Хокку заката, хокку рассвета

Хокку (хайку) заката. Начальные стихи заката. Так называется эта повесть, если перевести слово «хокку» (начальные стихи) буквально. Полустрофа танка, три первых его строчки, хокку вышел из комического жанра и отправился в свое долгое-долгое путешествие в искусстве пятьсот с лишним лет назад. Хокку постоянно развивалось — от комедии к лирике, от лирики к гражданскому пафосу. Первоначально — трехстишие, состоящее из двух опоясывающих пятисложных стихов и одного семисложного посередине — к описываемому времени оно приняло совершенно свободную форму написания.

Из глоссария
Отрывок из произведения:

Во сне я написал хокку.

Помню темное помещение, стену и мел. Стена была гладкой, словно школьная доска, а мел — исписанным маленьким кусочком: его едва хватило на десяток слов. А потом я проснулся и долго лежал с закрытыми глазами, вспоминая написанное. Но так и не вспомнил.

Раньше по утрам мне на грудь забирался кот. Он противно мяукал, требуя вылезти из-под одеяла и отправиться с ним на кухню. Я был готов убить его, но вставал и шел к холодильнику. Мне очень не хватает кота. Но я рад, что он умер сам. От старости. Лет через пять после того, как домашние животные — те, кто не приносит ни молока, ни мяса — объявлены нежелательными. Эвфемизм, подразумевающий уничтожение. Экономия ресурсов, которых остается все меньше и меньше.

Другие книги автора Оксана Валентиновна Аболина

Зачем написана повесть, где нет героя. Нет смысла. Идеи. Проблемы, фабулы. Темы. Сюжета. Зачем? Только ли потому, что кто-то задался целью написать эту невероятную повесть?

* * *

Даже если поверишь, что ты — подобие подобия, которое, в свою очередь, тоже чье-то подобие, — то, все равно, всегда остается надежда, что мы — незамкнутая система, и существует Некто, кто истинен и дал этой цепи начало.

* * *

Кого в нас больше — Христа или Иуды? Мог бы Данко стать человекодавом? А наоборот?

Пещера была просторной, но невысокой, и в дальнем её конце, где пологий свод приближался к земле, прятался лаз. Чёрт его знает, какие твари могли повылезать оттуда, когда угаснет костёр. Разумнее было б заделать дыру, так безопаснее, но в неё довольно резво вытягивало едкий густой дым. Не сидеть же всю ночь напролёт в наморднике-респираторе. Тем более, что пещера была такой уютной, домашней, словно с нетерпением ждала появления изнемогшего путника — разве что ковёр пред ним не расстелила. Впрочем, пусть не для него, но для кого-то другого она была явно предназначена. Однако рядовой Кукушкин имел все основания сомневаться, что этот неведомый кто-то заявится сюда нынешней ночью. Не в такую, мать-перемать, непогоду.

В Вяземском саду пропала скамейка. Вчера стояла на месте, а сегодня — нет как нет — словно её никогда и не было. Вряд ли бы кто заметил исчезновение одной-единственной скамейки, всё-таки в саду их более, чем достаточно, но то, что нет этой — расстроило многих. Это была уникальная скамья. И не потому, что на ней восседала какая-нибудь заморская знаменитость, и не потому, что её изукрасили художники-граффитисты, и не потому, что инженеры её спроектировали по особой конструкции. Нет, на вид она была самая обыкновенная. Только располагалась не там, где положено — на аллее, а в глубине сада, прямо на газоне, под сенью тополей, где всегда тень и тишь: детская площадка в одном углу сада, футбольное поле — в другом, собачники гуляют совсем в стороне. А наверху — кто-то подвесил скворечники, птички порхают, ветерок — идиллия, а не место. Наверное, много лет назад и пропавшая скамейка стояла на аллее, среди своих сестёр, но кипящая адреналином молодёжь перетащила её сюда по наитию, чувствуя, что уж больно место для отдыха удобное.

Моё имя, моё главное имя (впрочем, я теперь иногда сомневаюсь в том, что оно главное), в общем, то имя, что дали мне при рождении (о других я скажу позже) — Игорь. Мать с отцом выбрали его заранее, как только узнали, что у них родится мальчик. Я закрываю глаза и отчётливо представляю себе эту картину: мои родители, немолодые (я поздний ребёнок), но и до возраста социальной эвтаназии им ещё добрых двадцать лет — вот они сидят в уютной, стилизованной под девятнадцатый век, беседке…

До новогодних курантов было ещё далеко — часа полтора, не меньше, — но мальчишки по всему городу уже вовсю запускали петарды. Хлопки, взрывы, радостные крики не переставая сменяли друг друга. Свою лепту в весёлый шум и гвалт вносили и водители легковушек, они приветствовали приближающийся Новый Год автомобильными гудками. «Не заснёт Машка, если молодняк не угомонится, — подумал Муравский. — Расшумелись, огольцы». Вот опять грохнуло совсем близко, и кто-то по-разбойничьи лихо засвистал. Муравский выглянул за окно. В поле зрения никого. По улице легкомысленно танцевали снежинки, и на карнизе толстым слоем, словно ватное одеяло, лежал мягкий, пушистый снег. Всё было белым-бело. Муравский вздрогнул, ему стало не по себе. Когда-то и он любил кататься на лыжах и кидаться снежками, но всё на свете проходит, и его любовь к зиме сменилась стойкой неприязнью. Скорей бы весна!

В жаркий июльский полдень, когда воздух расплывался маревом и ржаво дребезжал от зноя, в графстве Сассекс, в тихом уютном местечке Пилтдаун, из недавно заброшенного рудника вылезали люди. В руднике прежде добывали гравий, а затем участок купил мистер Чарльз Доусон, и теперь здесь проводились тщательные археологические раскопки.

Мистер Доусон смолоду был адвокатом, но юриспруденция ему скоро наскучила, нетерпеливая натура требовала приключений и открытий, а пуританское воспитание столь сильно отшатнуло от Церкви, что он готов был всё своё свободное время и деньги потратить на развитие науки, дабы силы разума восторжествовали над мёртвыми догмами.

Устал… Сейчас еще минут пятнадцать посижу — и пойду за Люськой в садик. Времени уже впритык. Есть хочется, тошнит с голодухи, черт! Все из-за этой девчонки, дуры набитой.

Ну что ж, сами виноваты. Мама первая виновата. С чего все началось? Пришла четыре месяца назад и сказала, что есть не хочет, на работе, дескать, обедала. День на работе, другой, третий, фиг я поверил, что она деньги на жратву в столовке тратит. Пристал на четвертый вечер, а она — ни в какую. «Тошнит, — говорит, — Боб, и все». Я сначала, олух, немного успокоился, думал, прибавления ждем. Мало ли, у них, у взрослых, своя жизнь, может, где мужика подцепила, все отец Люське нужен, а то она родного папашку, погань фашистскую, раз в год набегающего, дядей зовет, да за маму от него прячется. Вцепится в юбку и глазами от испуга хлопает. Я уж размечтался, думал: может, кооператор какой, деньги в доме появятся, не станет же мама еще одного оглоеда рожать на нашу голову без прикрытия. После сообразил: дурья твоя башка, какой кооператор за медсестру с ее окладом попрет. Им девки шикарные требуются, чтоб кольца да серьги, а мы, шантрапа нищая, кому нужны? Может, решил, порядочного какого нашла, да и порядочный, фиг с маслам, пойдет, где двое короткоштанников, себя бы, дай Бог, прокормить. В общем, терпел два месяца, опять пристал, а она мне: «Боб, я серьезно говорю, я — старая кочерыжка, мне ничего уже в этой жизни не надо, только чтоб тебя из армии живого встретить, да Люську успеть замуж спихнуть. За меня не беспокойся, я свою меру знаю, с голода не помру». Стоит, смотрит проникновенно, да слюни с голодухи сглатывает. Я покумекал-покумекал. «Ладно, — говорю, — у меня обед в школе бесплатный, а ты вообще ни черта не жрешь. Сама дистрофия, другим дистрофикам уколы делаешь для укрепления организма. Впрочем, там и жирные попадаются. И, в общем, так: ты женщина, тебе нормально питаться надо. Я сказал. Оставишь Люську сиротой — на том свете локти кусать будешь. А я переживу на столовке — мне этого по горло хватает». Она — мне: «Боб, не дури. У тебя организм растущий, тебе сейчас надо есть и есть, хоть что-то. И так я вам витамины с работы таскаю. Тебе мясо нужно, балбес, белки, кальций, зубы все к свадьбе потеряешь. И хватит, вообще, скорлупу от яиц свиньям выбрасывать, можно в кофемолке смолоть, и Люське в кашу, она не привередливая, съест». У меня аж сердце екнуло. Да, — думаю, — плохи наши дела, коли до такого дошло. А я ей еще хотел рассказать как Крылов на физре в голодный обморок свалился. У них, вообще, семья многодетная, папаша триста приносит, а мать с младшим сидит, так он свой бесплатный обед втихомолку по термосам прячет, есть такие термосы-кружки, как раз для наших блошиных обедов. Я так только хлеб таскал, пока вволю давали, а теперь… Сволочи! До чего людей довели… А Крыловы — сами дураки, нашли время плодиться. «В общем, — говорю, — ты как хочешь, а я тоже на диету сажусь». Она уж ругалась-ругалась, а что сделает? Мне-то пальто в куртку давно превратилось, и у Люськи сапоги с дырами на носках, черти, делать нормально даже для мелюзги разучились. Хоть бы бабка валенки из деравни прислала, так у них самих теперь нет, пишет. Так что, поджал я живот, сапоги Люське вытянули, а она, мерзавка, пигалица болотная, дистрофик, сопля четырехлетняя, выдала вчера: «Я есть не хочу, мы в садике и завтракали, и обедали, я лучше Катю (куклу, то бишь, любимую) покормлю». Ну, я заорал на нее, почище, чем папаша, сволочь начальская, мама, бедная, на кухню убежала, расплакалась, ничего, зато эта все съела, как миленькая, тарелку аж облизала, только ревела потом, стерва, три часа до икоты. Когда Люську уложили все-таки, мама сказала: «Боб, ты уже большой мальчик, давай договоримся, мне тут в поликлинике предложили в две смены работать. Я отказалась, а сейчас, думаю, надо. Придется тебе Люську из сада забирать. Я штопать буду, гладить, а стирку, да посуду, да магазины на тебя оставлю, благо, машина стиральная пашет, без проблем. Если осилим — суббота-воскресенье — ваши дни, хорошо?» Что делать? Хочешь жить — умей вертеться. Взял талоны (подтираться ими, что ли?), купил сегодня мяса, продал, пятерку выручил, Люське яблок купил, все витамины живые. Мама-то не разрешает, думает, секанут менты — ничего-ничего, их какое дело собачье, дармоеды чертовы, как возьмут, так и выпустят…

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Мир вокруг наконец перестал мельтешить и дёргаться — «прыгун» уже твёрдо стоял на необъятной поверхности планеты.

Кы, уставший пребывать в напряжённом ожидании, молниеносно переключил аппарат в режим кратковременной посадки, и эквивалентного отражения виртуального нападения. Планета была новой, а новое всегда несёт в себе угрозу потенциальной опасности. Как известно, угрозы большинства новых миров очень редко оказывались мнимыми.

«Прыгун» сел поблизости от циклопического сооружения, некогда построенного обитателями этой планеты, и теперь, глянув вверх на чудовищно огромный купол, ужаснувший его даже сверху, Кы с некоторым испугом попытался представить, какими же должны быть те, кто живёт в этом гигантском строении…

Расторгуев глубокомысленно молчал, внимательно разглядывая предложенные ему снимки. Слишком внимательно рассматривал, словно искал в них какой-то подвох, ретушь или подчистку. И слишком долго… Для Кедрина, жившего в последние дни как на иголках, медлительность «Главного Теоретика» института была сущей пыткой.

— Я надеюсь, ты не считаешь меня злостным мистификатором?.. — спросил Кедрин. — Или отпетым фальшивомонетчиком?.. Или как там всё это ещё называется?..

Служил наш Вествуд беовульфом...

Коллективная вера примитивных людей в существование какого-либо чудовища нередко порождает его в реальности. Поэтому беовульфы всегда востребованы. И вот Гарри Вествуд был нанят для того, чтобы разобраться с великаном, который появился на одной из планет и никоим образом не вписывался в бизнес-планы компании, владевшей тамошними землями.

Не знаю, как у других, а у меня такое бывает — работаешь, работаешь, а потом вдруг так захочется семечек или кисленького компотика! Вот и тем утром позарез захотелось конфетки, любой, пусть хоть «Театральной», которых — чего-чего — у нас в избытке. Пошарил по карманам, нашел, развернул бумажку, сунул леденец в рот — и дальше нажимаю клавиши компьютера. Даже про конфетку забыл. Цифры мои компьютер благополучно проглотил; перевел его на печать и стал наводить на столе порядок.

Девушка выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью. Высокий блондин в мешковатом костюме хотел было последовать за ней, но передумал.

— Умница, — послышалось из открытого окна.

— Кто там? — юноша повернулся, вглядываясь в темноту.

— Это я. Ферди.

— Почему ты шпионишь за мной? Я же сказал Карлу, что приду.

— Я не шпионю, Ян. Меня послал Карл. Можно мне войти?

Ян безразлично пожал плечами, и в окно влетел коренастый мужчина. Как только его ноги коснулись пола, он облегченно вздохнул. Вернувшись к окну, Ферди наклонился и взглянул вниз. Восемьюдесятью этажами ниже по мостовой мчались машины.

Сюрпризы начались в проходной. В ней не оказалось никаких бабусь в форменных фуражках и кителях ВОХР и вообще никого не оказалось. Одна электроника и автоматически запирающаяся вертушка. Квакающий голос вокодера предложил Холмскому приложить удостоверение в раскрытом виде к экрану считывающего устройства. Через секунду тот же голос — сообщил, что удостоверение в порядке, что его, младшего следователя А.И.Холмского, ждут и что ему, Холмскому, надлежит идти к административному корпусу, не сворачивая с красной дорожки номер один, а по выходе с завода оставить в проходной пропуск, дающий ему право на беспрепятственное передвижение по территории завода. Тут же в лоток выпал пластиковый прямоугольник. Пропуск.

Карла разбудила настоятельная потребность опорожнить мочевой пузырь. Кряхтя и постанывая он поднялся — все тело ныло после сна на импровизированном ложе — и вышел из спасательного модуля. Островок был пуст, детей нигде не было видно, поэтому он не стал утруждать себя переходом к кособокой будке на удаленном мысе, а увлажнил белый коралловый песок с тыльной стороны модуля.

Оправив рубашку, он постоял в нерешительности, прислушиваясь к себе. Нет, спать уже не хотелось.

Цикл «Маленькие рассказы» был опубликован в 1946 г. в книге «Басни и маленькие рассказы», подготовленной к изданию Мирославом Галиком (издательство Франтишека Борового). В основу книги легла папка под приведенным выше названием, в которой находились газетные вырезки и рукописи. Папка эта была найдена в личном архиве писателя. Нетрудно заметить, что в этих рассказах-миниатюрах Чапек поднимает многие серьезные, злободневные вопросы, волновавшие чешскую общественность во второй половине 30-х годов, накануне фашистской оккупации Чехословакии. Мирослав Галик дополнил находившиеся в архиве Чапека материалы произведениями этого же экспериментального жанра, опубликованными в периодике. Рассказы цикла публиковались в газете «Лидове новины» с 1928 по 1938 год.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Александр Чупрун - известный популяризатор истинной натуропатии; лектор, автор статей об оздоровлении и книги "Что такое сыроедение и как стать сыроедом (натуристом)". Основатель и президент виртуальной Израильской Академии противодействия старению "Ад мэа кмо эсрим".

Родился в 1935 г., на Украине (г. Макеевка Донецкой обл.). По образованию гигиенист. Много лет работал в редакциях херсонских и киевских газет (писал на темы здоровья и экологии). Организовал перевод на русский язык для самиздата трудов таких известных натуропатов, как Уокер, Шелтон, Брэгг, Джеффри, Вивини, Роджерс и др. Был действительным членом Московского общества испытателей природы при МГУ (по секции геронтологии), почётным членом правления Народного института натуропатии и руководителем секции сыроедения Российского вегетарианского общества.

Несколько лет (1974-1978 гг.) читал публичные лекции о натуропатии, лечении голоданием и сырой диетой в качестве члена лекторской группы, возглавляемой ведущим специалистом по лечебному голоданию (РДТ) проф. Ю.С.Николаевым (при московском Доме медика).

В марте 2003 г. принял предложение Научного общества натуральной медицины организовать и возглавить Израильский филиал Общества.

Статья публикуется здесь в том первоначальном виде, в каком была подана в редакцию журнала "Физкультура и спорт". Она была опубликована в журнале (№ 11, 1986 г.) с небольшими сокращениями, а затем перепечатана в сборнике "Искусство быть здоровым" (часть 2-я, издание 2-е, перераб., авторы-составители А.М.Чайковский и С.Б.Шенкман; Москва, издательство "Физкультура и спорт", 1987 г., стр. 47-50). Общий тираж статьи составил, таким образом, более 1.750.000 экземпляров, что принесло широкую известность автору, последовательному пропагандисту так называемой "чистой" (или истинной) натуропатии, и в частности — сыроедения. 

Кинжал просвистел в воздухе, и вонзился в деревянный щит, который висел на стене. Это была вежливая просьба трактирщика утихнуть.

Красивая танцовщица извивалась на сцене, под довольное улюлюканье завсегдатаев таверны. По трактиру плыл тяжелый сигаретный дым, смешиваясь с запахом спиртного и приобретая от этого сильный, терпкий аромат.

Над Ликадоном воцарилась ночь, и в разных районах этого города ночь была разной. В торговых все было тихо и безлюдно еще с вечера, когда весь товар был распродан, а покупатели разошлись. Днем эти места наполнялись шумом и гамом, криками торговцев, которые наперебой расхваливали свой товар и плачем прохожих, у которых что-то украли. Жилые районы тоже были пусты. Простые горожане редко задерживались на улицах после захода солнца. Ну а в промышленных районах, которые пользовались недоброй славой, жизнь только начиналась…

Среди обычной житейской серости, которая лишь иногда может блеснуть каким-то ярким событием, можно найти массу интересного. Главное — представить все новым и возможно, оно таким и станет, превратившись в хроники обычной жизни…