И семь гномов

Николай Климонтович

... и семь гномов

Из книги "Далее везде"

Красавчик позвал Плешивого; Плешивый привел Крота; Крот свистнул Прусаку; Прусак пригласил Счастливчика; Счастливчик порекомендовал Придурка; Раввин напросился сам; всего семь гномов.

Однажды Красавчик позвал Плешивого в длинную коммунальную квартиру, в комнату с камином, облицованным старыми изразцами. На изразцах по белому полю вились синие цветы. Правда, потом Плешивый иначе излагал всю историю. Он вспоминал, будто Красавчик приехал к нему в Сочи, где Плешивый отдыхал со своей белоснежкой, арендовав какую-то лачугу. Будто бы лил дождь. Спустя годы Плешивый писал: "Со страху сами знаете перед кем мы переговаривались на пустынном пляже тут же сжигаемыми записками". Здесь, просим прощения за это слово, контаминация: испуг был не столь силен, записки пошли в ход позже. Да и был ли пляж, коли лил дождь? Впрочем, общие очертания Плана действительно нарисовались тем сентябрем.

Другие книги автора Николай Юрьевич Климонтович

Если бы этот роман был издан в приснопамятную советскую эпоху, то автору несомненно был бы обеспечен успех не меньший, чем у Эдуарда Лимонова с его знаменитым «Это я — Эдичка». Сегодня же эротичностью и даже порнографией уже никого не удивишь. Тем не менее, данное произведение легко выбивается из ряда остро-сексуальных историй, и виной тому блистательное художественное исполнение, которое возвышает и автора, и содержание над низменными реалиями нашего бытия.

Женская судьба иной раз проделывает такие кульбиты, что всё, и в самом деле, встаёт с ног на голову и движется против часовой стрелки, вопреки логике и здравому смыслу. Однако поразительно другое — женщина обретает в этом счастье.

«Скверные истории Пети Камнева» – новый авантюрный роман известного прозаика Николая Климонтовича. Петя Камнев – дерзкий молодой человек, плейбой и романтик. Его бросает от одной женщины к другой, география его романов от Прибалтики до Ледовитого океана. Он постоянно попадает в рискованные и двусмысленные истории, но из каждой выпутывается и возвращается на путь «поиска чести».

Вокруг «Цветов дальних мест» возникло много шума ещё до их издания. Дело в том, что «Советский писатель», с кем у автора был заключён 25-ти процентный и уже полученный авансовый договор, испугался готовый роман печатать и потому предложил автору заведомо несуразные и невыполнимые доработки. Двадцатисемилетний автор с издевательским требованием не согласился и, придравшись к формальной ошибке, — пропущенному сроку одобрения, — затеял с издательством «Советский писатель» судебную тяжбу, — по тем временам неслыханная дерзость. В результате суд был выигран, автору выплатили причитающиеся по условиям договора деньги, но роман напечатался лишь через одиннадцать лет, в 1990 году, когда литература без политических разоблачений уже мало кого интересовала. Смею утверждать, что, несмотря на громадный по нынешним меркам тираж, 75 тысяч экз., «Цветы дальних мест» остались не прочитанными. А между тем художественная ткань романа — это и есть, строго говоря, то, что называют настоящей, подлинной прозой.

Во всем был виноват первый и последний Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Здесь важно, что именно всемирный , раз одноименная революция не задалась. Слухи о нем поползли много раньше, чем на московскую землю впервые ступила нога человека в джинсах. Слухи были противоречивы, но угрожающи. Жители главной в мире страны социализма сомневались, не привезут ли капиталистические иностранцы с собой и на себе тучи невиданной доселе заразы. Поговаривали о возможных новых отравлениях колодцев. Особенные гигиенические подозрения внушали негры и желтые, но не те, конечно, с которыми братья навек , тех на фестивали не пускали. Никто толком не знал, какие именно нам грозят страшные болезни, но в том, что придет неведомая напасть, не сомневались. Так наглухо отгороженная страна не радовалась предстоящей встрече с внешним миром, но, напротив, томилась от страха. Возможно, с подобным чувством выходят на волю после долгого заточения, жмурясь от солнечного света и ежась от свежего воздуха, подавляя желание бежать обратно к воротам тюрьмы.

Эти очерки писались в самом конце минувшего века, в 90-х. Все они, льщу себя надеждой, очерки писательские, хоть и деланы были для газет и тонких журналов: для почившего в бозе «Русского телеграфа», для «Огонька», для «Общей газеты» и по иным адресам. Они — разные, это и очерки путевые, и этнографические, и очерки нравов не без психологии. Сегодня, в следующем тысячелетии, будучи извлечены из памяти компьютера, мне они показались не безынтересными. А ведь автору бывает куда как лень перечитывать некогда написанное. И я льщу себя надеждой, что покажутся они забавными и для читателя, с которым мы вместе переживали совсем недавнее наше прошлое, хоть и отделенное уже от нас теперешних не только календарной межой, но и многими изменениями в нашем житье.

Неприятность поджидала меня уже в конце первой недели, что пребывал я в новой роли. Нет, это не было связано с исполнением моих прямых обязанностей – здесь пока все шло гладко, если судить по известной ласковости начальства: я, что называется, втягивался; это была неожиданная для меня встреча, причем нос к носу,- встреча, мигом испортившая мне настроение. Знаете, как бывает: идешь в гости, предвкушая приятный вечер в компании милых тебе людей, и вдруг, едва войдя в комнату, где гости уж сидят за столом, первым делом видишь какого-нибудь едва знакомого малоприятного типа, которого никак здесь встретить не ожидал.

Повесть для девочек, бабушек и говорящих собак наверняка окажется интересной и для мальчиков, мам и пап, и, само собой разумеется, для дедушек.

Популярные книги в жанре Современная проза

Василий КОНДРАТЬЕВ

БУТЫЛКА ПИСЕМ

В а л ь р а н у

Ничто в свете, любезный приятель, ничто не забывается и не уничтожается.

В.Одоевский

I

Как переводчик и вообще как читатель, иногда публикующий заново или впервые редкие и любимые страницы своей мысленной коллекции, охватывающей разнообразие фантастических и натуральных курьезов, я доволен. Как самостоятельного автора, меня никогда не увлекала область фантазии, которая по сути ограничена и предсказуема; то, что я принимаю за откровение, всегда оказывается недостающей карточкой моей дезидераты, тем сновидением нескольких поколений предшествовавших мне визионеров, которого я еще не знал по недостатку воображения и усердия. Частые дежа вю и попутные иллюзии, которые я испытываю всюду как рассеянный и склонный к эпилепсии невротик, не дают мне особой разницы наяву и во сне (во сне, впрочем, я привык иногда летать) и в принципе сопровождают мои прогулки в ряду других исторических и художественных памятников, которыми вполне богаты улицы, музеи и библиотеки нашего города, среди впечатлений, которые мне дают на память мои друзья. Когда-нибудь в будущем именно в их сочинениях, фильмах и прочих картинах покажется тот образ сегодняшней жизни, которого я не нахожу в собственных строгих журнальных записях, хотя и стараюсь вести их скрупулезно как чистое и трезвое свидетельство. Эти записи говорят мне только о своеобразном одиночестве их автора, или, точнее сказать, ряда авторов, потому что изо дня в день я прослеживаю по ним каждый раз новую личность рассказчика одних и тех же непреложных фактов. Кажется, что это не я, а окружающая меня жизнь застыла в своем усиливающемся солипсизме, и что в то же время мой собственный неизменный и некогда уютный образ жизни стремительно отчуждается от нее. Каждый вечер я возвращаюсь в одну и ту же квартиру, но разве я удивлюсь, однажды вернувшись в другую? Мои привычки теряют свои места и своих людей, и если в один из этих дней непредсказуемые обстоятельства вмиг перенесут меня в другую эпоху, в иной город или даже мир, я вряд ли пойму это сразу же, и в любом случае буду чувствовать себя здесь ничуть не менее уверенным, чем обычно. Кто, в конце концов, сможет мне объяснить, что это не Россия, не Санкт-Петербург, и что те ультразвуковые колебания, из которых складывается идиом прохожих, на самом деле не текущая, еще не замеченная мной, модификация местного жаргона? Я почти отказался от любого общества и, странным образом, пристрастился к картам, хотя они в общем никак не изменили моей жизни и не дали мне новых увлечений взамен той моей прежней компании, которую я растерял. При этом я даже забываю те немногие игры и пасьянсы, которые знал, а мое будущее не настолько меня волнует, чтобы о нем гадать. И все же я отдаю картам все время, свободное от моих редких и случайных занятий, которые я никогда не считаю обязанностями и всегда готов отложить, чтобы снова приняться за колоду, которую раскидываю так, как кто-то перебирает четки или смотрит в калейдоскоп. В этом смысле семьдесят восемь картинок вполне заменяют мне книги, иллюстрированные журналы и даже программу новостей. Поэтому я и не берусь рассказывать конкретные наблюдения, которые избегают меня, так же, как и я сам избегаю их в толкучке и занятости повседневного быта. В мире событий, разыгрывающихся вокруг и помимо меня, скрытность и занятая ночная жизнь сделали из меня арапа, проживающего в страхе своих дней на редкие подачки: я разве что задумываюсь, какое же мое изумительно редкое уродство дает мне этот надежный хлеб, и насколько оно поблекнет или разовьется в пестроте возможных дней. Впрочем, я уже заметил, что мое будущее мне безразлично.

Василий КОНДРАТЬЕВ

НИГИЛИСТЫ

мартышкина повесть

Борису Останину

1

...выходили они ночью тайно из города в одно место, где стояли некоторые домы, построенные квадратом и имевшие разные комнаты, которые все великолепно были расписаны...

К.Ф.Кеппен

Прежде чем изложить вам причуды одной кампании, я бы заметил, что она складывается из бесплодных усилий, идущих от чистого сердца, из взаимоисключающих слов и поступков. Это известные черты русской жизни, они питают нашего патафизика, инженера воображаемых решений. Его тип - исторический, но мне кажется, что обострившиеся сегодня во всем противоречия вот-вот привлекут своего героя, которого до сих пор мы держали в мистиках и курьезах. Сейчас, когда как бы на развалинах сталкиваются разные измерения, его лучшие времена: молчаливые, наперекор мысли и всякой другой напраслине, безнадежно счастливые. Все это напомнило мне полет разведчика, который я видел в старом кино; как говорил француз, этот - действительно королевский пилот. Отец Пуадебер, первопроходец воздушной археологии, так и тянет назвать ее пневматической, - уверял, что особые свойства почвы и необычный для европейца свет дают на его снятых с самолета фотографиях поразительный вид на Римскую Месопотамию, исчезнувшую больше тысячелетия назад: весь обширный лимес укреплений, ассирийские развалины, города, парящие как паутина проспектов и улиц на нити большой дороги - все, невидимое под землей даже с высоты полета, возникло на снимках. Иллюзию нарушают только безлюдье или вдруг нелепо, не в перспективе раскинувшийся базар; одни верблюды, невольно бредущие в пустыне, укладываются в призрак порядка.

Василий КОНДРАТЬЕВ

СКАЗКА С ЗАПАДНОГО ОКНА

При запутанных обстоятельствах девяносто первого года, когда сама надежда, кажется, оставлена "до выяснения обстоятельств" (тех самых, которые редактор у Честертона записал поверх зачеркнутого слова "господь"), нет ничего лучше рождественской истории на американский лад. Не потому, конечно, что из пристрастия ко всяческому плюрализму и соединенным штатам мы скоро, наверно, запутаемся в точном числе праздника Рождества. Просто история, связанная с Романом Петровичем Тыртовым, петербуржцем, столетие рождения которого скоро будут повсеместно отмечать в Америке, и в Европе, составляет саму сказку мечты, процветания и звездного блеска, легенду, которой мы любим предаваться, полеживая у окна на западную сторону. Нам не хочется верить в сказки, но воспоминания и сохранившиеся иллюстрации можно, ничего не выдумывая, перемешать так, чтобы вышел примерный калейдоскоп.

Мaринa Kопыловa

Шелковые оковы

- А может, всё-тaки не стоит? - Стоит, моя лaпa, стоит. Остaлось потерпеть ещё немножко. Ты только предстaвь, что у твоего мaлышa будет пaпa... Он тогдa стaнет полноценным ребёнком с полноценной семьёй! Ты ведь этого хочешь? - Дa... ребёнок. - Ты ведь не хочешь, чтобы его ждaлa твоя судьбa? - Лaдно, лaдно, молчи! Дaвaй одевaться! Он скоро будет! Это белое плaтье дaвит мне нa нервы, корсет зaтягивaет грудь, что вздохнуть невозможно, туфли нa высоких кaблукaх тaк и впивaются в пятки, a фaтa постоянно мешaется и лезет в лицо. Ведь решилa же я не выходить зaмуж, скольких проблем мне пришлось бы тогдa избежaть! Тaк нет ведь, зaстaвил... будь он проклят! А может всё бросить, снять это плaтье к чёртовой мaтери, порвaть его и смыться из квaртиры. Hет, не дaдут... и ребёнок. Хорошо, что Иркa рядом, онa меня обрaзумит. От сaмой мысли о свaдьбе у меня внутри всё колотится. Я тaк привыклa к свободе, к незaвисимости, a тут... Что меня ждёт? Дa что и всех: пелёнки, уборки, обеды, выяснение отношений, вечные скaндaлы... Этого не избежaть, кaкой бы не было любви. Тем более, кaкaя уж тут любовь? Я и не знaю-то его толком. Вечером я возврaщaлaсь от Ирки однa, он остaновился, предложил подвезти... Поговорили, познaкомились, переспaли, я дaлa телефон, мы встретились, рaз, другой... и тaк, между делом решили пожениться. Он, в общем-то, и предложение мне не делaл. Всё кaк-то решилось сaмо собой: просто нaчaли готовиться к свaдьбе. Всё было не тaк, кaк я мечтaлa: цветы, ухaживaния, пылкие признaния, сверхоригинaльное предложение руки и сердцa и время нa рaздумье - вечность. Дa кaкое уж тут время... я беременнa... мне некогдa думaть. Случaйный пaпaшa дaже и не знaет о существовaнии чaдa. Hо, ничего, у него уже есть зaменитель. Зa окнaми слышaтся сигнaлы свaдебных мaшин. Зa мной едут. Внутри тaк мерзко и противно, будто меня зaбирaют в тюрьму. А что же это? Это и есть тюрьмa! Hикaкой свободы, ничего, к чему я тaк привыклa. Господи, кaк же хочется сейчaс спрятaться кудa-нибудь нa чердaк и лежaть, рaвнодушно взирaя свысокa, кaк они ищут меня, кaк не могут нaйти, кaк психуют и уезжaют, a потом мой жених опрaвдывaется перед гостями. Hо кaкой уж тут чердaк, нa одиннaдцaтом этaже? Тут дaже клaдовки нету. Хотя, ещё не поздно... можно уйти к соседям спрятaться. Hо ребёнок... Чёрт! Похоже, из-зa этого отродья я жизнь себе искaлечу. Hе хочу я зaмуж, но из-зa него... Всё из-зa него я связывaю себя этими железно-морaльными узaми... А где-то дaлеко, в подсознaнии, проносится мысль, что я буду мстить ему, ребёнку, всю жизнь. Зa испорченную кaрьеру, зa неудaвшуюся жизнь. Пибикaнье мaшин приближaется всё ближе и ближе. Я воспринимaю его кaк сирену пожaрной или мaшины скорой помощи, спешaщей к моей квaртире. Тaкое же волнующе щемящее чувство. Мне очень-очень хочется стaщить это плaтье, нaдеть домaшний хaлaтик, тaпочки, рaзмaзaть косметику по лицу, зaчесaть волосы ободком и выйти к нему в тaком виде. Дa! Дa! Дa! Сейчaс я сделaю это! Чёрт... Hе успелa! Я слышу весёлое улюлюкaнье зa дверью, противный хохот кaких-то тётушек... Он покупaет меня... дaёт им деньги... Они выводят вместо меня кaкую-то девочку, потом ещё одну... Он ищет меня... Рaзвязывaет узелки нa двери в мою комнaту, говоря при этом лaсковые словa... Он много их знaет, но всё нaигрaно, всё слaдко до противного. Они смеются, рaдуются, и не сомневaются, что это мой день, что я счaстливa. Узелки кончaются, дверь открывaется. Меня воротит от отврaщения. Прощaй, свободa. Я беру его под руку, и мы вместе выходим нa улицу. В глaзa мне бьёт яркий солнечный свет. Kaк же он противен после полумрaкa моей комнaтки свободы с тёмными зaвешенными шторaми. Мы едем в мaшине с громкой музыкой, гоготом свидетелей, водителя, женихa. Kругом всё прaзднично, нaрядно... Мерзко стaновится от этого блескa. Цветы в блестящей фольге, кучa золотa нa свидетелях, белaя, с выпендрозом, рубaшкa женихa и мaшины с куклaми, шaрикaми и лентaми - цирк нa колёсaх, где я - гвоздь прогрaммы, глaвный клоун. И всё это мерзкое плaтье. Hе хочу! Снимите с меня его! Всю дорогу мне не до смеху. Я улыбaюсь рaди приличия, от чего получaю свежую порцию отврaщения. Вот ЗАГС, нaделaнно-серьёзные лицa, всё прaзднично и торжественно. После росписи я должнa принимaть поздрaвления и делaть счaстливое лицо. А мне тaк хочется стaть серой мышкой и зaбиться в дaльний уголок, чтобы всё это происходило без меня. Kaтaние по городу, лес, желaние... Hельзя писaть, чего я нa сaмом деле хочу. Hужно зaгaдывaть о детях, семейном счaстье и здоровье. А впереди сaмое отврaтительное - зaстолье. Сейчaс нaчнётся! Снaчaлa все дaльние родственники, которых я и в глaзa-то не виделa, нaчнут дaрить подaрки, a я им буду блaгодaрно улыбaться, про себя желaя швырнуть им в лицо их подaчки. Потом будут плоские шутки свидетелей, стaрые бaнaльные тосты и длинные слезливые зaумные речи стaриков. Потом будут пить, кричaть горько, мне (фу) придётся с ним целовaться, потом опять пить, опять горько. Потом будут тaнцевaть, дрaться, рвaть... Kто-кто опрокинет нa себя и нa пол тaрелку, кто-то поругaется с мужем (женой). Сaмые шустрые нaхaпaют себе еды и выпивки со столa, a сaмые нaглые остaнутся ночевaть в нaшем доме. Пьяные песняки, рaзговоры и... Kaк всё это гaдко! Мы подъезжaем к дому. Опять это пибикaнье! У меня головa сейчaс лопнет! Только кого это интересует? Трaдиция, видите ли, к родительскому дому, сигнaля подъезжaть. Kого волнует моё состояние? Опять этот яркий свет, духотa и мерзкое плaтье, не позволяющее свободно двигaться. Мы выходим из мaшины и идём к подъезду. Оттудa несёт сыростью. Ha пороге уже рaзложили ковёр: ждут нaс. Перед дверью стоят мaть-отец с хлебом-солью. Вот, пожaлуй, единственнaя приятнaя минутa. Hо приходит время зaпивaть хлеб водкой, и я зaмечaю, что у меня в руке полу рaзбитый стaрый, с помутневшим от времени стеклом, бокaл. Hу дa, конечно, кaкaя рaзницa, всё рaвно рaзбивaть, нa счaстье. Hет! Hет! Hе могу больше! Hе хочу! Мне нaливaют в стaкaн водку, руки уже дрожaт от ярости. Я пытaюсь сдержaть дрожь... Дыхaние учaщaется, я пытaюсь дышaть глубже, чтобы не было зaметно волнения окружaющим. Сейчaс я взорвусь! Я смотрю нa своего женихa, и этa сaмодовольнaя минa, не зaмечaющaя ничего вокруг, ехидно улыбaется, готовясь пить водку. Hет! Я больше не могу это терпеть! Изо всех сил я бросaю нa землю полный водкой бокaл, прорывaюсь сквозь толпу гостей и дворовых зевaк и под удивлённые возглaсы бегу к окружной дороге. Онa здесь, недaлеко. По пути я срывaю с себя фaту, сбрaсывaю туфли, срывaю верхние юбки плaтья и рaзрывaю корсет. Из-под него видно нижнее бельё. Hо мне всё рaвно! Всё! Люди глaзеют нa меня, a меня это не волнует! Я бегу и плaчу. Волосы рaстрепaлись, косметикa рaстеклaсь, глaзa и нос опухли от слёз. Жених пытaлся кинуться зa мной, но остaвил эту идею после минутной погони. Он, видимо, решил, что ничего со мной не случится, что всё рaвно я вернусь, что это лишь дсвaдебное волнение, кaк у всякой невесты.

Ольга Корчемкина

ТЕТЯ HАДЯ УМИРАЕТ ПОСЛЕДHЕЙ...

Реанимация - теплый гнойник души моей, отстойник человеческого смрада, боли и безнадежности. Здесь всегда чуть душновато и чуть воняет. Воняет болезнью, застарелым потом, кишечными газами, мочой, дезинфицирующими средствами, шампунем, стухшей непереваренной едой.

Работа у меня нетрудная: на моем попечении находится шесть человеческих развалин. Их нужно умыть, обработать антисептиком, вставить катетер или одеть памперс, присыпать складочки тальком, поменять белье, покормить чаще через зонд, реже - с ложечки, но тогда уж и поулыбаться, и посюсюкать, и повернуть на бочок, и почесать под лопаткой.

Тимофей Корякин

Люди, что такое деликатес? Как вы его определяете?

И понеслось...

??????????????????????????????????????????????????????????????????????????

Деликатес - это такое блюдо, не зная названия которого, ты не можешь повести некрасивую девушку в японский ресторан.

А почему именно некрасивую? Её не жалко? Или красивые не ценят деликатесы?

Ценят, но мы-то, гурманы, особенно те, которые любят рыбу, то есть гурманы в кубе...

Корявченко Андрей

День чудес

Посвящается ЕЙ

Утро должно начинатся с утра. Именно с утра, а не с дня и тем более с вечера. Петр решил это важное правило проигнорировать и встал поздно вечером. Да нет, даже не вечером, а скорее слишком ранним утром. С трудом открыв глаза, его блуждающий взгляд увидел ... ет, не бардак на столе, гору окурков в пепельнице и склад стеклотары под столом как, наверное, подумают многие. И не горы недопитых бутылок пива с рыбьими потрохами, как можно предположить в крайнем случае. ет, первое что предстало перед его сонным взглядом - это стол. Абсолютно пустой, идеально гладкий, застеленный светло-розовой скатертью стол. И точно посередине, нарушая идеальный, навевающий на мысли о бренности всего сущего, порядок лежал ... Что бы вы подумали? Опять не угадали. Букет цветов!

Валерий Корнеев

ПЛЕНКА

" Целуя кусок трофейного льда,

Я молча пошел к огню..."

- ...Я вам сейчас расскажу, как получилось целое. Ну, доченька, налей винца, я скажу о целом!

Сидевшие за столом силились слушать, насколько это вообще было возможно. Сватья жаловалась кому-то громко на больные зубы и просила налить коньячку, сватьина внучка просила торта, пес повизгивал под столом, требуя курицы, старшая сватьина дочь внятно почавкивала. Муж мягко попросил всех, как просят собравшихся перед фотоаппаратом:

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Игорь Белогруд, Александр Климов

Кощей

Лекцию слушали с интересом! Такого облупившиеся стены клуба еще не видали. Докладчик, толстенький и домашний, с каким-то мрачным торжеством сдирал покровы с тайн седой истории. Старые, хорошо известные истины в его устах приобретали вдруг совершенно новое звучание. Понятное становилось непонятным, простое - таинственным, а загадочное - вполне естественным и легкообъяснимым. Хорошо поставленным голосом он рассказывал такие удивительные вещи, что бабушки-пенсионерки, считавшие своим долгом ходить на все лекции подряд, начали вязать какую-то шерстяную помесь носков с варежками, а немногочисленная молодежь бросила зубоскалить и даже забыла о семечках.

Игорь Белогруд, Александр Климов

Редкая специальность

Специальность у меня редкая - ремонтник внутренней службы. Вот все восторгаются астронавтами и специалистами по контакту с внеземными цивилизациями, детишки с пеленок грезят о далеких планетах, гравитационных вихрях, на худой конец о каких-нибудь звездных драконах, которых надо изловить и доставить в зоопарк. Оно, конечно, так... Только уж обидно очень. О моей работе - чисто земной - дети не мечтают, да и вообще мало что знают. А она. между прочим, не менее опасная и уж куда более тяжелая, чем у косморазведчика! Представьте: никаких роботов, все сам, своими руками... Прилетают ребята с загадочных планет и давай хвастать: мол, знаете, какие чудовища там на нас нападали? Жуть! Я в таких случаях пренебрежительно машу рукой и говорю, что и у меня бывают встречи с "чудовищами". Астронавты смеются, им весело, но я-то знаю, что они просто не могут себе представить, что трудности и опасности остались и на Земле. На космодроме. Вот и сегодня у меня был туда вызов. И между нами говоря, самый безопасный за минувший месяц. Человек несведущий скажет: что может быть опасного на космодроме? Системы там стерильные, контроль на высоком уровне. Но давайте все по порядку... Вот стоят они, лайнеры: громадины, чудо техники, а без меня не могут! Так! Но мне, кажется, не сюда. Надо направо. Так. так... А вот это и есть объект ремонта. Какое там название на борту выведено? "Альбатрос"! Он самый и есть. Хорошая машина, мощь чувствуется, сила. Стоит "Альбатрос", тонким носом в голубое небо нацеленный, ветерок его обдувает ароматный, на травах настоянный, и никто не поверит, если я скажу, что работать буду там, где темно и сыро... Ох и не хочется! Но надо! Работа есть работа. Захожу в "Альбатрос", Дежурный честь отдает, как будто я герой космоса, а не простой ремонтник-работяга. Я ему тоже киваю, так, с улыбочкой. Мол, не робей, летун, вылечим ваш "Альбатрос". Коридоры тесные, переплетенные. Тележка на поворотах буксуют, скребет шинами по ступенькам. Наконец добираемся. Теснотища, кабину, куда мне надо войти, еле нашел. Кругом столько проводов, труб... Забираюсь в кабину, захлопываю за собой дверцу и прежде всего протягиваю стальную ленту к входному отверстию объекта ремонта. Все машинально, заученно, отработанно, не хуже, чем у штурманов дальних перелетов! Так! Коробочку с инструментом надо на подставку положить. Костюм долой! Все равно скафандр надевать. По инструкции положены предварительные измерения, но я, как любой профессионал, определяю соответствие без приборов, на глаз. Между прочим, никогда не ошибался. Опыт! Все готово. Подхожу к пульту управления. Экраны, кнопки, тумблеры. Начинаю набирать код. Пальцы бегают по клавиатуре, как у хорошего пианиста. На дисплее выстраиваются колоночки цифр. Внимание! Мигает красная сигнальная лампа. Это удивительная машина. Говоря по правде, я даже не знаю, по какому принципу она работает. Зато результат налицо. Все! Одеваю скафандр. Мягкий, но прочный пластик облегает тело, оставляя слабину в плечах и на сгибах колен. Как по заказу шили! А где же мои инструменты? Ага! Вот они, в ящике. Итак, шлем - на голову, фонарь - на грудь, баллоны и распылитель - за спину, резак - на бедро, чтобы, как лучемет у разведчика, всегда к бою готов был. Смотрюсь в зеркало. Хорош! Орел! Выхожу из кабины и по широкому стальному мосту иду к объекту. Вот и люк, гнутый, обшарпанный, кто бы мог подумать! Стаскиваю крышку и заглядываю в шахту. Темнота, только металлические стены поблескивают и холодком тянет. Последний раз оглядываюсь и ныряю в отверстие, спускаюсь на присосках. Шахта под прямым углом переходит в туннель. Посвечиваю по сторонам фонариком. Нет, здесь искать бесполезно, это где-то дальше. Ведь в рапорте сообщалось о потере давления. Вот снова вертикальный отвод, неширокий, с зазубринами и заусеницами по краю. Залезаю внутрь и начинаю спускаться на присосках, по пути отпиливая стальные иглы корундовым резаком. Далеко внизу что-то булькает и вздыхает. Хорошо, что тут нет "чудовищ". А может, есть? Кто их, межпланетчиков, знает, может, завезли-таки! Выбираюсь на горизонтальный участок. Туннель расширяется, идти становится удобнее. Луч фонаря рассекает темноту и весело прыгает по стальным стенам. Через сотню шагов дорогу преграждает огромная бронированная стена. Она заслоняет проход, глубоко вдавившись в пазы. Ну что же они, бездельники, так и не собираются открывать, что ли? Словно прочитав мои мысли, стена вздрагивает и со скрежетом ползет вверх. В грудь ударяет струя воздуха, и даже через скафандр чувствуется, какой он холодный, Скоро ветер стихает, и я, перепрыгнув через неровную широкую канаву, иду по скользкому стальному туннелю. Со стен и потолка свисают белесые лохмотья. Все ясно: начало облезать антикоррозионное покрытие. Застегиваю маску респиратора и включаю распылитель. А вот и трещина! Не то чтобы очень велика, но я-то могу выглянуть наружу. Тут-то и происходит утечка. Ноздреватый рубчатый шов разошелся, и через переплетение металлических нитей и стержней виднеется бездна, в туманной глубине которой что-то дрожит и мерцает. Не вывалиться бы... Накладываю пластырь и завариваю трещину лучевой сваркой. Металл тает, дышать становится тяжело, и я перехожу на автономное кислородное питание. Через несколько минут шов заделан и отшлифован. Век будет держаться! Отключаю кислород и продолжаю свой маршрут. Вроде ничего особенного нет в моей работе, а для меня она интереснее всего. Пусть не вижу я чудес далеких планет, зато знаю, что любой звездолет несет с собой в другие галактики частичку и моего труда. Ведь это самое главное!.. Так, теперь я попал в шарообразный зал, в стенах которого чернеют несколько десятков отверстий. Одно из них просто громадное, и я направляюсь именно к нему. Приходится отмечать дорогу изотопами, чтобы не заплутать на обратном пути. Наконец попадаю в гигантскую цилиндрическую камеру. У стены стоят несколько высоченных колонн, перед которыми разливается озеро клейкой жидкости. Да... Делать нечего, вхожу в воду и плыву "саженками". Озеро вязкое, словно кисель. Оно сковывает движение, но все время выталкивает меня на поверхность... Взмокший, но довольный, добираюсь до колонн. Они сделаны из прочной полимерной сетки и заполнены комками, похожими на расползшуюся губку. Это селикогель. Не знаете, что такое селикогель? Это такой материал, который впитывает в себя воду, снижая содержание влаги в воздушном потоке. Штука нужная, но очень простая. Нажимаю пальцем на один из комков. Он съеживается, и по моей руке бежит поток воды. Отнимаю палец, и комок вновь набухает, будто воздушный шарик. Похоже, колонны нуждаются в профилактическом ремонте. Включаю вибратор и "взбадриваю" селикогель. Комки преображаются, становятся мягкими и пушистыми. И вдруг снизу, из поддона колонн, вырывается водяной поток и... смывает меня в озеро. Минуты две барахтаюсь, борясь с течением. Надо же забыть такую элементарную вещь!.. Наконец буря стихает, и меня плавно выносит к берегу. Работа закончена, пора в обратную дорогу. Через полчаса, обессиленный, выползаю из люка и с непривычки жмурюсь от обилия света. Поднимаю голову и вижу, что полнеба занимает глаз. То есть, если не знать, что это глаз, ни за что не догадаешься, что это такое. Но я-то знаю. Очень хочется побыстрее скинуть скафандр, и я бегом, что вообще-то запрещено инструкцией, несусь по мосту вниз. Вот я и спустился. Мокрый пластик скафандра исчезает в секции ящика, туда же летят баллоны, резак, распылитель, и я бросаюсь к пульту. Клавиши великоваты, приходится бить по ним кулаками. Это естественно, ведь масштаб-то был выбран минимальным! Внимание! Вспыхивает красный свет, и я натягиваю свою одежду. Отключаю питание. Сматываю стальную ленту, которая недавно казалась мне громадным мостом, и беру в руки маленькую коробочку. Близко подношу ее к глазам и только тогда замечаю уже совсем крошечные скафандр, распылитель и лучевую сварку, лежащие в фигурных пеналах. Вроде бы ничего не забыл. Осторожно захлопываю коробочку и опускаю ее во внутренний карман пиджака. Выхожу из кабины и докладываю бортинженеру звездолета "Альбатрос", что система воздуховода В-14 проверена, восстановлено антикоррозионное покрытие, заварена трещина в соединении и проведена профилактика влагоотделяющей колонны. Бортинженер улыбается и подмигивает мне знакомым, но теперь совсем обычным глазом. Дежурный отдает честь и тоже улыбается. А я разглядываю тоненькую серебристую трубочку, змеящуюся среди тысяч блоков и разъемов. Это и есть воздуховод В-14. Сколько лет работаю, все не могу привыкнуть. Ведь час назад я был там! Тоненькая трубочка была для меня огромным туннелем, а сам я был размером с пылинку! А то озеро, в котором я чуть было не утонул?! Крошечная капелька, которую только и разглядишь через увеличительное стекло. Воздуховод В-14... Чтобы сменить эту малютку, пришлось бы снять, а потом поставить на место множество сложных, тонко настроенных приборов и аппаратов. Унификация тоже имеет границы. А так... Пусть дети мечтают о космосе. Это хорошо. Но не стоит забывать и об обычных земных профессиях.

Александр КЛИМОВ, Игорь БЕЛОГРУД

Заяц

Фантастический рассказ

Сергей откинул крышку ящика и огляделся. Он попал в огромный грузовой отсек "Альбатроса". Тускло светили красные дежурные лампы. В их неверных, мутных лучах пирамидами высились контейнеры с синтетическими кристаллами. Их было никак не меньше нескольких тысяч. Ящик с книгами, куда он спрятался, пневмоподатчик сложил в штабель у стальной, чуть шершавой на ощупь стены.

Игорь БЕЛОГРУД, Александр КЛИМ0В

ЗЕМЛЯ НА ЛАДОНЯХ

На поляну обрушиваются громовые раскаты: роботы-монтажники начали топать по жести палуб и винтовых лестниц, спуская на землю контейнеры с оборудованием. Мягко поплыли ленты транспортеров, вынося на своих рубчатых резиновых платформах бухты кабеля, затянутые в надувные мешки приборы, капсулы с реагентом, связки труб и полиэтиленовых лотков. Обшивка корабля разъезжается, словно на застежках-"молниях", и на траву плавно опускаются огромные пандусы-лепестки. По ним, тяжело грохоча и слегка подпрыгивая на клепке, ползут бульдозеры-нивелировщики, ощетинившиеся серебристыми ножами, рыхлителями и крюками корчевателей. Они скатываются на поляну и тут же принимаются расчищать площадки под трубопроводы и сербционные установки, Под опорой пробегает неуклюжий робот-цементировщик. За ним, как паутинка за пауком, разматывается прозрачный шланг растворопровода. Бухает первый взрыв, и в воздух взлетает целая роща салатовых деревьев. "Альбатрос" слегка встряхивает... "Альбатрос" - это звездолет-рудник. Он напичкан горной техникой и, конечно, не так изящен и стремителен, как подпространственные лайнеры. Единственное назначение этого корабля - разработать месторождение, под завязку загрузиться концентратом и доставить груз на транзитную базу, чтобы через несколько месяцев опять приземлиться где-нибудь на Промаксе или Бергони и снова добывать селен, радий или уран. Экипаж корабля - это я и мой сменщик Паша. Не сказать, что мы приняли назначение на "Альбатрос" с радостью. В астронавигационной школе мы, как и все, мечтали о далеких созвездиях, подвигах, романтике... Но работа есть работа, тем более что и на нашу долю неожиданностей и приключений хватало. Сейчас у меня свободное время: первое дежурство принял Пашка и основательно устроился за пультом управления. Расстегнув ворот рубахи, он сидит в окружении тысяч кнопок, лампочек, экранов и в паре с корабельным компьютером руководит беспокойным воинством роботов и автоматов. На дисплее выстраиваются неоновые очереди дополнительных запросов, и Пашка карандашом-световодом корректирует схему развития рудника. Он щелкает переключателями и кричит в селектор своим удивительным неунывающим голосом. А внизу расстилаются бесконечные леса, в которые вгрызаются бульдозеры-мастодонты. - Паш,- говорю я тихо.- А тебе не жалко эту красоту? Пашка разворачивает свой острый "бескомпромиссный" нос, встряхивает соломенной гривой и спрашивает: - Ты это о чем? - Ну посмотри вокруг,- мямлю я.- Здорово-то как! А через пару дней не будет ни травы, ни деревьев, и останется только огромная черная яма да груды слежавшегося песка... Пашка смотрит на меня, как на привидение, и говорит: - Ты что, нездоров? На планете нет разумной жизни, так что красоту твою все равно оценить некому. И потом, если тебя это так волнует, планета сама за каких-нибудь тридцать-сорок лет затянет рану и превратит карьер в прекрасное лесное озеро... Я поворачиваюсь к выходу из рубки. Все, конечно, так и есть, а на душе все равно как-то не так. Иду в библиотеку. Нет, читать мне не хочется. Просто библиотека - самое тихое место на корабле. Сюда не забежит перегревшийся робот-бурилыцик и не придет искать машинное масло тонконогий автоматический перфоратор. Полулежу в кресле и смотрю в окно. Лес уже раскорчеван, почвенный слой снят, намечены контуры будущего карьера, на бетонных постаментах замерли кубы трансформаторных подстанций. Сейчас начнется самое интересное. В корпусе "Альбатроса" открывается широкая ниша, из ее глубин выползает чудовищный агрегат о четырех роботах, пяти опорах и нескольких десятков зубчатых ковшей. Это один из двух наших красавцев-экскаваторов. Размером он с хороший многоквартирный дом, но ведь и "Альбатрос" не карлик: от стабилизатора до носового рассекателя в нем больше пятисот метров! Зубастая машина выбирается из ниши, подъезжает к краю и... срывается с огромной высоты. У меня, как всегда, захватывает дух. Кажется, еще секунда, и от чудо-экскаватора останется лишь куча сплющенного железа, но в нужный момент включаются силовые установки, и тысячетонная махина, зависнув в воздухе, плавно опускается на землю. Еще через минуту экскаватор гигантскими шагами выдвигается на контур карьера и приступает к работе. Грунт веером вылетает из метателей и образует высокие зигзагообразные стволы. Земля мгновенно подсыхает, над кучами стелется плотный молочный туман. А вдали салатовыми волнами покачиваются верхушки деревьев. Небо ярко-синее, с голубоватым аметистовым отливом по краям. С высоты двухсот метров можно разглядеть бирюзовое море и ветвистую дельту впадающей в него реки. Узконосый зазубренный вулкан плюет в небо порциями курчавого фиолетового дыма и зажигает на склоне рубиновую ниточку лавового потока. Солнц - два: одно маленькое, колючее, белое, другое - оранжевое и сочное, как спелая хурма. Двойные тени оленьими рогами разбегаются по неровностям земли. Я уже бывал здесь. Тоже с Пашей, года полтора назад. Сейчас у "Альбатроса" четвертый рейс, а тогда был второй, и мы были молодыми, ничего не понимающими стажерами. Кажется, именно тогда мы впервые поссорились с Пашкой. - Слушай,- сказал я с возмущением.- О чем они там на базе думают? Мало, что ли, пустынных бесплодных планет - копай себе на здоровье, мрачнее, чем природа создала, уже не сделаешь. - Но тут потрясающе богатые руды! Причем планетка - почти рядом с базой... В общем, наговорили мы тогда друг другу глупостей, месяц не разговаривали, но посеяли-таки зерна сомнения, прораставшие в наших мыслях. А планета действительно удивительная! Есть в ней какая-то необыкновенная собирательность: здесь слились воедино прозрачная прохлада Марса, багрянец и фиолет Венеры, матовое серебро Луны, заостренность и четкость Меркурия и, наконец, голубой уют Земли. А воздух!.. Сердце замирает... Задергиваю шторы и иду к лифту. Восемь часов, что там ни говори, это лишь кажется, что много. Не успеешь оглянуться - снова твоя смена, вой и скрежет тысяч механизмов, а отдохнуть так и не удалось. Но что может быть лучше прогулки по лесу? Поэтому я нажимаю кнопку, и кабина проваливается в бездонную шахту. Оказавшись внизу, вижу, что экскаватор по крышу зарылся в землю и только воронки транспортеров тянут на поверхность влажный комковатый грунт. Это бросовая порода, но слой ее невелик, и скоро в ковши попадет зеленоватый рудоносный песок. Нет, не подумайте, я предан своему делу. Не меньше Пашки. Но иногда руки опускаются и начинаешь испытывать отвращение к тому, что делаешь. В космосе не так много красоты, чтобы приносить ее в жертву даже богатейшим рудным залежам. Подхожу к опушке и останавливаюсь в удивлении. Из густой, будто шелковой травы вылезли целые семейства пухлых голубых грибов. Крепыши! Полметра высотой, один к одному. Шляпки отливают синевой, переходящей в голубизну плотной мясистой ножки. На сковородку бы их, с маслом, да кто знает, чем кончится подобный эксперимент. Я, например, этих грибов раньше не замечал. Да и что вообще мы знаем о чужих мирах? Только сухие строки отчетов: цивилизации нет, перспективна добыча полезных ископаемых, растительный и животный мир представлен... А чем дышит планета? Разве об этом прочитаешь в отчетах? Вот в ветвях мелькнуло что-то серебристое, так ведь без справочника и не определишь что! А когда определишь, окажется, что уже поздно: что-то серебристое взмахнуло крыльями и умчалось в небесную синеву. Научиться использовать чужой мир гораздо легче, чем научиться его понимать. Грибы на ощупь замшевые, податливые. И откуда их столько вывалило? А может, они были и раньше, просто я не обращал на них внимания? Вхожу в лес и сразу ощущаю свежую, настоянную на травах прохладу. Необхватные глянцевые стволы свечами поднимаются из подстилки мхов. Каждый лист окрашен в два цвета: верхняя часть - в зеленый, нижняя - в желтый. Они играют на ветру, словно блесны в водном потоке. По стволам взбираются розовые, похожие на змей лианы. Одетые в красноватую чешую, они, кажется, еще секунда, ожив, поползут. На Земле такое теперь можно увидеть лишь в заповедниках или национальных парках, но там растения будто приглажены, расчесаны, приручены. За каждой травинкой ухаживают с такой заботой, что со временем она превращается в декоративное растение. Пашке - ближе грохочущие механизмы. Есть лес или нет - ему все равно. А может, он просто стыдится признаться? Ведь в свое свободное время он тоже бродит по полям и желто-зеленым рощам. Что, если и он чувствует неправильность происходящего? Стена подлеска расступается перед маленьким ручейком, и я, по щиколотки забравшись в воду, протискиваюсь в темный живой коридор. Ручей вливается в лесное озеро. В густой, почти черной воде скользят быстрые тени. Должно быть, это рыбы. Сверяюсь с картой и обнаруживаю, что нахожусь всего в получасе ходьбы от карьера второй экспедиции. Во мне просыпается любопытство: как сейчас выглядит то место, где мы с Пашей полтора года назад впервые познакомились со звездной добычей? Бегу по веренице светлых полян, на ходу сбивая соцветия-погремушки со стройных стеблей. И вот наконец знакомая стена золотистого кустарника. Я раздвигаю ее и замираю в изумлении, Карьера нет! Нет, словно никогда и не было. Ни намека на проведенные горные работы. Вместо вытянутого языком провала передо мной открывается широкое, поросшее девственным разнотравьем, поле. Исчезли бетонные площадки компрессорных станций, траншеи, трубопроводы, граненые хребты стволов. Непонятным образом растворились сваи и опоры. На небольшом холмике, словно издеваясь над моей неосведомленностью, вытянулись три голубых гриба. Я сверяюсь с картой. Все верно: карьер должен быть именно здесь, ведь космические разработчики никогда не засыпают горные выработки. На расстоянии пяти километров должен находиться карьер третьей экспедиции, и я плыву к нему сквозь травяные волны. Шипы и колючки осами впиваются мне в руки и ноги, но я продолжаю продираться вперед. Коробочки-колоски лопаются, выпуская на свободу струи темных, похожих на кофейные зерна, семян. Иногда ноги попадают в норы или выбоины, и тогда я валюсь на покрытую упругим ковром землю. Стебли щекочут лицо и шею, оставляя на коже налет лимонной пыльцы. Второго карьера тоже нет! Лес отодвинулся за плавную дугу горизонта. Впереди бескрайняя волнующая степь. Где-то вдали угадывается океан. Его не видно, но все равно чувствуешь, что он именно там. Нет, я не испуган и даже не очень удивлен. Просто у меня появляется ощущение, что я чего-то не понимаю. Не понимаю того, что, наверное, должен был бы обязательно понять. Что-то было неправильно с самого начала. Пора возвращаться. Экскаватора уже не видно. Он ушел под землю и лишь выстреливает потоками влажного песка. Бульдозеры сгребают породу в кучки. Отвалы поднялись до небес. Они дымятся, подсыхая на солнце. Белый карлик спрятался за горизонт. Лес становится оранжевым. Воздух уже не пьянит. Он комом застревает в горле. Кажется, грибов прибавилось. Они выстроились, словно на параде; переливаясь всеми оттенками голубого. Тень скрывает их от жгучих лучей солнца-хурмы. Я с силой пинаю, ближайшего крепыша. Он лопается, выпустив облако фиолетовых спор. Ветер бросает в лицо невесомую крупу, и я чувствую, как она проникает в легкие. Тело начинает чесаться, будто по нему проводят тысячей беличьих кисточек. Оболочка гриба съеживается. Зачем я это сделал? Сам не пойму. Неужели просто так, по привычке?.. Хочу уйти, но внутренний голос говорит: "Останься! Мимо твоего понимания проходит что-то важное". Оболочка продолжает сжиматься, пока совсем не исчезает в траве. Затем земля трескается, и из отверстия показывается крохотный голубой купол. Гриб-малютка начинает расти, пока не становится двойником растоптанного мной крепыша. В голове шевельнулась догадка, но она так невероятна, что я бросаюсь к ближайшему дереву, чтобы проверить ее. Отламываю ветку и, затаив дыхание, смотрю, что произойдет. Сначала медленно, незаметно, а затем все быстрее и быстрее восстанавливается искалеченная ветвь. Вот, как в ускоренном кино, набухает почка, бежит проворный салатовый побег, выскакивает и разворачивается резной лист. Еще мгновение, и дерево стоит передо мной в своей первозданной красоте. Почему же раньше не замечал я этого чуда? Мало смотрел или мало хотел увидеть? Срывал цветок, и мне уже не было дела до обобранного растения? А оно начинало восстанавливать то, что отобрал у него человек. Обхожу стороной шеренгу грибов и бреду к "Альбатросу". Паша сидит в кресле и почему-то ничего не кричит в микрофон. Не успеваю и рта раскрыть, как он оборачивается и сообщает: - Залежь исчезла! На детально изученном участке идут одни пустые породы. Ни одного миллиграмма урана! Руда исчезла, как по мановению волшебной палочки. - Так и должно было быть,- отвечаю я и присаживаюсь в свободное кресло. Раньше я только чувствовал, испытывал внутреннее сопротивление происходящему, теперь же настаиваю на прекращении работ. Рассказываю Пашке про пропавшие карьеры, грибы и ветку. Он вжимается в кресло, как будто услышал то, что давно знал, но боялся себе в этом признаться. Сворачиваем работы. Замирает клыкастый экскаватор, мелеют и высыхают отстойники. Правда, по Пашкиному предложению мы для очистки совести рассылаем в разные стороны роботов-бурильщиков. Через каждые пятьсот метров они бурят скважины и берут пробы. Черными точками киберы разбегаются от "Альбатроса", постепенно растворяясь в желто-зеленой дымке. Сидим и просто смотрим в иллюминатор. Эта земля быстро усвоила печальный опыт, приобретенный четыре года назад, когда на теле ее появился первый карьер. Усвоила и приняла ответные меры. - Но ведь здесь же нет разумной жизни! - переживает Пашка.- Нет и никогда не будет по расчетам специалистов! - Паша, а что, если критерий обитаемости планет неверен? Ну и что, что здесь никогда не появятся разумные существа? Разве от этого планета становится менее прекрасной? Это же оазис в пустыне! Разве не достоин он того, чтобы его сберечь? Щелкает динамик, и механический голос сообщает, что в радиусе десяти километров полезных ископаемых не обнаружено. Руды нет, значит, не будет ни концентрата, ни металлов. А раз нет редких металлов, то и "Альбатросу" вроде бы нечего делать на зеленой планете. Демонтаж и загрузка техники проходит так же четко и стремительно, как и ее развертывание. Пашка хмурится, но я вижу, что в душе и он рад, что нам больше никогда не придется кромсать эти степи и леса. Это только автоматы не знают сомнений. - Надо же,- лукаво улыбается Пашка,- такое невезение - попасть на планету с живой биосферой. Задание завалили. Хотя... Любой исследователь назвал бы такое явление огромной удачей... - Да не живая она, Павел,- отвечаю я.- Просто она другая, не такая беззащитная, к каким мы привыкли. Разве спрашивает твоего разрешения отрезанная прядь волос? Она просто растет и все) А здесь - каждое дерево, каждая травинка знает, что она должна быть именно тут, а не в другом месте! Иначе рассыплется гармония. Понимаешь, зеленая планета не хочет озер, в которые превратятся наши карьеры через сорок лет. - Так что же теперь, к черту забросить звездную добычу? - Человечество развивается, ему необходимы полезные ископаемые. И мы будем их добывать на других, пустынных и мрачных, планетах. Надо что-то переменить в наших устаревших представлениях о выгодности добычи. Возможно, надо идти на дополнительные затраты ради сохранения красоты. "Альбатрос" мелко дрожит и отрывается от земли. Плазма высовывает свои извивающиеся языки, толкая корабль вверх, все дальше от моря волнующихся трав. Не отрываясь, глядим в иллюминатор. Вот она - пустая глазница карьера. Уже не такая резкая, она медленно затягивается, выравнивается. - Знаешь,- поворачиваюсь я к Пашке.- Это здорово, что нам попалась зеленая планета. Мы просто были обязаны ее встретить. Она как предупредительный знак: "Человек! Даже в космосе неси свою Землю на ладонях". Пашка машинально смотрит на свои руки и вдруг улыбается. Его ладони действительно вымазаны в земле.