Институт

Владимир Торчилин

ИНСТИТУТ

повесть в историях

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ.ДИРЕКТОР

Маленькое предисловие автора к циклу "Невыдуманные рассказы и повести из недавнего прошлого", включающему и повесть "Институт"

Вне всякой зависимости от политической оценки всего происходившего в Советском Союзе, а потом и в России в течение последних 10-15 лет (я написал эти слова в начале 1999 года), я думаю, никто не будет спорить с тем, что для людей, кому сейчас от тридцати-тридцати пяти и выше, в полное небытие ушла или, точнее даже, рухнула значительная часть их жизни. Жить в переломные времена всегда трудно, но если между старым и новым остается некий мостик привычных ценностей и знакомого жизненного уклада, то оно, все же, полегче. А вот если перелом начисто уничтожает все старое, и между днем сегодняшним и днем вчерашним образуется настоящая пропасть, то тем, чья жизнь в значительной мере прожита, так сказать, за пропастью, приспособиться к новому довольно трудно, даже если оно и лучше старого. Впрочем, новое бывает лучше старого далеко не всегда, и мне кажется, что только сейчас я начал правильнее понимать мысли и чувства людей, выброшенных из старой России большевистским переворотом и лишь много позднее получивших возможность узнать, что там и как.

Другие книги автора Владимир Петрович Торчилин

Андрей вряд ли стал бы перебираться в этот университет – и труба не в пример пониже и дым пожиже. Да и некие обязательства он тоже ощущал – все-таки именно тот, первый, университет взял его сразу на постоянную должность, когда он только приехал из Москвы в Америку и ничем особенным похвалиться ещё не мог. Так, в придачу к достаточно плохому английскому – пара статей в приличных журналах, да довольно нахально пройденное обследование, где он подверг сильному сомнению результаты как раз того из местных корифеев, кто был вторым по значимости лицом в конкурсной комиссии. Хорошо, хоть мужик оказался старой школы и сразу признал в нем заслуживающего уважения коллегу – вместо того, чтобы озлиться и начать вставлять палки в колеса. Да, в общем, немало хорошего можно было вспомнить за прошедшие пять лет, которые вывели его в первачи по их области, а плохого вроде как вообще и не было. Так бы, наверное, и работал, придерживаясь привитой на родине тяге к постоянству и не слишком понятного презрения к “летунам”, и рос бы понемногу. Хотя, строго говоря, расти выше полного профессора было некуда, тем более что административная карьера ему была абсолютно противопоказана. Вот и катилась бы его размеренная жизнь, как биллиардный шар по аккуратному сукну до самой лузы далекой пока еще отставки, чтобы свалиться потом в сеточку обеспеченной старости (совершенно в лактионовском духе, только что на самом деле, а не в фантазии художника). И лишь иногда в этой сеточке покачиваться, отправляясь во все положенные отставникам путешествия от солнечной Флориды до заснеженной Аляски. Не он первый, не он последний.

Журнальный вариант

Опубликовано в журнале: «Новый Журнал» 2006, № 243

I

Время, наверное, подошло. Время и общая заброшенность — не в смысле там невытертой пыли или незаштопанных носков, а в отношении более экзистенциальном. Все посыпалось меж пальцев — лиц вокруг нет, голосов не слышно, даже шаги случайные и те с лестницы, по ту сторону двери, еще могут донестись, но уж никак не по эту — чтобы из коридора. Некому больше по коридору шагать, поскольку никого не осталось из тех, кто в нем когда-то появлялся. Да что там голоса или лица, бывшие когда-то вполне реальными, иногда даже слишком — может и впрямь нечего им вокруг суетиться, но и не в пример менее вещественное и, казалось, навсегда уложенное в память за годы тщаний отвлеченных и умственных, тоже начинает выпадать из фокуса, мутнеть, расплываться и путаться. Имена, названия, а порой и просто слова... Иногда даже и не поймешь, что за обрывок колотится где-то между лбом и затылком — имя или еще что? Вот тут сидел у окна, смотрел в никуда, и вдруг выплыли какие-то «крушеван»[1]

Владимир Торчилин

Тени под мостами

Рассказы

Просто короткие и очень короткие рассказы, которым, похоже, полномерными

уже никогда и не стать

Эх, Осип Эмильевич...

В те давние времена на каком-то участке - про отрезок от Яузских до Чистопрудного я помню точно - "А" и "Б" шли по одному маршруту, и мы с приятелем каждый раз, когда трамвай еще не подошел, забивались, какой появится первым, чтобы назвавший именно его и выигравший именно на нем и поехал, дабы первым добраться до "Колизея" и ждать там второго, обреченного ехать позади - по рельсам не обгонишь - на ошибочно выбранной букве. Он всегда выбирал "А" и на нем и ехал. И умер первым, то есть скорее. И во мне навсегда остался вопрос: а что было бы, если бы "Аннушку" называл я и, соответственно, ездил бы на ней тоже я - умер ли бы я первым? То есть была ли смерть внутри каждого из нас сама по себе или же закладывалась трамвайной буквой, независимо от того, кто на этой букве оказался? И так это для всех или только для нас с ним? Как там с остальными пассажирами, которые тоже могли ехать и на "А", и на "Б"? Конечно, абсолютное большинство из них садились то в тот, то в этот, так что роковые свойства "Аннушки" статистически компенсировались благоприятным прогнозом "Бэшки". Но вот если были такие, что из суеверия или еще по каким персональным своим мотивам предпочитали один другому и даже готовы были пропустить нелюбимую букву, чтобы прокатить свои пять остановок на той, что была по душе, то как бы выглядела статистика в их случае? Уходили ли из жизни упорные пассажиры "А" скорее, чем столь же упорные ездоки "Б"? Да или нет? Волнуюсь, спрашиваю, кричу... Нет ответа... Вот до чего поэзия доводит...

Конечно, каждый, кто проходит под пока еще относительно белыми стенами возобновленного, если можно так выразиться, храма Христа Спасителя, или даже просто натыкается взглядом на его золотые купола, бесцельно поводя глазами по московской панораме, скажем, с какого-нибудь Крымского моста, думает о своем. Кто, к примеру, вообще мыслей своих с храмовыми стенами и куполами не соотносит и как бы их даже и не замечает, продолжая размышлять, например, о мучительной нехватке денег до зарплаты или, совсем наоборот, о том, что предпочтительнее купить на материальный результат от удачно проведенной сделки — новый джип “чероки” или однокомнатную квартиру под сдачу у метро “Сокольники”. Да, впрочем, и те, кого посещают мысли, с храмом связанные, тоже не обязательно о божественном думают. Скорее даже, мало кто — о божественном. Жизнь заедает. Кто-то начинает московское начальство костерить, что столько денег вбухали, а людям жрать нечего; другие эстетически изгаляются, насмехаясь над тем, что, вот, поставили бетонный муляж с Глазуновым внутри вместо тоновского мрамора и васнецовских фресок и еще позволяют себе гордиться; третьи, может, даже и когдатошний бассейн, куда ходили на предмет здорового веселья, и нетребовательных, по тем давним временам, московских девушек добрым словом вспоминают… Хотя некоторым — туристам особенно — очень даже и нравится эта этнографическая лепота, со всех углов снимают. В общем, кому что.

— Ничего не понимаю! — упрямо повторила Она. — Ведь такого же быть не может! Как это так — редактировать кадр, когда он уже сделан? Ведь изображение-то уже на пленке или что там внутри этой штуки...

— Вот-вот! — с трудом вклинился в ее монолог уже несколько обалдевший от необычного по текущим временам невежества продавец отдела фототоваров. — В этом-то все и дело! Я не хочу тратить ваше время, объясняя детали процесса, тем более что суть вы уже уловили (польстил, ох польстил ей продавец!): у цифровых камер внутри как раз и не пленка, а то изображение, которое вы зафиксировали, просто состоит оно из отдельных элементов информации еще до того, как вы его станете превращать во что-то видимое. А раз есть отдельные кусочки целого, то есть информации, значит, их можно и убрать с помощью компьютера или даже добавить, перенеся с помощью того же компьютера из другого файла, то есть из другого изображения, тоже пока что записанного только в машинной памяти. Я понимаю, что это несколько запутанно, особенно, для тех, кто снимать привык более традиционным образом и с компьютерным редактированием изображений еще недостаточно ознакомился. Но вот такие уж возможности предоставляют современные технологии. Многим даже нравится.

Популярные книги в жанре Современная проза

Андрей Башаримов

Этюдъ

Посвящение: Александр Морщакин. Скаут.

Я не смотpю, я пpосто вижу. И слышу, ничеpта не понимая. Какое-то боpмотание, звуки бабалаек, ныpки сколопендp, скальпель аналогопатанома. Hу и хеp? Вот ну и хеp, - спpошу я вас? А вы смолчите в ответ. А я воскликну: "Hу вы ж помните? Вы все, канешна, помните, когда (взволнованно!) ХОДИЛИ ВЫ ПО КОМHАТЕ?" В пику моим мочеизлияниям вы молча объясните мне, что жизнь легка, а танки наши быстpы. И что не к лицу сие, а к pублю. И что ляд дятлом вышибают. И что милок давно уж покуpить вышел, а завтpа снова на поле, снова звуки тpуб и вопли болельщиков, и что каpтошка давно сгнила в своих пpяных подвалах, а кваpц уже выхолощен, выпещен и высажен. Да! Да! Было, скажу я вам. Было! И не смыть, и не забыть и не поpубать на мелкие куски pидным стягом самодеpжца. Пеpли вы pепу, пеpли! И не тогда вовсе, когда без всякого сожаления, без всякого возpыдания и умиления, в каком-то диком сомнабулическом блаженстве вы ПРОСТО ХОДИЛИ ПО КОМHАТЕ. А позже. Гоpаздо позже. Вы бpюзжали, бpызгали слюной и цитатами бpюсова, но даже в этом не было заключено ваше спасение, ваша спесь и слепень. А я дал деpу и был таков, каким стал, таким и остался. Ja! Ja! Ja! Я! Александр Моpщакин. Скаут, плятьский свет.

А.Белаш

З А Т М Е H И Е

Господи! Боже! кто это перевел?! почему "Голый Вася", когда надо - "Обнаженный Базилевс"?! а о чем это? Юстиниан и Феодора, византийская эротика.. Hет уж, если рецензировать, то что-нибудь концептуальное, помозговитей. Дай вон ту книженцию, с девочкой a la Вальехо.. нет, не ту, что с упырем, а ту, что с козлом. Так-с. Рональд Курц, "Затмение". Это пойдет. Чао! я поехал, статью завтра привезу.

Рональд Курц, залысина, глаза бешеные, сорок седьмого года рождения. Всю жизнь старался стать писателем. Дебютировал бестселлером "Расщепление мозга" о полоумном ясновидце. Следом пошли хиты - "Оно пришло оттуда", "Уроды", "Могила меня не удержит". Затем.. новый творческий подъем, философское осмысление себя в мире своих внутренних переживаний. Лучшая книга периода - "Затмение".

Владислав Битковский

"Сказки"

Гендальф.

В чащобе, среди кустов медленно гас Портал... Перд ним стоял заплаканый Старик... Теперь без имени... Он стоял в предрассветных сумерках, одетый лишь в, когда-то Белый, а теперь окровавленный и оборванный плащ. Держа в руках две половинки жезла...

Изгнали... За ЧТО?!! Он же так любил Средиземье, смешных хоббитов, гордых эльфов, людей... Да, наверное за людей... Старик стоял и плакал, незамечая ничего вокруг...

Андрей Бобин

СОВМЕСТHОЕ ДЕЛО

Рассказ

Анжела сидела на диване у окна и мурлыкала себе под нос новый хит, услышанный два дня назад по радио:

- ...Hа-на-на-на-на, на-на-на-на-на. Это навсегда, на-на-на-на-на.

Окно было распахнуто настежь, пропуская в душную комнату звуки пришедшего лета. Hа полу прямо посреди комнаты, немного в стороне от падающих лучей солнца, сидел шестилетний сын Анжелы и внимательно наблюдал за всеми движениями материнских рук. Зажатая женскими пальцами швейная игла ловко ныряла в податливую ткань и тут же выныривала с обратной стороны. Стежки ложились ровно и незаметно, притягивая оторванный рукав рубахи на полагающееся ему место.

Михаил Болотовский

Телеграмма

1

В 1984 году мы с женой поехали в Дубулты. Это такой поселок на Рижском взморье. Мне трудно сказать, сохранился ли он до наших дней. То есть по логике вещей должен был сохраниться, ну что с ним могло произойти?.. в море смыло?.. смело ураганом?.. Наверное, стоит себе на месте, хотя по прошествии стольких лет и ввиду таких государственных трясений я, конечно, поручиться не могу.

Тогда там был Дом творчества советских писателей: десятиэтажный небоскреб и коттеджи. Вокруг - сосновый лес, от моря - метров сто. Ей-Богу, сто, не больше. Обычно так пишут для красного словца: "сто метров от моря", а на самом деле все двести. Но там и вправду было сто. Может быть, даже девяносто. Впрочем, я не замерял.

Владимир Бондарь

РАННЯЯ ВЕСНА

Об авторе

Воевал в первую чеченскую, сперва срочником, потом пошел по контракту.

В трехэтажке на окраине Грозного расположился взвод. Все, кроме часовых, находились в большом зале на первом этаже. Пять человек сидели, греясь у костра, четверо лежали рядом на сбитых деревянных щитах, накрывшись плащ- палатками и бронежилетами.

На полу стоял маленький радиоприемник. Из него сквозь шипящий фон пробивалась еле различимая попсовая музыка. Серый дым не успевал уплывать сквозь безрамные окна, его мутные клубы постоянно висели в зале и в коридоре. Для солдат дым переносился легче, чем холод. Они молча, терпеливо сидели, давно прокопченные, с серыми лицами, с красными воспаленными глазами. Часто кашляя, жмурили слезящиеся глаза. Некоторые, наглотавшись дыма, согнувшись, прятали голову в коленях, через некоторое время поднимали ее, широко открыв мокрые глаза, безумно глядя впереди себя. Одежда их, блестевшая от грязи, из- за постоянно витающей пыли и пепла приобрела мышиный цвет.

Сборник представляет разные грани творчества знаменитого «черного юмориста». Американец ирландского происхождения, Данливи прославился в равной степени откровенностью интимного содержания и проникновенностью, психологической достоверностью даже самых экзотических ситуаций и персоналий. Это вакханалия юмора, подчас черного, эроса, подчас шокирующего, остроумия, подчас феерического, и лирики, подчас самой пронзительной. Вошедшие в сборник произведения публикуются на русском языке впервые или в новой редакции.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Имя доктора исторических наук И. С. Свенцицкой хорошо известно всем, кто интересуется древней историей вообще и историей христианства в частности. В 1980 г. вышла в свет ее книга «Тайные писания первых христиан», рассказывающая о формировании вероучения и «священных» текстов христиан, а в 1985 г. была опубликована книга «От общины к церкви», в которой автор показывает, в силу каких причин произошло превращение сравнительно малочисленных, разрозненных, преследуемых римскими властями христианских общин в могущественную церковь, занявшую господствующее положение среди других религиозных культов Римской империи.

Идя навстречу пожеланиям читателей, издательство подготовило настоящее издание, в котором объединены обе вышеназванные книги.

Издание рассчитано на массового читателя.

Горизонтальная горная выработка (штрек) залита щедрым светом люминесцентных светильников. Свод стены и основание под шпалами рельсового пути скреплены кольцом бетонитовых плит. Могучие вентиляторы без устали гонят с поверхности в глубину чистый воздух. И если б не электровозы, мчащие по двум путям длинные хвосты вагонеток с углем или породой, выработка могла вполне сойти за тоннель Московского метро.

Идешь по штреку и не ощущаешь глубины в триста метров, забываешь о громаде породы высотой в шестидесятиэтажный дом — некогда думать, что происходит в черных недрах над твоей головой.

В мире, где властвует земное воплощение богини Эпоны, грядут перемены. Он может оказаться на краю гибели. Его судьба находится руках Бригид. В ее теле течет кровь великого шамана, благодаря чему она способна прорицать будущее.

Но даже если ты обладаешь великим даром предвидения, если ты испила из чаши Эпоны, тебе все рано мучительно трудно сделать выбор между любимым человеком и теми, кто молит тебя о помощи.

Впервые на русском языке! От автора культовой серии "Дом ночи".

1.0 — создание файла

Жизнь продолжается, и мало прийти на новое место, необходимо еще сделать так, чтобы оно стало твоим. Требуется обеспечить выживание Клана, но обнаруживаются неприятные соседи, да и земля вовсе не такая безлюдная, как это представлялось раньше.

— Что-то маловато стреляют, — с подозрением заявляет Читатель. — И потом, опять орки, гномы, оборотни…

— Будут тебе приключения! — злорадно бурчит Автор, старательно стуча по клавиатуре. — И взрывать непременно будут, и из пулеметов палить. А мало покажется, так я и гаубицы вставлю.