слава, а почему именно дельфины?" Видно, не я один задавал этот вопрос. Вячеслав вздохнул, близоруко прищурился: - Понимаешь, не хотелось ломать копья с рецензентами по поводу других особей, идущих на контакт с человеком, ну и... тратить время на доказательства, заручаться отзывами специалистов. А дельфины-это привычно, они, благодаря литературе, с древних времен нам чуть ли не родственники. И потом, что не менее важно, привычный образ всегда как бы документален: в этом повинны кино и телевидение. Документ и образ - в одном ряду. И если поставить себя на место читателя, образ дельфина как бы документален. А вокруг море реальной фантастики... Не помню дословно всех аргументов, приведенных Вячеславом, но суть его доказательств сводится примерно к следующему, на первый взгляд, несколько парадоксальному выводу: стереотипы, но в качестве помощников! Человечество - и это, мол, давно доказано - мыслит и оперирует, в основном, давно всем привычными и известными образами и понятиями, это и объяснять не надо, у каждой языковой группы наготове целые обоймы из привычных слов, и это помогает, убыстряет общение. Даже идиомы можно классифицировать как образные языковые стереотипы - да, да, не надо бояться этого слова! Взять, к примеру, пословицы и поговорки. Они же не подвергаются трансформации веками и тысячелетиями. Чем не стереотипы? А как ёмко заменяют собою пространные предложения? А случайно ли, скажем, вся современная инженерия базируется на унифицированных узлах? Строительство- блоками, телерадиосхемы - блоками, ремонт сложнейшей аппаратуры - и тот сводится, в основном, к замене одного блока другим... - Это точно, - вздыхаю,- мастеров почти не осталось при твоей блочной системе, блоху теперь, увы, некому подковать. - Ретроград ты и... и... - Пустопорожняя посредственность,- подсказываю я. - А что?-смеется Вячеслав.- Утверждаю. - Новый блок? - Что-то в этом роде. Но если говорить о современном левше, то он сейчас по сложнейшим чертежам такие электронные манипуляторы собирает, которые не только блоху, а любого микроба подкуют. - Так ведь то по чертежам! Какое же это творчество? - А ты почитай ежегодные списки лауреатов Государственных премий в области науки и техники, сколько там рабочих. Считай, каждый второй из них - Левша с большой буквы. Творец! - Алгеброй поверяешь? Ладно, почти убедил. Но дельфины... - Дельфины - тот же привычный блок в обойме научной фантастики. И не только в ней. Дельфинарии-то строим?-Вячеслав одним глотком допивает остывший кофе.- И поставь, я, скажем, вместо них осьминогов,- обрати внимание, что они конструкцией своей головы и глаз даже больше похожи на человека,- двадцать лет пришлось бы кое-кому доказывать, что я не верблюд... Да разве в дельфинах все дело? Ты вот задумайся: а мы, люди, какие в их, дельфиньем, понятии? - Наверное, волосатые, а? Вячеслав, не принимая шутки, смотрит куда-то вдаль повлажневшими от волнения глазами. Я распахиваю окно, сигаретный дым уносит в прохладу ночи. - Проникотинились,- ворчу я. - Накофеинились,- ворчит Вячеслав, вторя мне.- Аж сердце набекрень. Да, кофе ему уже тогда был противопоказан... Задаю последний вопрос: - Слава, а сто сорок органов чувств, не многовато для млекопитающего и для... фантастики? - Так и знал... Ты же зануда, в тебе следователь погибает!-Он начинает быстро перечислять: - Метеочувство, радиолокация, рентгеновидение, ультраслуховые ощущения, генетическое чувство опасности, подводное зрение, надводное, цветозапах, цветозвук, мгновенная и точно выверенная на уровне компьютерных вычислений реакция на неприятие изменяющейся среды и... остальные сто с лишним чувств. .А кто не верит, пусть у них спросит. Нам же, двуногим, подобные ощущения незнакомы, мы утеряли их... Вот со своими болячками возиться, на это мы мастера. Прокручивая несколько позже в памяти этот разговор, я вдруг вспомнил, что в повести "Зеленые двери Земли" Вячеслав Назаров пронзительно точно описал ряд болезненных ощущений, которые испытывал один из героев - профессор Иван Сергеевич Панфилов; "Словно тонкая дрель все глубже и глубже входила под левую лопатку, глубокой болью отдавая в плечо. Боль давила виски, скапливалась где-то у надбровий, и тогда перед глазами порхали черные снежинки..." Говоря словами Назарова, "черные снежинки"-это один из зрительных импульсов, несвойственных здоровому человеку. К сожалению, перед глазами больного писателя они в последние годы мелькали все чаще и чаще... В повести "Синий дым" есть у него своеобразный песенный куплет-рефрен:

Популярные книги в жанре Биографии и Мемуары

Монография посвящена рассмотрению интеллектуальной деятельности видного мыслителя и ученого послеоктябрьского русского зарубежья Г. В. Флоровского (1893–1979). На основе комплексного анализа с привлечением эпистолярных материалов реконструирован жизненный и творческий путь Флоровского, показана его роль в общественной жизни русской эмиграции. Особое внимание уделено трудам Флоровского по истории русской мысли, раскрыта их методологическая база и оригинальность.

«Мое личное знакомство с Л. Н. Толстым относится к пятилетию между концом 1877 года (когда я переехал на житье в Москву) и летом 1882 года.

Раньше, в начале 60-х годов (когда я был издателем-редактором „Библиотеки для чтения“), я всего один раз обращался к нему письмом с просьбой о сотрудничестве и получил от него в ответ короткое письмо, сколько помнится, с извинением, что обещать что-нибудь в ближайшем будущем он затрудняется…»

В инструкции, которой император Александр I снабдил уезжавшего в Лондон Н.Н.Новосильцева, было сказано:

«Почему нельзя было бы определить таким образом положительное международное право, обеспечить преимущество нейтралитета, установить обязательство никогда не начинать войны иначе, как по истощении всех средств, представляемых посредничеством третьей державы, и выяснив таким образом взаимные претензии и средства для их улажения? Вот на каких началах можно будет устроить всеобщее умиротворение и создать лигу, в основание которой должен быть положен, так сказать, новый кодекс международного права, который, будучи одобрен большинством европейских государств, естественным образом сделается непременным законом для кабинетов, в особенности потому, что желающие его нарушить рискуют вызвать против себя силы новой лиги. К этой лиге, наверное, приступят мало-помалу все державы, утомленные от последних войн...

Автор повести прошел суровый жизненный путь. Тяжелое дореволюционное детство на рабочей окраине, годы напряженной подпольной работы. Позже П. Г. Куракин — комсомольский вожак, потом партийный работник, директор крупного предприятия, в годы войны — комиссар полка. В повести «Далекая юность» автор воскрешает годы своего детства и юности.

Лазаревский, Борис Александрович — беллетрист. Родился в 1871 г. Окончив юридический факультет Киевского университета, служил в военно-морском суде в Севастополе и Владивостоке. Его повести и рассказы, напечатал в «Журнале для всех», «Вестнике Европы», «Русском Богатыре», «Ниве» и др., собраны в 6 томах. Излюбленная тема рассказов Лазаревского — интимная жизнь учащейся девушки и неудовлетворенность женской души вообще. На малорусском языке Лазаревским написаны повесть «Святой Город» (1902) и рассказы: «Земляки» (1905), «Ульяна» (1906), «Початок Жития» (1912).

Игнатий Николаевич Потапенко — незаслуженно забытый русский писатель, человек необычной судьбы. Он послужил прототипом Тригорина в чеховской «Чайке». Однако в отличие от своего драматургического двойника Потапенко действительно обладал литературным талантом. Наиболее яркие его произведения посвящены жизни приходского духовенства, — жизни, знакомой писателю не понаслышке. Его герои — незаметные отцы-подвижники, с сердцами, пламенно горящими любовью к Богу, и задавленные нуждой сельские батюшки на отдаленных приходах, лукавые карьеристы и уморительные простаки… Повести и рассказы И.Н.Потапенко трогают читателя своей искренней, доверительной интонацией. Они полны то искрометного юмора, то глубокого сострадания, а то и горькой иронии.

Произведения Игнатия Потапенко (1856–1929), русского прозаика и драматурга, одного из самых популярных писателей 1890-х годов, печатались почти во всех ежемесячных и еженедельных журналах своего времени и всегда отличались яркой талантливостью исполнения. А мягкость тона писателя, изысканность и увлекательность сюжетов его книг очень быстро сделали Игнатия Потапенко любимцем читателей.

Игнатий Николаевич Потапенко — незаслуженно забытый русский писатель, человек необычной судьбы. Он послужил прототипом Тригорина в чеховской «Чайке». Однако в отличие от своего драматургического двойника Потапенко действительно обладал литературным талантом. Наиболее яркие его произведения посвящены жизни приходского духовенства, — жизни, знакомой писателю не понаслышке. Его герои — незаметные отцы-подвижники, с сердцами, пламенно горящими любовью к Богу, и задавленные нуждой сельские батюшки на отдаленных приходах, лукавые карьеристы и уморительные простаки… Повести и рассказы И.Н.Потапенко трогают читателя своей искренней, доверительной интонацией. Они полны то искрометного юмора, то глубокого сострадания, а то и горькой иронии.

Произведения Игнатия Потапенко (1856–1929), русского прозаика и драматурга, одного из самых популярных писателей 1890-х годов, печатались почти во всех ежемесячных и еженедельных журналах своего времени и всегда отличались яркой талантливостью исполнения. А мягкость тона писателя, изысканность и увлекательность сюжетов его книг очень быстро сделали Игнатия Потапенко любимцем читателей.

Сергей Беляков – историк и писатель, автор книг “Гумилев сын Гумилева”, “Тень Мазепы. Украинская нация в эпоху Гоголя”, “Весна народов. Русские и украинцы между Булгаковым и Петлюрой”, лауреат премии “Большая книга”, финалист премий “Национальный бестселлер” и “Ясная Поляна”.

Сын Марины Цветаевой Георгий Эфрон, более известный под домашним именем «Мур», родился в Чехии, вырос во Франции, но считал себя русским. Однако в предвоенной Москве одноклассники, приятели, девушки видели в нем – иностранца, парижского мальчика. «Парижским мальчиком» был и друг Мура, Дмитрий Сеземан, в это же время приехавший с родителями в Москву. Жизнь друзей в СССР кажется чередой несчастий: аресты и гибель близких, бездомье, эвакуация, голод, фронт, где один из них будет ранен, а другой погибнет… Но в их московской жизни были и счастливые дни.

Сталинская Москва – сияющая витрина Советского Союза. По новым широким улицам мчатся «линкольны», «паккарды» и ЗИСы, в Елисеевском продают деликатесы: от черной икры и крабов до рокфора… Эйзенштейн ставит «Валькирию» в Большом театре, в Камерном идёт «Мадам Бовари» Таирова, для москвичей играют джазмены Эдди Рознера, Александра Цфасмана и Леонида Утесова, а учителя танцев зарабатывают больше инженеров и врачей… Странный, жестокий, но яркий мир, где утром шли в приемную НКВД с передачей для арестованных родных, а вечером сидели в ресторане «Националь» или слушали Святослава Рихтера в Зале Чайковского.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Владимир Наумович Михановский

ЭЛЛОР

"Лечу, отец! Уже год, как мы стартовали, и "Азора" все продолжает набирать скорость. На выходе из Солнечной системы мы получили радиограмму с Земли, где был привет и от тебя. Спасибо".

Эллор нажал клемму и выключил записыватель биотоков. Задумался. Ему снова припомнилась праздничная Земля и впечатляющее Прощание с поколением, длившееся три дня. Они, астронавты, увидели тогда то, что должно было врезаться в память на всю жизнь. Бегущие поля, напоенные солнцем, где тихо зреет ветвистая пшеница... Прозрачные кленовые рощи, тронутые осенью... Просторные города, кажущиеся с высоты стремительного орнитоптера игрушечными... Наконец, изумительные песни и танцы людей Земли. Мало кто останется из нынешних землян к тому времени, когда "Азора" возвратится. Разве что некоторые из тех, кто сейчас безмятежно посапывает в детских колясочках Но и они тогда будут столетними дедами, а ему, Эллору, едва минет тридцать...

Владимир Наумович Михановский

ГЛАДИАТОР

Когда Фостер Ленчли очнулся, его окутывала непроницаемая тьма. Странная вещь! Ему казалось, что он чувствует руки и ноги, а между тем не может и мизинцем пошевельнуть.

Фостер с трудом припомнил предшествовавшие события. Ослепительно белую дорогу, залитую техасским солнцем. Громыхающий "форд", из которого Фостер, следуя приказу хозяина, выжимал максимальные сто шестьдесят миль в час. Встречный "Линкольн", черной молнией вынырнувший из-за поворота... Дальше мысли Фостера обрывались. "Крышка, - подумал он, потерял зрение".

Владимир Наумович Михановский

ГОСТЬ

Весть о том, что у Ван Тааненов находится человек, предложивший за пищу деньги, с быстротой молнии распространилась по рыбацкому поселку.

Когда я прибежал к Ван Тааненам, небольшая столовая их нового дома была полна, и люди все прибывали.

Люди передавали из рук в руки старинные монеты, предложенные пришельцем хозяину.

- Такие только в историческом музее увидишь,- сказал Питер Ван Таанен, разглядывая позеленевшие от времени кружочки металла.

Владимир Наумович Михановский

КОСМОС ДЛЯ НАС

Проснувшись, Артур отодвинул заслонку и снова залюбовался черным бархатом неба, на котором драгоценными камнями сверкали знакомые созвездия. Он впервые был в космосе. До этого парень только следил завистливым взглядом, как другие счастливчики взмывают прямо в синее небо.

Космодром компании был огромен, и десятки ракет каждый день стартовали и садились на нем.

Артур помогал отцу готовить корабли к запуску. В свободное время он мог часами наблюдать, как прогревает дюзы пузатая коммерческая "Матильда" или как резво стартует его любимица, гоночная ракета "Бристоль". Для беспечных пассажиров, гуськом поднимающихся по трапу, все ракеты были, наверно, одинаковыми. Артур же, все детство проведший на космодроме, различал планетолеты не хуже, чем хохлатка различает своих цыплят.