Инсталляция

Если на квазипространственную структуру азбуки перевести все, что уместно в трехмерном пространстве в качестве символических объектов и в четвертом в качестве их простой длительности, то ее мощности достанет на инвентаризацию всего окружающего мира во всех его последовательных и одновременных символических позициях (мы, естественно, не говорим о персонально-духовном наполнении, поскольку это вопрос следующего или следующих измерений, которые возможны для азбуки, но не в столь абсолютной полноте и мощности).

Другие книги автора Дмитрий Александрович Пригов

«Москва» продолжает «неполное собрание сочинений» Дмитрия Александровича Пригова (1940–2007), начатое томом «Монады». В томе представлена наиболее полная подборка произведений Пригова, связанных с деконструкцией советских идеологических мифов. В него входят не только знаменитые циклы, объединенные образом Милицанера, но и «Исторические и героические песни», «Культурные песни», «Элегические песни», «Москва и москвичи», «Образ Рейгана в советской литературе», десять Азбук, «Совы» (советские тексты), пьеса «Я играю на гармошке», а также «Обращения к гражданам» – листовки, которые Пригов расклеивал на улицах Москвы в 1986—87 годах (и за которые он был арестован). Наряду с известными произведениями в том включены ранее не публиковавшиеся циклы, в том числе ранние (доконцептуалистские) стихотворения Пригова и целый ряд текстов, объединенных сюжетом прорастания стихов сквозь прозу жизни и прозы сквозь стихотворную ткань. Завершает том мемуарно-фантасмагорический роман «Живите в Москве».

Некоторые произведения воспроизводятся с сохранением авторской орфографии и пунктуации. В ряде текстов используется ненормативная лексика.

Дмитрий Пригов

- А много ли мне в жизни надо... - Банальное рассуждение на тему свободы ("Только вымоешь посуду...") - В буфете дома литераторов... - В синем воздухе весеннем... - Вот в очереди тихонько стою... - Вот дождь идет. Мы с тараканом... - Вот курица совсем невкусная... - Вот пионер поймал врага... - Вот придет водопроводчик... - Вот спит в метро Милицанер... - Вспоминаю свое далекое, но вполне конкретное детство... - Вся жизнь исполнена опасностей... - Вчера в кромешной тьме средь ночи... - Вымою посуду... - Господь листает книгу жизни... - Девочка идет, смеясь... - Душа незаметна, потому что легка как дымка... - Ел шашлык прекрасный сочный... - Женщина в метро меня лягнула... - За тортом шел я как-то утром... - Как намеренный уркан... - Когда я случаем болел... - Куликово Поле ("Вот всех я по местам расставил...") - Мама временно ко мне... - Моего тела тварь невидная... - На счетчике своем я цифру обнаружил... - Народ с одной понятен стороны... - Неважно, что надой записанный... - О, как давно все это было... - Он в юности был идиотом... - Охота на слонов в Западной сибири ("Вот слон не чуя мощных ног...") - Посредине мирозданья... - Свет зажигается - страшный налет... - Счастье, счастье, где ты? Где ты... - Так во всяком безобразье... - Течет красавица-Ока... - Урожай повысился... - Чем больше Родину мы любим... - Что-то воздух какой-то кривой... - Эти дикости природы...

«Монады» – один из пяти томов «неполного собрания сочинений» Дмитрия Александровича Пригова (1940–2007), ярчайшего представителя поэтического андеграунда 1970–1980-x и художественного лидера актуального искусства в 1990–2000-е, основоположника концептуализма в литературе, лауреата множества международных литературных премий. Не только поэт, романист, драматург, но и художник, акционист, теоретик искусства – Пригов не зря предпочитал ироническое самоопределение «деятель культуры». Охватывая творчество Пригова с середины 1970-х до его посмертно опубликованного романа «Катя китайская», том включает как уже классические тексты, так и новые публикации из оставшегося после смерти Пригова громадного архива.

Некоторые произведения воспроизводятся с сохранением авторской орфографии и пунктуации.

Дмитрий Александрович Пригов (1940–2007) — известный поэт и художник, лидер и теоретик концептуализма, лауреат Пушкинской премии (1993), автор многих, ставших хрестоматийными авангардистских текстов. Эта книга является второй частью задуманной трилогии (первая — «Живите в Москве» — вышла в издательстве «Новое литературное обозрение» в 2000 г.). Перед читателем жанр записок путешественника, рассказывающих о пребывании автора в Японии. Повествование причудливо сочетает этнографические подробности с фантастикой, обстоятельное и достоверное описание быта жителей Японии с гротеском.

Дмитрий Пригов

РАСЧЕТЫ С ЖИЗНЬЮ

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Как неверны, мучительны, а порой и просто трагичны наши с жизнью расчеты. А все из-за того, что неправильно найден и неверно прилагаем эквивалент. Собственно, нынешний мир рыночных расчетов породил, дал нам прямо в руки, абсолютный и чистый эквивалент прозрачного перевода всего во все с небольшими затемнениями по краям в маргинальных зонах, могущими быть и непринимаемыми во внимание. Я, конечно же, под этим эквивалентом понимаю деньги. Если отнестись к ним как к генеральному мировому медиатору (наподобие средневекового философского камня), то жизнь предстанет нам тотально конвертируемой и совсем в иных стоимостно-оценочных категориях.

Я всю жизнь свою провел в мытье посуды

И в сложении возвышенных стихов

Мудрость жизненная вся моя отсюда

Оттого и нрав мой тверд и несуров

Вот течет вода — ее я постигаю

За окном внизу — народ и власть

Что не нравится — я просто отменяю

А что нравится — оно вокруг и есть

БАНАЛЬНОЕ РАССУЖДЕНИЕ НА ТЕМУ: НЕ ХЛЕБОМ ЕДИНЫМ ЖИВ ЧЕЛОВЕК

Если, скажем, есть продукты

То чего-то нет другого

Если ж, скажем, есть другое

Дмитрий Пригов

ИГРА В ЧИНЫ

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Предлагаемая игра является результатом последних достижений в сфере общественных развлечений, а также исследований в области культуры и логически вытекает из всего объема социально-общественных явлений и может использоваться как регулятор в этой области.

Игра на самом первом, начальном уровне способствует выявлению и закреплению некоторых культурно-исторических сведений, но основной ее целью является упрочение духа коллективизма, осознание гражданской ответственности, осмысление на личном опыте принципа социальной стратификации и принципа осознанной необходимости, а также активное участие в общественной жизни.

«НЛО», № 34 за 1998 г.

Что я, собственно, хочу сказать? Я, собственно, ничего не хочу сказать.

Прочитав статью “Гамбургский счет” Михаила Юрьевича Берга, моего старого доброго приятеля, вижу: мне нечего сказать-добавить. Решительно нечего. Действительно, наша жизнь протекала почти одинаково под серым небом постсталинского режима. Его небо, ленинградское, было посерее по сумме различных, неоговариваемых здесь, но всем известных причин. Мое же, московское, попустее, по сумме уже других причин. По воле и утверждению нечеловеческой власти у нас обоих, практически, не было детства, так — кое-что. Тьфу, а не детство. Хотя, извините, извините, могу, имею право говорить только за себя. Единственно, что имею право сказать за обоих, что у него детство было чуть-чуть попозже моего, а мое — чуть-чуть пораньше его. Но мы оба застали еще непредставимый уже нынче взлет, вернее, высоту и почти сияние даже не отдельного какого-нибудь отдельного писателя (все писатели-то были — дрянь! слякоть! черт-те что, в общем! уж извините!), а места писательского восседания. Соответственно, что же я мог углядеть иного, то есть такого, чего не углядел острый и внимательный Берг? Как раз вот наоборот, я вполне мог не углядеть чего-нибудь такого, что углядел Михаил Юрьевич. Просто был я волею уже не власти, а частных судеб, долгое время и достаточно глубоко ввязан, ввергнут в дела изобразительные и отодвинут от литературного быта, просто даже ведом не ведал о нем. Посему и до сих пор почти не апеллирую к примерам типа: не продается вдохновенье и т. д. и т. п. — ну не продается и не продается. Ну, еще чего-нибудь там. Эта проблема, до сих пор волнующая самых что ни на есть продвинутых российских литераторов, в изобразительном искусстве давно уже стала предметом рефлексий энного уровня, предметом культурологических игр, вроде проектов-симулякров компаний, галерей, магазинов, уничтожения работ и их функций и прочее.

Популярные книги в жанре Современная проза

Владимир Юровицкий

Спуск

Нет человека, который был бы как

остров, сам по себе...

Джон Донн

Он напружинился, готовясь встретить землю, которая наплывала снизу-спереди. Еще раньше, пересекши шестнадцатую опору, он подобрал под правую руку лыжи и палки и левой рукой обхватил штангу, на которой висело кресло. Земля приблизилась. Ноги некоторое время скользили по грязному вытаявшему снегу, затем он перенес на них опору всего тела и резко повел левой рукой взад и вбок, освобождая кресло, и оно, описав дугу вокруг его тела, раскачиваясь и громыхая о стенки ограждения, устремилось, увлекаемое тросом, под натяжной барабан и дальше к верхней посадочной станции, где его уже дожидалась девушка в большом городском пальто с песьим воротником, так не гармонировавшим с этим солнечным и спортивным миром. Он сделал несколько шагов вправо, освобождая место схода, и поднялся по снежной насыпи, что окружала верхнюю станцию подъемника. На ней находилось несколько человек, развязывавших лыжи, заматывавших крепления и просто ожидавших товарищей.

Александр Каленюк

Последняя мрачная вещь

Помнится, я как-то обещал закинуть сюда свою последнюю мрачную вещь, как только найду подходящую фразу для завершения. Hашел. Закинул.

Внимание, рассказ совсем не веселый. Если вам не хочется играться собственным настроением - читать его даже не стоит. Если уж решились прочиать, напишите, пожалуйста, отзыв. Раскритикуйте эту вещь так, чтобы она действительно оказалось моей последней мрачной. Hадоело уже.

Калинин Дмитрий

Бред 2

Hе береди израненную душу

Она лица спокойствие храня,

Как рыба брошена на сушу,

Ждет света, помощи, тепла...

Hаступило столь долгожданное лето, сданы все экзамены, не нужно больше учить всевозможные теории для того чтобы ответить и тут же забыть даже их названия не говоря уже об их содержании, не нужно сидеть ночи напролет за учебниками названия которых натощак не выговоришь, нет необходимости планировать следующий день вечером предыдущего, не нужно по окончании пары бежать на остановку для того чтобы успеть вовремя попасть на работу. Зато появилась прекрасная возможность пообщаться с самим собой, разобраться наконец, что же все-таки творится в темных закоулках души о существовании которых до определенного момента даже и не подозреваешь.

Вероника Капустина

Март

Они появляются, когда сходит снег, идут сначала вдоль дома, потом сворачивают к Институту Метрологии и пропадают из виду. Дальше их видят уже те, кому на вокзал. Эти двое, впрочем, никогда никуда не уезжают. Да, они медленно стремятся к вокзалу и, как правило, доходят до него, садятся там на скамейку на платформе и сидят некоторое время. Потом возвращаются той же дорогой. Некоторые пробовали считать их безумными, но не получилось. Обыкновенные женщины - мать и дочь. Только очень, очень усталые, - мать, пожалуй, нормальной возрастной усталостью, а дочь - не понятно от чего.

Алексей КАРАКОВСКИЙ

REQUIEM

Я нашел старую пожелтевшую тонкую тетрадку, на обложке которой моей детской рукой написано слово "РОБОЧКА". Надпись сделана, предположительно, когда мне было три года , и "РОБОЧЕК" у меня было несколько десятков. В них были какие-то дурацкие детские стишки, рисунки карандашом и кое-что еще. Сейчас, найдя эту тетрадь, я словно возвращаюсь обратно, но поздно. Все ушло. Самое раннее детское воспоминание - полтора-два года. Я сижу в кухне на коленях у матери, мать с бабкой пьют кофе. Помню, никуда не денешься... Зачем я так старательно пытаюсь вспомнить все те события, которые никакого значения не имеют, и были, собственно, безумно давно? Все просто. Это опять та же мысль, которая не дает мне покоя, начиная с момента рождения. ачалом начал была некая нежная и тихая музыка, сыгранная, видимо, симфоническим оркестром. Я слышал ее тысячу раз во сне, узнавал каждый раз, но, просыпаясь, забывал. Я научился играть на сотне музыкальных инструментов, но тщетно - музыка не вернулась. Более того, чем больше я старался подобрать, тем реже она являлась мне во сне. А днем на скрипке выходили лишь мертвенные серые самопародии, и я, нетерпеливым жестом кладя скрипку на стол, шел на балкон курить. Всю свою разумную жизнь я каждый день брал скрипку и каждый день клал ее на стол. Это переросло в манию. Я ставил на ночь с собой диктофон - не помогало. юхал кокаин - музыка не приходила. Вообще на наркотические средства музыка отвечала равнодушным отсутствием. Так прошло девятнадцать лет моей жизни...

Дмитрий Каралис

Феномен Крикушина

(повесть 1984 года)

Я кормил ужином детей и изображал им, как ловят в Африке тигров для зоопарков. Машка с Олегом разевали рты, и я запихивал в них кашу. Вот тогда и позвонил Крикушин. Это я хорошо помню.

Дети обрадовались. Они подумали, что я забуду про ужин. Но со мною такие номера не проходят.

- Я хочу к тебе заехать, - сказал Крикушин. - Дело есть.

- Ты только тогда и заезжаешь, - сказал я. - Нет чтобы просто так... Ну заезжай, заезжай...

Дмитрий Каралис

Камыши в окне, или формула Петеребурга

Статья опубликована

в газете "Час пик",

No 43, 24 - 30 октября 2001 г.

Формула современного Петербурга, отвечающая на вопрос "что есть наш город?", сложна, подвижна и витиевата. Ее можно попытаться зафиксировать на 23 часа московского времени, но в 23.01 она уже устареет: начнется какой-нибудь "Городской винно-коньячный рок-фолк-фестиваль поэтов-нудистов", и культурное пространство города исказится, как глобус, поднесенный к кривому зеркалу в комнате смеха. К утру, когда озябшие поэты-нудисты уснут в теплых кроватях районного вытрезвителя и выйдут первые газеты, формулу города не удастся переписать и ста ученым с сотней компьютеров.

Дмитрий Каралис

КАТЕР

Я вернулся с практики, и отец меня обрадовал: они с дядей Жорой хотят купить большой катер, почти корабль. В субботу надо ехать смотреть -- всем вместе.

-- Эти разъездные катера строились в Германии, и достались нам по репарации, -- сказал отец. -- Назначение их было вполне мирное, -- они служили для разъездов разного рода бригад по рекам и озерам. -- Отец стал растолковывать, что такое репарация и чем она отличается от контрибуции. Он словно читал лекцию в своем институте, и от катера мог спокойно вывернуть к русско-японской войне 1905 года.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Кто бы мог догадаться, что под маской молодого карточного шулера, разорявшего завсегдатаев престижных игорных клубов Лондона, скрывается прелестная американка Лидия Хамилтон, намеренная жестоко отомстить всем мужчинам за предательство жениха?

Единственный, кому Лидия решила довериться, – это дерзкий и смелый до безумия Виктор Бартлетт, граф Уэдмонт.

Поначалу Виктор готов был вести себя как джентльмен, но долг и благородство не выдерживают борьбы с пламенной страстью…

Признаюсь, с некоторым трепетом поднималась по знакомым разбитым ступеням. Я думала, что, когда войду, у порога будет лежать труп. Хотя этого, конечно, быть не могло. Дверь открыли, и огромная фигура заслонила проход. Вопрос был задан с неожиданной и несовременной деликатностью, что-то вроде того, что мне угодно, не помню хорошенько, и я удивилась, как мало была к нему подготовлена. Да откуда же я знаю. Я по поводу Руслана, не нашла ничего лучшего, как сказать, я. — Лариса! — Из комнаты откликнулись. — Тут Руслана спрашивают, должно быть, к тебе. Пускать? — Должно быть, он умел читать мысли через стену или по каким-то иным признакам узнавать, что получил разрешение, потому что я ничего не услышала, но фигура посторонилась. По привычке двинулась было прямо, но была поправлена: "Не сюда".

Н.Байтову, А.Воркунову, О.Дарку, П.Капкину, Л.Костюкову

События следовали следующим образом. Молодая девушка, невинная и неопытная, как все они в таких случаях говорят, да вдобавок студентка-художница, в соседней столовой познакомилась с приезжим. Она: под мышкой этюдник, неизменная вязаная шапочка и худые ягодицы в джинсах. Вот в них-то, как потом выяснилось, и было все дело. Он: ничего особенного, прыщавый-правда-высокий. Но он был из Прибалтики и говорил с акцентом, что уже само по себе привлекательно.

Когда ты говоришь, что я тебя не люблю, что я все придумал, то это значит, что ты думаешь, что я тебя люблю. А когда ты говоришь, что я тебя люблю, то есть, конечно, не говоришь, а молчишь и слушаешь, но все равно соглашаешься, то ты думаешь, что на самом деле я тебя не люблю. Ты мне то веришь, то не веришь, но ты ошибаешься в обоих случаях.

        Я тебя, конечно, не люблю, но я ничего не придумывал, я хорошо знаю, что не люблю, зато я люблю то, что происходит во мне во время любви. Поэтому я стараюсь ее в себе нарочно вызывать, а потом поддерживать. Ты слушаешь меня улыбаясь, потому что тебе нравится, как я говорю. Я постоянно произношу для тебя длинные монологи.