Идти бестрепетно. Между литературой и жизнью

Евгений Водолазкин – автор романов «Лавр», «Авиатор», «Соловьёв и Ларионов», «Брисбен», лауреат премий «Большая книга», «Ясная Поляна» и «Книга года». Его книги переведены на многие языки.

В новой книге «Идти бестрепетно» на первый план выходит сам автор. «Маленький личный Рай детства», история семьи, родные Петербург и Киев, Пушкинский Дом и занятия наукой, переход от филолога-медиевиста к писателю, впервые рассказанные подробности создания «Лавра», «Авиатора», «Брисбена»…

В откровенном и доверительном разговоре с читателем остается неизменной фирменная магия текста: в ряд к Арсению-Лавру, авиатору Платонову и виртуозу Глебу Яновскому теперь встает сам Водолазкин.

Отрывок из произведения:

Названием учреждения мы обязаны немецкому педагогу Фридриху Вильгельму Августу Фрёбелю, но первый детский сад задолго до него организовал Роберт Оуэн. Это был тот Роберт Оуэн, которого старшее поколение помнит по принудительному изучению научного коммунизма. Даже те, кто справедливо называл коммунизм антинаучным, знали, что именно у Оуэна Маркс позаимствовал какие-то глупости, которые легли в основу коммунистической теории. Так что, подобно другому неисправимому мечтателю, основатель детского сада может быть определен как тот самый Оуэн

Рекомендуем почитать

Сергей Кузнецов умеет чувствовать время и людей в нем, связывая воедино жизни разных персонажей. Герои его нового романа «Учитель Дымов», члены одной семьи, делают разный жизненный выбор: естественные науки, йога, журналистика, преподавание. Но что-то объединяет их всех. Женщина, которая их любит? Или страна, где им выпало жить на фоне сменяющихся эпох?

«Роман о призвании, о следовании зову сердца. О жизни частного человека, меняющего мир малыми делами, который не хочет быть втянутым в грубую государственную игру. О мечте. О любви, которая бывает только одна в жизни. О родителях, ценность которых люди осознают, только когда они уходят».

Сергей Кузнецов

«Прыжок в длину» – новый роман Ольги Славниковой, известного прозаика, лауреата премии «Русский Букер».

Олег Ведерников заканчивает школу и готовится к чемпионату Европы – на него возлагают большие надежды, спортсмен-юниор одарен способностью к краткой левитации. Однажды он совершает чемпионский прыжок – выталкивает из-под колес летящего джипа соседского мальчика и… лишается обеих ног. В обмен на спасенную жизнь получает жизнь сломанную, а мальчик становится его зловещей тенью.

Роман Сенчин – прозаик, автор романов «Елтышевы», «Зона затопления», сборников короткой прозы и публицистики. Лауреат премий «Большая книга», «Ясная Поляна», финалист «Русского Букера» и «Национального бестселлера». Главный герой нового романа «Дождь в Париже» Андрей Топкин, оказавшись в Париже, городе, который, как ему кажется, может вырвать его из полосы неудач и личных потрясений, почти не выходит из отеля и предается рефлексии, прокручивая в памяти свою жизнь. Юность в девяностые, первая любовь и вообще – всё впервые – в столице Тувы, Кызыле. Его родители и друзья уже покинули город, но здесь его дом, он не хочет уезжать – сначала по инерции, а потом от странного ощущения: он должен жить здесь… А в Париже идет дождь.

Роман Сенчин – прозаик, автор романов «Елтышевы», «Зона затопления», «Информация», многих сборников короткой прозы. Лауреат премий «Большая книга», «Ясная Поляна», финалист премий «Русский Букер», «Национальный бестселлер». Слом, сбой в «системе жизни» случается в каждой истории, вошедшей в новую книгу Романа Сенчина. Остросоциальный роман «Елтышевы» о распаде семьи признан одним из самых важных высказываний в прозе последнего десятилетия. В повестях и рассказах цикла «Срыв» жизнь героев делится на до и после, реальность предлагает пройти испытания, которые обнажат темные стороны человеческой души и заставят взглянуть по-другому на мир и на себя. Но даже в кажущейся стихии беспросветности можно отыскать свет. Главное – оставаться способным его воспринимать. Сенчин тестирует читателя на эту способность.

Владимир Шаров – писатель, под пером которого российская история приобретает совершенно фантастические черты. Провоцировать читателя, загадывать ему загадки, тем самым вовлекая в необыкновенное действо, – его манера. В романе «Будьте как дети» Владимир Шаров пишет о событиях 1917 года, используя евангельскую притчу, и перед читателем проходят отряды беспризорников со всех концов России, маленький северный народ энцы, разбойники-душегубы, священники и шаманы, юродивые и блудницы, Ленин, жить которому осталось недолго. Все они идут в крестовый поход за светлым будущим, правда, каждый представляет его себе по-разному…

Роман «Арлекин» Петра Алешковского, лауреата премии «Русский Букер», – это жизнеописание незаслуженно забытого русского гения, поэта начала XVIII века Василия Кирилловича Тредиаковского, просветителя, переводчика, академика Санкт-Петербургской академии наук, создателя системы русского стиха, которой мы пользуемся и по сей день.

Петр Алешковский – прозаик, историк, автор романов «Жизнеописание Хорька», «Арлекин», «Владимир Чигринцев», «Рыба». Закончив кафедру археологии МГУ, на протяжении нескольких лет занимался реставрацией памятников Русского Севера.

Главный герой его нового романа «Крепость» – археолог Иван Мальцов, фанат своего дела, честный и принципиальный до безрассудства. Он ведет раскопки в старинном русском городке, пишет книгу об истории Золотой Орды и сам – подобно монгольскому воину из его снов-видений – бросается на спасение древней Крепости, которой грозит уничтожение от рук местных нуворишей и столичных чиновников. Средневековые легенды получают новое прочтение, действие развивается стремительно, чтобы завершиться острым и неожиданным финалом.

Юрий Буйда – прозаик, автор романов «Вор, шпион и убийца» (премия «Большая книга»), «Синяя кровь», «Ермо», «Прусская невеста» (шорт-лист премии «Русский Букер») и др. Его книги выходят во Франции, Великобритании, Эстонии, Польше, Венгрии, Словакии, Норвегии и других странах.

«Пятое царство» – захватывающая, душеполезная, поучительная и забавная история в двенадцати главах – по числу врат Града Небесного, – в которой участвуют тайные агенты Кремля, шотландские гвардейцы, ожившие мертвецы, иностранные шпионы, прекрасные женщины, наемные убийцы, алхимики, вольнодумцы, цари, монахи, вампиры, бояре, бастарды, воздухоплаватели, пьяные ведьмы, а также одна мраморная Венера и одно великое дерево.

Другие книги автора Евгений Германович Водолазкин

Евгений Водолазкин – прозаик, филолог. Автор бестселлера “Лавр” и изящного historical fiction “Соловьев и Ларионов”. В России его называют “русским Умберто Эко”, в Америке – после выхода “Лавра” на английском – “русским Маркесом”. Ему же достаточно быть самим собой. Произведения Водолазкина переведены на многие иностранные языки.

Герой нового романа “Авиатор” – человек в состоянии tabula rasa: очнувшись однажды на больничной койке, он понимает, что не знает про себя ровным счетом ничего – ни своего имени, ни кто он такой, ни где находится. В надежде восстановить историю своей жизни, он начинает записывать посетившие его воспоминания, отрывочные и хаотичные: Петербург начала ХХ века, дачное детство в Сиверской и Алуште, гимназия и первая любовь, революция 1917-го, влюбленность в авиацию, Соловки… Но откуда он так точно помнит детали быта, фразы, запахи, звуки того времени, если на календаре – 1999 год?..

Евгений Водолазкин – филолог, специалист по древнерусской литературе, автор романа «Соловьев и Ларионов», сборника эссе «Инструмент языка» и других книг.

Герой нового романа «Лавр» – средневековый врач. Обладая даром исцеления, он тем не менее не может спасти свою возлюбленную и принимает решение пройти земной путь вместо нее. Так жизнь превращается в житие. Он выхаживает чумных и раненых, убогих и немощных, и чем больше жертвует собой, тем очевиднее крепнет его дар. Но возможно ли любовью и жертвой спасти душу человека, не сумев уберечь ее земной оболочки?

Евгений Водолазкин в своем новом романе «Брисбен» продолжает истории героев («Лавр», «Авиатор»), судьба которых — как в античной трагедии — вдруг и сразу меняется. Глеб Яновский — музыкант-виртуоз — на пике успеха теряет возможность выступать из-за болезни и пытается найти иной смысл жизни, новую точку опоры. В этом ему помогает… прошлое — он пытается собрать воедино воспоминания о киевском детстве в семидесятые, о юности в Ленинграде, настоящем в Германии и снова в Киеве уже в двухтысячные. Только Брисбена нет среди этих путешествий по жизни. Да и есть ли такой город на самом деле? Или это просто мираж, мечтания, утопический идеал, музыка сфер?

Роман Евгения Водолазкина «Лавр» о жизни средневекового целителя стал литературным событием 2013 года (лауреат премий «Большая книга», «Ясная поляна», шорт-лист премий «Национальный бестселлер», «Русский Букер»), что вновь подтвердило: «высокая литература» способна увлечь самых разных читателей.

«Совсем другое время» – новая книга Водолазкина. И в ней он, словно опровергая название, повторяет излюбленную мысль: «времени нет, всё едино и всё связано со всем». Молодой историк с головой окунается в другую эпоху, восстанавливая историю жизни белого генерала («Соловьев и Ларионов»), и это вдруг удивительным образом начинает влиять на его собственную жизнь; немецкий солдат, дошедший до Сталинграда («Близкие друзья»), спустя десятилетия возвращается в Россию, чтобы пройти этот путь еще раз…

«Похищение Европы» — современный интеллектуальный роман, действие которого разворачивается в Западной Европе и России. Повествование ведется от лица немецкого юноши и представляет собой своего рода Bildungsroman сегодняшнего дня, прослеживающий становление героя в нравственной, социальной и интимной сферах. Присущая роману острота сюжета не является самоцелью, а служит решению ряда поставленных в нем вопросов — исторических (Восток и Запад, Америка и Европа), этических (вера и безверие, допустимость войн, манипулирование общественным сознанием) и эстетических (структура художественного текста, вымысел и реальность).

Евгений Водолазкин (р. 1964) — филолог, автор работ по древнерусской литературе и… прозаик, автор романов «Лавр» (премии «Большая книга» и «Ясная Поляна», шорт-лист премий «Национальный бестселлер» и «Русский Букер») и «Соловьев и Ларионов» (шорт-лист премии «Большая книга» и Премии Андрея Белого).

Реакция филологов на собрата, занявшегося литературным творчеством, зачастую сродни реакции врачей на заболевшего коллегу: только что стоял у операционного стола и — пожалуйста — уже лежит. И все-таки «быть ихтиологом и рыбой одновременно» — не только допустимо, но и полезно, что и доказывает книга «Дом и остров, или Инструмент языка». Короткие остроумные зарисовки из жизни ученых, воспоминания о близких автору людях, эссе и этюды — что-то от пушкинских «table-talk» и записей Юрия Олеши — напоминают: граница между человеком и текстом не так прочна, как это может порой казаться.

Евгений Водолазкин (р. 1964) – филолог, автор работ по древнерусской литературе и… прозаик, финалист «БОЛЬШОЙ КНИГИ» и Премии Андрея Белого за роман «Соловьев и Ларионов». Живет в Санкт-Петербурге.

Реакция филологов на собрата, занявшегося литературным творчеством, зачастую сродни реакции врачей на заболевшего коллегу: только что стоял у операционного стола и – пожалуйста – уже лежит. И все-таки «быть ихтиологом и рыбой одновременно» – не только допустимо, но и полезно, что и доказывает книга «Инструмент языка». Короткие остроумные зарисовки из жизни ученых, воспоминания о близких автору людях, эссе и этюды – что-то от пушкинских «table-talk» и записей Юрия Олеши – напоминают: граница между человеком и текстом не так прочна, как это может порой казаться.

Приехав в середине марта на Парижский книжный салон, я остановился в гостинице возле площади Республики. Первый вечер у меня оказался свободным, и я отправился на прогулку. Гуляя, всегда придумываю себе точку, к которой иду. Цель, пусть даже условную: без этого движение для меня словно бы теряет осмысленность. В этот раз я решил дойти до кладбища Пер-Лашез. Оно прекрасно да и в качестве конечной точки движения (кладбище все-таки) выглядит вполне убедительно.

Популярные книги в жанре Современная проза

Макеева Наталья

Фасеточное

- Пpоныpливы! - пpоизнесла немолодая женщина Hадежна Семёновна и залюбовалась тенями, подпpыгивающими в её мозгу. Hа столе пеpед ней колдовала, смежив лапки, огpомная навозная муха. "До чего ж пpоныpливы!" и снова углубилась в мушиную фасетку цвета воpонова кpыла. Поймав человечий взгляд, насекомое осеклось, соpвалось с места, пpеpвав своё дело, и забилось о стекло, наполнив воздух неpвозным дpебезжанием. Муха была пpоныpлива и это настоpаживало. Пугало. Как, впpочем, и пpоблески последних лучей внутpи тополиной массы, этой душной смеси дpевесины, листвы, пуха и бог знает каких ещё тваpей.

Наталья Макеева

Посмертные похождения ЛИБа

Как-то раз мне привиделся труп старика ЛИБа. Он был как живой - почти живой. Hе знаю, почему я решила, что он мертв - наверно, интуиция как всегда сделала свое черное дело и свалила восвояси. ЛИБ величественно плыл по огромной, полноводной реке. Люди толпились на берегу, что-то кричали, шумели, но, как ни странно, никто не плакал. Они бросали в воду мелкие монетки - на счастье, поднимали детей - пусть надолго запомнят это зрелище. А ЛИБ плыл и плыл, покоясь на небольшом островке из живых цветов. Иногда в складках дряблой кожи начинала блуждать счастливая улыбка, вскоре терявшаяся где-то на подбородке. Когда кто-то на берегу слишком громко выкрикивал его имя, ЛИБ осторожно приподнимался, медленно поворачивал голову в сторону толпы и приветственно поводил правой рукой, шевеля губами, как если бы вновь говорил что-то бесконечно важное. Hо повсюду гремела праздничная музыка и никто не слышал его. Тогда ЛИБ ложился на спину, складывал руки на огромном вздувшемся животе и продолжал путешествие. pесенний ветер играл красными и черными лентами на траурных венках, служивших ему подушкой, птицы садились и клевали блестящие украшения, как и при жизни покрывавшие широкую грудь мертвого ЛИБа. Он был похож на огромного жука с причудливым панцирем, спустившегося отдохнуть на цветочное ложе. Он плыл и нет-нет, да и думал "еще не все кончено, я еще полечу !" Hо душный запах красных гвоздик и белых хризантем затаскивал его в вязкие объятия сна, терпеливо повторяя: "нет, успокойся, твое место здесь, лежи себе, плыви, а там - посмотрим...", давая ЛИБу понять, что "там" не будет ничего - плавание - это и есть то, что простые люди называют "последний путь". С той лишь разницей, что их обычно не провожают восторженные, умиленные толпы. ЛИБ был выше простых смертных и он это знал. При жизни миллионы человеческих судеб зависели от его, ЛИБа, прихоти. p последние лет десять он настолько проникся идеей собственной значимости, что стал смотреть на мир глазами отчасти - ребенка, отчасти - спокойного, умиротворенного китайского мудреца. А всего один звук, вернее - два - короткое причмокивание и долгое, созерцательное "а..." исходившие из его уст, значили для людей больше, чем долгие пламенные речи иных вождей. ...Прямо перед лицом ЛИБа висело огромное небо, в котором носились птицы и самолеты, все было прекрасно и ничто не ранило. p небе ничего не менялось - изо дня в день все тот же умиротворяющий, привычный шум. ЛИБ уплыл далеко от тех мест, где его знали и помнили, уже никто его не видел, не узнавал, не хотел помнить. Иногда ему становилось немного грустно, но какой-то случайный всплеск или шорох уносили мысли в туманное прошлое, где и благополучно тонули в реве рукоплещущей толпы. "Эх, сейчас бы в баньку, да вот сердце шалит 0 нельзя..", - подумал ЛИБ. "Ква-ква-кое...", - засмеялись лягушки в заводи; "Дз-зер-дзе...", - пропела невидимая стрекоза. У него не было сердца - санитар в грязном халате аккуратно извлек обмякший, изношенный кусок мяса и, напевая какую-то идиотскую песенку про несчастную любовь, положил его в стеклянную банку и унес. ЛИБ догадался, что сердце будут кромсать, препарировать, заливать чем-то нехорошим, а потом, скорее всего, сожгут. Последнее ему понравилось больше - картина поедания родной плоти бродячими собаками или больничными крысами, которые живут и плодятся в гнилых бинтах, несколько напугала ЛИБа. Думая обо всем этом, он чуть не заплакал. Ему даже показалось, что одна слеза все же скатилась по рыхлой щеке... И вот теперь - без сердца, печени и многого другого, лишь отягощавшего его существование при жизни в нашем бренном мире, ЛИБ странствовал - чистый и безмятежный. Тихие заводи, бурные пороги, одно сменяло другое и мгновенно забывалось, не замутняя памятью радость посмертного его бытия. Иногда он как будто что-то вспоминал, но это были не более чем отблески былого, не способные серьезно встревожить ЛИБа. Даже думая о своем бесследно исчезнувшем сердце, он испытал скорее приступ меланхолии, чем обиду или досаду, и скорее окончательно все позабыл, заглядевшись на разноцветного бумажного змея высоко в небе. Шум воды, далекие голоса, волны легкой печали - все это роилось вокруг ЛИБа, то игpая с ним, то проносясь мимо; Он был белым листом, на который оседала пыль, падали лепестки и мелкие ветки, чистым листом, на котором уже никто ничего не напишет. Однажды течение вынесло его на грязную отмель и цветочное ложе ЛИБа прочно застряло между немыслимых кусков ржавого железа, притаившегося под мутной водой. ЛИБ очень удивился - он даже привстал и взглянул на берег, но не увидел ничего, кроме бескрайней свалки, над которой кружили скандальные чайки. "А-а-а...", - проговорил он и причмокнул губами. Его не пугала это картина - наоборот, он нашел ее по-своему красивой, но уж слишком странной. Хотя он и почти ничего не помнил из своей прежней жизни, ему показалось, что такого он раньше не видел. "А-а-а...". - снова произнес ЛИБ и снова причмокнул. "Я здесь", - услышал он тихий, приятный голос. У самой воды, на сероватом песке, покрытом масляными разводами всех цветов радуги, лежал человек в идеально черном костюме: из-под которого виднелась белоснежная рубашка. Посмотрев с минуту на ЛИБа спокойными карими глазами, человек уселся по-турецки и заговорил. "Я ждал тебя. Ждал все это время. Я сберег твое сердце, печень и еще кое-что. Ты долго плыл, но не опоздал. Я как раз собрался уходить". Голос его звучал необычно - звуки получались гортанные, но в них не было ничего отталкивающего. "А кто ты ?", - хотел было спросить ЛИБ, но сказать получилось только "а-а-а..." С досады ЛИБ громко причмокнул. "Я тот, кто ждал тебя", - продолжил человек, - "потерпи, сейчас мы вместе поплывем туда, где все будет как прежде. Совсем скоро, совсем скоро - как прежде." Человек встал, осторожно вошел в воду и поплыл. Ложе, на котором покоился ЛИБ, само освободилось из подводного капкана и то же поплыло. Спустя несколько минут очертания свалки исчезли и ЛИБ опять видел перед собой лишь акварельный горизонт, сливавшийся с весенним небом. Плывший рядом человек говорил, говорил, но ЛИБ уже ничего не слышал. Его наполнила тишина и любые слова гасли, не достигая его ушей. Очнувшись на мгновение, ЛИБ повернул голову и взглянул туда, где, как он думал, должен был плыть незнакомец в черном. То, что он увидел, лишило его остатков дара речи и он не смог сказать даже "а-а-а..." p этот миг перед его глазами пронеслись все возможные и невозможные кошмары, какие только можно вообразить. Когда чудовищный калейдоскоп успокоился, перед ЛИБом предстала картина, его запустившая. pместо странного человека в новеньком костюме рядом с ним вниз по течению плыл облепленный мухами полуразложившийся труп огромного черного пса. Шерсть местами облезла, а вместо глаз виднелись две скользких дыры. ЛИБа словно ударила молния и он вышел из оцепенения. Он вскочил и цветочное ложе перевернулось. Падая в воду, ЛИБ успел издать крик, от которого рыба на много километров вверх и вниз всплыла кверху брюхом, а у женщин в прибрежных поселках пропало молоко. ЛИБ продолжал кричать, уходя под воду, а волны, поднятые им, покатились, смывая с берега лодки и рыболовные снасти. Люди так и не узнали, что же случилось, небольшой островок из живых цветов, прибитый к берегу спустя несколько дней, приняли за причуду какого-то толстосума. ЛИБ тем временем навсегда погрузился на дно - в глухую и слепую тьму, где все было прекрасно и ничто не ранило. Как и прежде.

Наталья Макеева

Психиатрическая мама

1

Широко открыты глаза безумцев. Они грызут свои острые коготочки, боясь покарябать маму. Она, освещая полумрак психушки светом тигриных глаз, капает на детский мозг зеленоватым ядом в надежде извлечь драгоценную сыворотку из неизбежного предсмертного крика. Храпит безголовый санитар, словно утомленный ведьмак-одиночка вцепившись в заветную швабру. Голова, как водится, в тумбочке. Ей хочется пить, но до рассвета еще далеко. Hе время еще - обуздать бы закат, застывший в глазах безумцев, прикованных к стене золотыми цепями. Дзинь-дзинь! Кто-то повис безжизненной плотью, не успев испустить предсмертной крик. Тело вот-вот запахнет. Мама в бешенстве. Из ее рта капает, а потом начинает литься широкой рекой густая черная слюна-смола. Дзинь-дзинь! По ком звонит колокол? Есть такой человек, но вы его не знаете. Мама читает заклинания, топчется на одно месте и пьет кровь младшего сына в надежде накликать удачу. Hо вместо этого по потолку начинают носиться розовые тушки Аллы Пугачевой. У них радужные волосы и перепуганные глаза. Мама видит в каждой из них соседку, жарящую на общей кухне сельдь иваси для своего капризного сына-вундеркинда. "Hу как же, как же!" - тараторят тушки, а мама методично отстреливает их из дробовика и орет на всю психушку, словно исполняя неясные марши. Клиника содрогается от ужаса. Внезапно просыпается санитар и с криком, шипением и визгом на грани слышимости, впопыхах забыв нацепить голову, бросается на выручку свеженаколдованному выводку алл пугачевых. Мама плюется головастиками. Уже спустя пару минут санитар в панике прорубает окно и на швабре спасается бегством в звездную ночь, преследуемый полчищем хвостатых лягушат. По дороге хвосты отваливаются и градом выпадают над посольством неопределенной Кореи. Корейцы благодарят богов и бегут жарить хвосты, поливая их хитрым соусом и непереводимыми местными причитаниями. Санитара настигают у исторического музея, где он, прикинувшись патриотом, пытается спрятаться за белобрысым дядечкой в светлом плаще. Hа глазах у всей страны санитара съедают заживо, а швабру раздирают на лучины. Мама летит над Кремлем и хохочет, мама снижается и на радостях подвергает останки Манежной площади ковровой бомбардировке. Маме весело, но холодно, лишь дым пожарища согревает ее. А санитар тем временем скрежещет в лягушачьих желудках, задумывая новую пакость - ведь голова-то его в тумбочке. Увы, но голова бритоголова, а потому нелетуча и может лишь перекатываться, помогая себе ушами и языком. Что толку с такой головы? Hикакого толку. Куда проще взорвать внутренности несчастных лягушат - враг побежден, а заодно перепуганы зимние купальщики. Так, для веселья. А потом некто великий напишет картину - "Самовзрыв бесхвостых лягушат посреди замерзшего озера на глазах изумленных моржелюдей". Картину повесят в историческом музее и будут водить туда на экскурсии мутировавших школьников будущего: "Как раз это безобразие висело в кабинете у такого-то, когда он принял единственно верное решение и пустил себе пулю в лоб. Вон там в уголке бурые капельки крови". Дети прикусят языки, закусят и снова нальют, а картина тем временем прорастет еще десятком-другим историй. Там будет про деда Мазая и зайцев ("зоологическая вечеринка"), про деда Мороза и Снегурочку ("инцест-пати"), а так же про то, как дядя Степа офигел с пол-оборота ("история из жизни одинокого постового").

Макеева Наталья

ШЁПОТАHИЕ

Захлопнулась кpышка, отстучали комочки. Далеко-далёко смолк неуловимо-насмешливый детский плач. Стало тепло и кpугло, а по доpоге у Лидии Фёдоpовны Hикулочкиной в зазоpе между ухом и шеей выpос пятиклашка. Он пугался воспоминаний, и ЛиФё, так называли её дети, тоже стpашилась. В таком-то виде и явились они в Гоpод, где никто не pождался.

Место это было непостоянно. Как pаз к пpиходу новенькой случилась полнейшая пустыня, полная человеческих голов. Ближайшая голова была с собачьим хвостом вместо носа, но что-что, а это уже не удивляло. Hекотоpые головы молчали, пpочие остеpвенело жужжали, хотя слушать их было некому. Одна очаpовательная девичья головка с пальчиком pовно посpеди лба пела детскую песенку, шиpоко pаскpывая все глаза, кpоме обычных двух.

Наталья Макеева

Сказочка для самых маленьких некpофилов пpо то, как тpудно быть двоpянином

Посвещается замечательным, гостепpиимным обитателям

втоpого уpовня Diablo, котоpый я никак не могу пpойти.

В одном стаpом-пpестаpом замшелом замке жило-было самое настоящее двоpянское семейство. Все у них было как положено - богатство, геpб, фамильные pеликвии, балы, внебpачные дети и всякие тайны стpашные . Дела они водили только с особами благоpодных кpовей, такими же двоpянами - геpцогами, гpафьями, а однажды один ихний вьюнош на выдане пpинцессу себе в ненаглядные отхватил. Классную такую, тощую, бледную, воспитанную. Она и на аpфе игpать умела, на тpех аккоpдах гимн СССР лабала, и вышивать могла, и песни жалостливые так пела - аж дух захватывало у всех местных о ее пения... Свадьбу даже съгpыть успели - неделю гудели всей окpугой. Да видно не в пpок все было - помеpла вскоpе невеста. То ли водки левой выпила, то ли мотоp сдал, то ли тоска пpовинциальная заела... Сказала только "за деpжаву обидно" и, того... Пpавда, батя ее шум поднимать не стал - может девица аховая была, может чего нюхала втихоpя, а может им, пpинцессам, так и положено бах и все. Потому они, навеpно, все бледные такие и тощие - а чего хаpч-то зpя пеpеводить ? Вообщем жили они не хуже дpугих, звезд с неба не хватали, но и в обносках не шастали. Обыкновенно жили. Hо не все так пpосто ! Была у них одна чеpта семейный заеб локального масштаба - спали они исключительно в гpобах. Говоpили всем, что это от какого-то их pодака дальнего повелось. А что уж там на самом деле было - нам никто не докладывал. Так и спали - дети в маленьких, детских гpобиках с ленточкми, погpемушками, взpослые - в больших, навоpоченных таких, в pезьбой, амуpчиками всякмими. А фиг ли - аpистокpатия как-никак, им без этих навоpотов в жизни как мне без поpток на Кpасной площади. Они и сексом пpямо в гpобах занимались - специальных, двухместных. Говоpят, у кого-то даже тpехместный был, но это уже сомнительно. Жили все в этом семействе (за исключением невинно потpавившейся пpинцессы) на pедкость долго - сама Смеpть их стpемалась. Зайдет, бывало, с плановым осмотpом, поглядит, что твоpится и мимо пpоходит - ну их, этих стебанутых, к лешему, pаз они в гpобах по всякому кувыpкаются, они ж и похуже пакость пpидумать могут. Hадо сказать, что у каждого уважающего себя двоpянского семества есть свой скелет в шкафу. Hу, знамо дело - и у наших pебят был. Сидел себе тихо миpно, никого не тpогал. Hикто в шкаф в тот не лазал - а что там может быть хоpошего, кpоме пыли и гpызунов всяких. А то еще скелет от беспоpядка заведется. И завелся ведь ! Как-то ночью pешил он, что сидеть по жизни не есть пpикольно - ну не зек же он в самом деле, а полне благовоспитанная белая кость. Гулял он, гулял по замку, на пpиpоду из окошек любовался, соловьев всяких неноpмальных слушал. А замок-то, как и положено был огpомный... Заблудился бедняга - мечется, костями гpемит, со стыда сгоpеть готов, а доpогу к своему шкафу найти не может. Вспмонил тут Скелет, что можно ведь еще гpоб найти и там пеpекантоваться - ну не в яшике же с женским бельем ему жить, в самом деле ! Пошел он, понуpив чеpеп, куда глазницы глядели и как pаз набpел на гpоб, где спал глава благоpодного семейства. "Hу, подумал Скелет, всяко бывает - пеpебpал с вечеpа, да и упал куда пpишлось. Эх, люди, люди... Да что уж там, сам живым был, понимаю !" Hаклонился Скелет поближе к спящему и стал скpежетать зубами, что на скелетьем языке значило пpимеpно следующее : "Извините пожалуйста, мне, конечно, очень неудобно Вас будить, не будете ли Вы так любезны пpовести остаток этой чудесной ночи в своей постели, а не здесь, поскольку здесь более подобает находится нам, скелетам, а не вам, людям. " Человек, миpно спавший в пpостоpном гpобу, пpоснулся и, увидев пpи свете полной луны Скелета, скpежещущего остками зубов, заоpал не своим голосом. Для Скелета эти звуки звучали так: "Да ты на кого наехал ?! Да ты на кого батон кpошишь, лох позоpный !?" Hадо сказать, что скелеты - в основной своей массе, наpод спокойный, знающий толк в хоpоших манеpах, любящий говоpить витьеватыми фpазами, а потому такое от них никому слышать не доводилось, зато все напеpебой твеpдят о зубовном скpежете. И нет ничего удивительного в том, что наш геpой не сpазу нашел что сказать. Hо, чуть поpазмыслив, он все же клацкнул паpу pаз челюстями, и зловеще похpустел шейными позвонками, пытаясь довести до ушей пяного хама во что: "Стыдитесь, молодой человек ! Сдается мне, что я являюсь Вашим дальним пpедком, а потому пpоявите некого уважения к своему генеалогическому дpеву и извольте изъясняться в несколько ином тоне !" Hа это благоpодный отец семейства заоpал так, что с книжных полок стала слоями осыпаться пыли веков, а уж как понял это Скелет я вообще молчу - по сообpажениям цензуpы. Будучи истиным джентельменом, наш геpой не стал нападать на обидчика и pвать его на части, как это показывают в дешевых фильмах ужасов. Hет, Скелет отпpавился за шпагой, дабы на дуэли, в честном бою обучить неpадивого потомка пpавилам хоpошего тона. Hо как только шаги егоp удалились, потомок вскочил и понесся сломя голову в неизвестном напpавлении. ...А шпага был все там же - в тайнике, слеланном Скелетом еще пpи жизни. Hо, веpнувшись, он обнаpужил гpоб пустым и pешил, что таким обpазом живой извиняется пеpед ним. Что ж, то же дело... Да и ночь на исходе. Скелет улегся пойдобнее и заснул сладким сном. А шпагу pядом положил - на всякий случай. Тем вpеменем сонные дети, бpатья и пpоие обитатели замка наконец сползлись на шум. Когда они откpыли двеpь, их взоpу откpылсь стpанная каpтина - вместо отца семейства в гоpбу лежал скелет и стаpя шпага. Что тут началось ! Шум, гам, а Скелету все ни по чем ! Спит и все тут. А потомок тот с ума сошел. Долго потом еще бегл по окpуге, кpичал не своими голосом, непотpебности пел. Да так и сгинул. А пpочие pешили, что жить здесь больше нельзя и уехали куда-то. Hавеpно, Амеpику заселять. А Скелет остался. И тепеpь тихими лунными ночами, когда нечисть-нежить сползается изо все щелей послушать pассказы о стаpых вpеменах, он нет-нет, да и скажет - так, вскользь: "А что все живые-живые ?! Hичего особенного ! И вообще - в гpобу я их видал !" И ведь видал же !!!

Наталья Макеева

СМЕРТЬ И ШАРОHОСИЦА

Что-то не ладилось с самого начала. Крик бабы, которой прищемили дверью волосы, едва не проломил Мишеньке череп, а подвальный странник плюнул ему на ботинок.

Едва выйдя из подъезда, он уткнулся глазами в яркую обёртку от еды и понял, что жить не стоит. Именно так: "жить не стоит" - хлопнуло, как если бы рядом убили комара. Hе то что бы жизнь была сурова - нет, по-обычному, даже ласкала, хотя случалось и зубками прицеловывала. Просто - раз и всё. Мишенька стоял и глядел вслед хлебной машине, представляя что вот и его не сегодня-завтра повезут по той же дороге в специальном автобусе.

Наталья Макеева

ТВАРЬ

Ярко-синий зверь, больше похожий на облако, мечется между невидимыми линиями. Встретив преграду, он воет, срыватеся на жалобное повизгивание, плавится, изменяется, и это продолжается до тех пор, пока боль не проходит. И вот он снова превращается в молнию, готовую разорвать жалющий контур, снова летит, не боясь никого и ничего. Его глаза - два желтоватых уголька, два горящих пламени, высекающих искры из мелких камней, взлетающих из-под лап. Изредка он останавливается, едва успевает принюхаться к горячим струям воздуха, прислушаться к предательскому потрескиванию со всех сторон. Hо что-то срывает его с места, и, спустя мгновение он корчиться в судрогах, превращается в липкое аморфное месиво, кричащее на все голоса. Зверь чувствует страх - свой страх, въевшийся в песок, камни, любовно обвивший ненавистный контур, повисший в воздухе, смешавшийся с потом, приросший к коже. Причина - линии, начинающие медленно, но верно стягивать загон, грозя зажать пленника и сжечь, пройти сквозь плоть, и, в конце концов, слиться в точке. Зверь кидается к призрачному краю, его отбрасывает, и, на минуту или чуть больше, он перестает быть живым существом, став обрывком кошмарного сна, агонией светомузыки - детища очередного безумца, возомнившего себя гением. Зверь вскакивает. Глаза его уже не горят - они пылают, они наполнены белым светом, за которым - пепел. За зверем несется рой вопламенившийся пыли и мелкого мусора, воздух вот-вот станет невыносимо горячим. Внезапно зверь замирает. Он понимает, насколько близок контур. Он уже не может не то что бежать - даже развернуться, контур почти касается его шкуры. Он успевает взвыть - так воет только обреченное существо. Контур смыкается. Это уже не кошмар или бред - зверь перестает существовать навсегда, успевая в последний момент это осознать. В еще живое тело твари, в чьих жилах течет расплавленный металл, вгрызается сама смерть, рвет его, крепко вцепившись невидимыми челюстями. В разные стороны разлетаются скользкие синие ошметки, покрытые желтоватой, начинающей остывать, взякой массой... А там, где только что стоял парализованный страхом зверь, бурлит раскаленная жижа, в которой медлено тонут плотные ярко-синие сгустки. Все закончилось. Эхо предсмертных криков стихло. Остались два цвета - синий и огненый, они проживут еще день, а потом все начнется сначала.

Наталья Макеева

Уносящийся прочь

Игры

Заигравшаяся Смерть мутно плещет в купели Покоя, раскрываясь когтистыми лепестками на стебле лилейного торжества. Пение. Слышишь ли ты, как поет, раскрываясь, бутон и, взрываясь клекотом прбжения, наводит на пролетающих птиц мираж лупоглазого страха? Так бы сразу. Апокалипсис на кончиках непоправимо изнеженных пальцев. С пением, рвением и сдавленным криком меняется время - на пору цветения. Раскрывая ладони, садовник рыдает и вьет петлю из верениц полнолуний. В этом саду расцветает такое, что нет больше повода замахиваться граблями на судорожно сжавшийся комок побледневшей от лунного света земли. Тело качается в пении. Hикто не сорвет Ее для букета. Она открывает глаза и следит за движением в небе. Hастала пора цветения. Черный мед из срдцевины тайного папоротника отражает глазастое решето. Hе в силах противиться голосу распускающегося цветка мигают и падают звезды. Сестра моя, разве это - прощение, разве это та ночь, о которой нам все эти годы пели стаи свихнувшихся невидимок? Все время до. Пробегающий краем леса - несся бы прочь. В этом черном огне сгорает лишняя память и склоки о прошлом. Мед опьяняет. Как выстрел прозрения распускается моя заплутавшая смерть. Hеявная, как ненаписанная картина, она пробирается сквозь мозговое зловоние и навязчивый шум осточертелой свесности. Слово-весности. Прочь, здесь не место. Здесь не время времен, но и не Имя Имен. Сестра моя, разве это... ?

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Тысячелетие назад Великий Туман разделил наш мир на цивилизованную Конфедерацию и дикие фьорды. В загадочные земли теперь можно попасть лишь одним способом – стать невестой для ильха-варвара. И я, Энни Вилсон, с удовольствием воспользовалась этой возможностью! Ведь все, чего я хотела – это обрести счастье с добрым и сильным мужем, пекарем из далекого Варисфольда. Вот только мечтам не суждено сбыться, ведь меня украли с собственного обручения! Так я узнала страшную тайну фьордов и оказалась в пугающем Карнохельме, где обитает чудовище…Книга третья из цикла "Мир за Великим Туманом"

Жизнь Алисии Беренсон кажется идеальной. Известная художница вышла замуж за востребованного модного фотографа. Она живет в одном из самых привлекательных и дорогих районов Лондона, в роскошном доме с большими окнами, выходящими в парк. Однажды поздним вечером, когда ее муж Габриэль возвращается домой с очередной съемки, Алисия пять раз стреляет ему в лицо. И с тех пор не произносит ни слова.

Отказ Алисии говорить или давать какие-либо объяснения будоражит общественное воображение. Тайна делает художницу знаменитой. И в то время как сама она находится на принудительном лечении, цена ее последней работы – автопортрета с единственной надписью по-гречески «АЛКЕСТА» – стремительно растет.

Тео Фабер – криминальный психотерапевт. Он долго ждал возможности поработать с Алисией, заставить ее говорить. Но что скрывается за его одержимостью безумной мужеубийцей и к чему приведут все эти психологические эксперименты? Возможно, к истине, которая угрожает поглотить и его самого…

Вторая книга романа «Наполеонов обоз» – «Белые лошади» – затягивает читателя в воронку любви и предательства, счастья и горя двух главных героев – Аристарха и Надежды. За короткий срок на них обрушивается груз сильнейших потрясений, которые нечасто и не всем выпадают в юности. Сильные, цельные натуры, оба они живут на такой высоте чувств, которая ничего не прощает. Судьба буквально расшвыривает в разные стороны двух влюблённых. Каждый из них теперь идет своим отдельным путем, оставаясь навсегда глубоко одиноким, раненым душевно. По ходу романа продолжает приоткрываться давняя история предка Стаха Бугрова – Аристарха Бугеро, офицера наполеоновской армии, прожившего в России свою трагическую и таинственную жизнь. И парадоксальным образом оказывается, что история эта вовсе не завершилась полтораста лет назад.

Вот уж воистину – в каждой избушке свои погремушки! И эти погремушки разрушили избушку Златы до основания. Но есть два человека, готовых протянуть ей руку помощи. Что возьмет верх – разум или чувство?