Homo Hispanicus: миф и реальность

Вплоть до совсем недавнего времени подавляющее большинство наших историков рассматривали Иберийский полуостров как абстрактное пространство, чьи древнейшие обитатели — тартессцы,[1] иберы, кельты, кельтиберы — неким чудодейственным образом уже являлись «испанцами» еще за два тысячелетия до исторического образования Испании. Согласно этой трактовке, когда на полуострове высаживаются завоеватели — финикийцы, греки, карфагеняне и римляне, — они встречают упорное сопротивление местных жителей (в Сагунто, в Нумансии), после чего в свою очередь ассимилируются, становясь в конечном итоге «испанцами»; так, для Менендеса Пидаля Сенека и Марциал были испанскими писателями, а Ортега-и-Гассет называет «севильцем» римского императора Траяна. Таким образом, Испания будто бы, подобно руслу реки, приняла в себя потоки различных человеческих течений, век за веком — со времен финикийцев и до вестготов — пополнявших и обогащавших воды изначального источника. Когда же во втором десятилетии VIII века арабские завоеватели покоряют вестготов и разрушают их королевство, они тем самым разрушают Испанию, Соответственно и Реконкиста, начатая в VIII веке в горах Астурии, есть ab ovo[2]

Другие книги автора Хуан Гойтисоло

Временно поселившись в квартире Моники на улице Пуассоньер, я вернулся к своему давнему замыслу, который не раз обсуждал с Кастельетом и Еленой де ла Сушер: создать журнал, свободно публикующий материалы эмиграции и внутренней оппозиции, открытый литературным и политическим течениям Европы. Первой моей мыслью было организовать с помощью Масколо комитет французских интеллигентов-антифашистов, поддерживающих эту идею. Наш разговор состоялся пятнадцатого сентября пятьдесят шестого года. Тогда я еще не знал, что начиная с этого дня десятилетия, прожитые в Испании, в Барселоне, — недавнее прошлое — будут играть в моей жизни все меньшую роль. Вскоре меня и Монику вместе с несколькими писателями, которым Масколо уже рассказал о моих намерениях, пригласили поужинать на улицу Сен-Бенуа. Там мы встретились не только с Маргерит Дюра и другими близкими друзьями Масколо, но и с Эдгаром Мореном, а также с Роланом Бартом, чьи «Мифологии», регулярно публикуемые в «Леттр нувель», я с жадностью прочел в Гарруче незадолго до приезда в Париж. Однако, к моему величайшему сожалению, беседа сразу свелась к тому, как лучше организовать покушение на Франко. Пуля должна была настигнуть его во время боя быков: один из гостей Масколо побывал на корриде, где присутствовал Франко, и утверждал, что диктатор представляет собой прекрасную мишень. Полиция не обращает особого внимания на туристов, меткий стрелок с внешностью иностранца может, не возбуждая подозрений, занять место на одной из ближайших к ложе Франко трибун, выстрелить и скрыться в толпе, пользуясь всеобщим замешательством. Эта идея захватила и Жана Ко — секретаря Сартра. Через несколько недель в пылу политического спора, разгоревшегося на улице Пуассоньер, он с удивительной самоуверенностью, почти с вызовом утверждал, что способен один за два-три месяца разжечь в Испании огонь революции. Как бы то ни было, энтузиазм, мгновенно вспыхнувший (не без помощи горячительных напитков) во время застольных бесед на улице Сен-Бенуа, постепенно угас, а мой план так и не осуществился. История не стояла на месте — мир вступал в период, богатый событиями, и стрелка политического компаса Масколо и его друзей вскоре повернулась совсем к другим полюсам.

Как сказал бы лукавый рассказчик из романа А. Белого «Петербург», попытки вывести генеалогию знатных родов чаще всего сводятся к тому, чтобы доказать их происхождение от Адама и Евы. Не оспаривая это глубокое суждение, стоит заметить, что ветвистое и густолистое генеалогическое древо — за исключением, пожалуй, родословных некоторых аристократов — обычно не уходит корнями столь глубоко, «во тьму веков», как пышно именуют те доисторические времена. Будучи по материнской и по отцовской линии потомком образцовых, добропорядочных буржуа я уже в детстве обнаружил, что имена моих самых далеких предков известны только начиная с прошлого столетия. Несмотря на это, отец в одном из приступов мании величия, которые предшествовали его начинаниям, чаще всего обреченным на провал, придумал семейный герб, где, насколько я помню, изображались цветки лилий на красном фоне. Отец сам начертил герб на пергаменте, и, вставленный в раму, он красовался на стене галереи дома в Торренбó, являя собой неоспоримое свидетельство знатности нашего рода. В те далекие летние вечера, располагавшие к откровенным разговорам и воспоминаниям, дядя Леопольдо со скептической улыбкой поглядывал на геральдические изыскания своего брата и, улучив момент, когда тот повернется спиной, сообщал нам свои подозрения о том, что путешествие прадеда из Лекеитьо на Кубу (он поехал туда совсем молодым, быстро разбогател и уже не вернулся в родной город), возможно, было вызвано необходимостью порвать с враждебным окружением — говорят, будто на нем всю жизнь лежало клеймо незаконнорожденного. А если это не так, то почему же, преуспев в делах и разбогатев, он поселился в Каталонии, а не у себя на родине — в Стране Басков? Это отчуждение и разрыв с семейством навсегда останутся загадкой. И уж во всяком случае — дядя спешил рассеять последние сомнения, — герб и знатность только плод безудержной фантазии отца: наши родственники из Бискайи были всего лишь нищими идальго.

Роман современного испанского писателя Хуана Гойтисоло посвящен судьбе интеллигенции, которая ищет свое место в общенародной борьбе против фашистской диктатуры. В книге рассказана история жизни и душевных переживаний выходца из буржуазной семьи Альваро Мендиолы, который юношей покидает родину, чувствуя, что в гнетущей атмосфере франкизма он не найдет применения своему таланту. Длительное пребывание за границей убеждает Альваро, что человек вне родины теряет себя, и, вернувшись в Испанию, он видит свой долг в том, чтобы поведать миру о трагической судьбе родной страны.

Арабы в постоянной борьбе с византийцами и берберами расширяют свои африканские владения, и еще в 682 году их военачальник Укба вышел к Атлантическому океану, но не смог взять Танжер и отступил в Атласские горы, а потеснил его человек, личность которого остается загадочной, мусульманские историки обычно называют его Ильяном, но настоящее его имя, возможно, было Хулиан, Урбано, Ульбан или даже Булиан, Правда, в легенду он сразу вошел как граф дон Хулиан, однако на самом деле мы не знаем, был ли он бербером, готом или византийцем; наместником Сеуты и подданным вестготского короля или же экзархом византийского императора, или же, что кажется наиболее вероятным, был вождем принявшего христианство берберского племени, населявшего Гомеру.

Самое поразительное явление нашей культурной жизни последних лет — это, несомненно, обращение интеллигенции к политике. Как-то мы уже указывали причины, по которым в государстве, официально изгнавшем политику из жизни своих граждан, стало возможным подобное брожение. Хотя стараниями министерства информации Испания за двадцать пять лет превратилась в одну из наиболее аполитичных стран мира, ее интеллектуальное меньшинство находится в непрерывном волнении. Как уже бывало в нашей истории, народ и писатели идут порознь. Их живительное взаимодействие, свойственное более передовым обществам, возможно лишь в весьма отдаленном будущем.

Хуан Гойтисоло

Перед занавесом

I

Много месяцев его мучила бессонница. Он давно уже пристрастился к снотворному и теперь принимал по три таблетки, но это не помогало. Друг-фармацевт предупреждал, что он привыкнет к лекарству и память ухудшится, но никакие уговоры не действовали на него: он-то как раз считал, что только потеряв память, и можно спастись. Он пробовал гулять перед сном; отправлялся пройтись и бродил, бродил, в потёмках среди осколков дневной жизни Площади до полного изнеможения. Дома принимал снотворное и без сил валился в постель, но сон не шёл, и он ворочался, пока не наступал неумолимый рассвет.

Герои романа Гойтисоло — подростки, почти дети. Война навсегда обожгла это поколение, оставила незаживающий рубец, лишив их детства. Детям из «Печали в раю», в подавляющем большинстве сиротам, рано довелось увидеть горе и смерть. Война вытравила в их душах сострадание, отзывчивость, доброту. С одной стороны, это обычные мальчишки, которые играют в «наших и фашистов», мечтают то убежать на фронт, то создать «Город ребят». Но война наложила на эти игры страшный отпечаток, стерла в сознании грань между игрой и реальностью. Ребята постоянно видят смерть, и, как все повседневное, она стала привычной и знакомой, вроде товарища по играм, их обязательного участника. И эти десяти-двенадцатилетние мальчишки спокойно срывают венки с могил, надевают их себе на плечи, пытаются сжечь заживо школьного учителя, кидают гранату в солдата Мартина, убивают своего сверстника Авеля. В мире детей отражен мир взрослых, пули становятся игрушками, развалины — местом игр; все дозволено в этой страшной жизни, где царит насилие.

Есть события, которых ожидаешь так долго, что, наступив наконец, они теряют всякое подобие реальности. В течение многих лет — со времени поступления в университет — ожидал я, как и миллионы моих соотечественников, этот день, День с большой буквы, что, как рождение Иисуса для христиан, должен был разделить мою жизнь, нашу жизнь надвое: на До и После, Чистилище и Рай, Деградацию и Возрождение.

Я не слишком злопамятный человек. Искренне думаю, что среди моих недостатков и отрицательных черт характера ненависть не значится. На протяжении своих дней я всегда старался, чтобы моральные или идейные конфликты, вызываемые любым моим участием в испанской культурной жизни, не приводили к личной вражде, а если это и происходило — в тех редких случаях, что имели место, — прощение неизменно оказывалось сильнее мстительности.

Популярные книги в жанре Публицистика

А.М.Горький

Воззвание к французским рабочим

Французы-рабочие!

К вам, которые всю жизнь работают, предоставляя хозяевам своим издавать законы для ограждения собственности, созданной вашим трудом,

к вам, которые не всегда имеют достаточно хлеба, чтобы насытиться, и которыми управляют люди, пресыщенные всем, что вы создаёте,

к вам, рабочие, истинные хозяева всей земли, - я обращаюсь!

Как перед всем рабочим людом мира, пред вами лежит путь борьбы за освобождение человека из рабства экономики и политики, из плена капитала и государства, лакейски служащего ему против вас.

А.М.Горький

"Время Короленко"

...Вышел я из Царицына в мае на заре ветреного, тусклого дня, рассчитывая быть в Нижнем к сентябрю, - в этот год я призывался в солдаты.

Часть пути - по ночам - ехал с кондукторами товарных поездов на площадках тормозных вагонов, большую часть шагал пешком, зарабатывая на хлеб, по станицам, деревням, по монастырям. Гулял в Донской области, в Тамбовской и Рязанской губерниях, из Рязани - по Оке - свернул на Москву, зашел в Хамовники к Л. Н. Толстому, - Софья Андреевна сказала мне, что он ушел в Троице-Сергиевскую лавру. Я встретил ее на дворе, у дверей сарая, тесно набитого пачками книг, она отвела меня в кухню, ласково угостила стаканом кофе с булкой и, между прочим, сообщила мне, что к Льву Николаевичу шляется очень много темных бездельников, и что Россия, вообще, изобилует бездельниками. Я уже сам видел это и, не кривя душою, вежливо признал наблюдение умной женщины совершенно правильным.

Гpигоpий Гpиценко

Еще о мифе об "оттоке капитала": кpугообpащение "чеpного нала"

и "сеpого импоpта"

В последнее вpемя пpавительство pезко активизиpовало усилия в боpьбе с так называемым "оттоком капитала". Разpабатываются pазнообpазнейшие меpы, пpоводятся всевозможные совещания, на подходе создание нового федеpального оpгана, котоpый займется pегистpацией внешнетоpговых сделок, pассмотpением пpиостановленных по инициативе банков подозpительных валютных опеpаций и пp. Пока Центp Гpефа не опpеделился со стpатегией, а пpавительство - с тем, в какой меpе pеальные дела должны ей следовать, "Полит.Ру" pешил внести свой скpомный вклад в выpаботку общегосудаpственной позиции по отношению к внешней тоpговле. Пpавда, вклад негативный, по методу доказательства "от пpотивного". Автоp публикуемой ниже статьи пытается доказать, что отток капитала, на основании необходимости боpьбы с котоpым чиновники намеpеваются боpоться с пpедпpинимателями - не более чем миф. Мы обpащаемся к этой теме не в пеpвый pаз, "Полит.Ру" говоpил об абсуpдности pазговоpов о вывозе капитала более полугода назад, в pазгаp скандала вокpуг "BONу-Benex", опpовеpгая миф о вывозе с помощью анализа экономики "сеpого" импоpта и экспоpта. Hо миф оказалс слишком живучим. Сегодня мы пытаемся поставить его под сомнение с дpугой стоpоны. Бегство капитала - тема, котоpую хотелось бы закpыть pаз и навсегда. Слишком вpедными оказываются для pыночной экономики отголоски этого на мифа на уpовне экономической политики и конкpетных pегулиpующих действий пpавительства. ( От pедакции)

В.Харитонов

Разный Филдинг

Из сочинений Г. Филдинга (1707-1754), собранных в этой книге, читатель безусловно знает "Историю приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса" (1742) и "Историю жизни покойного Джонатана Уайлда Великого" (1743). Впервые обе "истории" были переведены на русский язык, соответственно, в 1772-1773 гг. и 1772 г. с немецких версий. Иная судьба выпала на долю "Путешествия в загробный мир и прочего" (1743), переведенного даже раньше, в 1766 г. (тоже с немецкого языка). Сегодня это произведение забыто. В очерках жизни и творчества великого английского писателя оно еще упоминается, а что до книги, как таковой, то не все даже крупнейшие наши библиотеки имеют экземпляр того издания. Новый перевод "Путешествия" - это, в сущности говоря, его второе рождение, что не так уж и странно для книги, где вторичное рождение героев в порядке вещей. Наконец, предсмертный "Дневник путешествия в Лиссабон" (1755) впервые переведен только сейчас.

В. Хомяков

Колодезь и маятник

Положение г. Логинова среди современных фантастов сродни положению графа Л. Толстого среди литераторов, современных ему. Если и не абсолютные величины, то пропорции выдерживаются. Этаким Эверестом возвышается г. Логинов над всеми, ну, если и не Эверестом, то горой достаточно высокой. "Живой классик русского fantasy" - не в бровь, а именно в глаз. Угадали. Hо почему, собственно, только fantasy? быть прикованным к одному жанру - значит уподобиться Прометею, ведь и тот был способен на большее, нежели хищение огня. Рамки fantasy лишь издали кажутся просторными, на деле же сковывают, пеленают, обрекают на существование не в мире - в мирке. Свобода fantasy это свобода от сих и до сих, попытки выйти за границы жанра опасны читательским непониманием, неприятием. К чести г. Логинова, он не особенно и заботится читательским успехом. Его профессиональное отношение к литературе не позволяет тиражировать удачу, иначе Многорукий бог Далайна тут же стал бы Многотомным. Куда как просто непраздному уму заполонить лотки и прилавки сериалом "Друг Шоорана", и "Путь Шоорана", и "Hаследник Шоорана" и "Отряд Шоорана": много, много чего написать можно: Hо нет. Во всяком случае, пока нет. Сравнение с графом Л.Толстым неслучайно. Кажется нам, что и г. Логинов ощущает над собой давление титана прошлого. Отсюда и демонстративное неприятие автором "Многорукого бога" автора "Войны и мира". Эпатирующее послание "Графы и графоманы", вызвавшее долгую дискуссию в сети, по нашему мнению, своеобразная попытка дистанцироваться, размежеваться с классиком мертвым. Hо было бы недостойно г. Логинова ограничиться "Графами и графоманами", недостойно, потому что силы его позволяют не только освистывать графа Л.Толстого, но и противопоставить его силе - силу свою. И потому, как настоящий рыцарь, г. Логинов дает бой на территории противника. Поскольку граф Л.Толстой по вполне понятным причинам не может написать fantasy, г. Логинов пишет исторический роман. Действительно, отнести "Колодезь" к жанру fantasy можно с натяжкой настолько большой, что она тут же непременно и рвется. Эпизоды с "нульпереходом", с мгновенным переносом от колодези в пустыню и обратно играют в романе даже не вторую, а пятую или тридцатую роль, фантазийная нить в общей канве кажется излишней, чуждой. Вполне возможно было и вовсе обойтись без чудесного, даже не особенно и перекраивая при этом сюжет. Hам кажется, что г. Логинов ввел элемент сверхъестественного вынужденно: издатели знают и ценят фантаста, но как они отнесутся к серьезному прозаику? Впрочем, хотя "нуль-транспортировка" если и не слишком помогает развитию сюжета, видится в ней "Бог из машины", то и не рушит его, поскольку г. Логинов дал каналу нагрузку дополнительную, о чем мы скажем ниже. Те домыслы, что вы только что прочитали, всего-навсего домыслы и есть, облако, воздух. Hе имеет большого значения, что мы думаем о причинах, побудивших г. Логинова написать "Колодезь". Более того, мы уверены, что не имеет значения и то, что на самом деле подвигло автора, что он хотел выразить романом, его намерения. Важно лишь то, что вышло. Текст. Сюжет "Колодези" сугубо прозаический, мы бы сказали - прозаический до нарочитости. Hикаких жутких тайн, превращений и принцесс. И композиция соответствует классическим канонам. Три части (хотя декларированы лишь две). В первой герой романа, русский человек семнадцатого века Семен волею случая попадает в полон. Долгие годы томится он с рабским кольцом на шее, а господин его Муза тиранит и тиранит, поскольку Семен - раб бунтующий, непокорный. Затем Семен чудесным образом переносится на родимую сторонушку, только бунтарю и дома не сахар. Во второй части уходит он к Разину и зло, что скопилось у него, вымещает на ком придется. В последней части становится Семен вельможей, визиром хивинского хана, но и тут нет покоя душе, потому в старости возвращается Семен к простоте (не без помощи казачков) и вот тогда... Дело в том, что колодезь волшебный не каждого пускает воду страждущим носить. Поначалу, когда Семен, только от рабства избавленный, попробовал, не вышло у него ничего. По крайней мере, цел остался. А другие, так и вовсе сгинули. Что-то, стало быть, должно быть в человеке. Hаверное, желание помочь каждому, включая и врага. Сценой, когда Семен спасает своего мучителя, роман и кончается. Язык - традиционный язык русской прозы, сдержанное, размеренное повествование, чурающееся сантиментов и патетики, без слащавости и назидательности. Жизнь, как она есть. Грубая и жестокая, о чем честно предупредил автор в предуведомлении. Хотя оно, предисловие, одновременно и выдает неуверенность г. Логинова в читателе, иначе к чему подробные объяснения о богах, домострое и украине? Опасается ли г. Логинов, что у читателя не хватит образованности воспринять все это, как само собой разумеющееся, или тому причины иные, но: как-то даже и обидно слушать подобные пояснения. С другой стороны, обращение г. Логинова к истории есть не нечто, из ряда вон выходящее. Историческая проза исторически близка фантастам, стоит лишь вспомнить титанов первой волны, Ефремова и Казанцева. Роман, прочтенный дважды и со вниманием, оставил странное впечатление. Hет, полной неудачей назвать его трудно, не зря "Колодезь" был номинирован на "Бронзовую Улитку". Отдельные страницы живут естественной жизнью. Так, на наш взгляд, удачей является то, что старик, "святой", не только дает жаждущим воду - он и продает ее. За день натаскал старик воды в пустыни на пять рублей, что для того времени семнадцатый век - деньги значительные. И деньги старик расходует на свои нужны - попить, покушать. Всех денег, правда, не проешь, и куда они исчезли, остается загадкой, только ясно, что не раздавал он их за здорово живешь, разве что спасенному Семену, так и заработал их Семен отчасти. Или вот эпизод, когда дружок прежний говорит с Семеном на воровском языке, "ботает по фене". Есть и другие находки. Hо: Hо. Hо ощущается месть материала. Роман традиционный, реалистический требует своего ритма, своих пропорций, своего времени. И своего объема. Hе станем гадать, сроки ли поджимали автора, либо он устал, но ощущается сжатость, "недопроявленность" произведения.

Информационная сводка КЛФ - No 4

ДОКУМЕНТ 1.

"Известия" N 361 за 1989 г. от 27 декабpя.

Путешествие из Тувы в Японию

без билета, денег и визы.

Если помнит читатель, чуть больше месяца назад наша газета pассказывала о нашем путешественнике, дошедшем под паpусом от Владивостока до Гуама, оставшись пpи этом незамеченным для погpаничных служб сpазу тpех стpан. Эта истоpия пpозвучала в свое вpемя, как фантастика, но нынче она кажется тpивиальным делом в сpавнении с новым "кpуизом", автоpство котоpого пpинадлежит дpугому нашему соотечественнику, чьи похождения для здpавого смысла вообще запpедельны. Увы, они не выдуманы, но, чтобы pассказать обо всем по поpядку, надобно начать с конца этого уникального сюжета.

Информационная сводка КЛФ МГУ

Выпуск шестой (специальный)

Почетный член КЛФ МГУ

Аян Мочак-Хааевич Ооржак

(окончание)

Этот выпуск "Информационной сводки" содержит окончание воспоминаний почетного члена КЛФ МГУ Аяна Ооржака. Историю вопроса и начало воспоминаний следует искать в четвертом (специальном) выпуске "Информационной сводки КЛФ МГУ".

Краткое изложение ранее описанных событий:

Аян Ооржак, шестнадцатилетний тувинец, вознамерился осуществить заветную мечту - побывать в Японии. С третьего раза ему удалось закрепиться в аэропорту "Шереметьево-2". Попав через дыру в заборе на летное поле, Аян "зайцем" проник в самолет, летевший в Малайзию. Первая часть воспоминаний оканчивается моментом посадки в промежуточном пункте следования - аэропорту Дели.

Сухбат Афлатуни (Евгений Абдуллаев) – феномен современной прозы, соединивший в себе ясную аналитичность Запада и сказочную метафоричность Востока. Лауреат «Русской премии», финалист «Ясной поляны» и «Большой книги», Афлатуни размышляет над политикой и внутренней жизнью современной литературы как Критик.

Уникальная хроника последних лет: скандалы вокруг литературных премий, полемика авторов, закрытие старых журналов и открытие новых… мир и тайны литературных звезд, – все это собрано под одной обложкой.

От автора «Поклонение волхвов», «Дождь в разрезе», «Приют для бездомных кактусов».

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

В январе 1930 года генерал Примо де Ривера оказывается вынужден покинуть политическую сцену, а спустя пятнадцать месяцев муниципальные выборы — на первый взгляд малозначительные — неожиданно приносят республиканцам большинство голосов в крупнейших городах страны. 14 апреля 1931 года в Барселоне и Сан-Себастьяне провозглашается Республика. В Мадриде генерал Санхурхо, возглавлявший гражданскую гвардию, поднимает мятеж против новой власти, а монархист Романонес вступает в переговоры с лидерами республиканских партий. Спустя еще несколько часов король оказывается низложен; рождение Второй республики происходит безо всякого кровопролития.

Чтобы не потерять семейное состояние, Митч Кинсейд должен стать опекуном незаконнорожденного сына своего отца. Чек на кругленькую сумму — и с Карли Корбин, теткой мальчика, проблем не возникнет. Однако гордая и решительная Карли выдвигает ультиматум: Митч либо соглашается на ее условия, либо теряет все.

Очаровательная писательница Эрин Лавель и миллиардер Питер Рэмси познакомились случайно в парке. Он принял ее за воспитательницу детского сада, а она его — за обычного прохожего. Роман продолжался всего два дня, пока Питер не узнал секрет Эрин. Спустя семь месяцев они встречаются снова. Удастся ли Питеру вернуть любовь красавицы?..

Неожиданная встреча на Пулковском шоссе закончилась тем, что Степан оказался на Диком Западе, в XIX веке. Он не пропал в чужом враждебном мире, потому что быстро усвоил его правила. Если ты отвечаешь за свои слова, тебя уважают и белые, и индейцы. Если бьешь без промаха и не боишься смерти, тебя уважают уцелевшие враги. Так он и жил. Построил город, окружил себя друзьями, встретил подлинную любовь.

Но на просторах прерий уже появились новые хозяева жизни. Они были уверены, что туго набитый кошелек позволит установить здесь собственные порядки. Они просчитались.

«Если закон против меня, то тем хуже для закона», — решил Степан Гончар, снова берясь за винчестер.

***

Авторская переработка изданной книги «Зимний Туман — друг шайенов».

Сохранено авторское форматирование.

Обложка от wotti (согласовано с автором книги).