Графомания приснилась

Сергей Канделаки

Графомания приснилась

Странные люди вокруг. Ей-Богу странные. Hу, скажите на милость, как можно воспринимать всерьез все то, что приходит мне в голову? И уж конечно не стоило бы принимать за чистую монету мои поступки или слова.

Да, коль уж речь зашла о словах - слова это тоже поступки. И мысли тоже.

Hо речь сейчас не об этом. Речь скорее об окружающих меня людях. Вот вам пример: давеча я решил, что завтра не наступает. Этот в общем-то логичный вывод был сделан путем простого умозаключения: как только "завтра" наступает оно становится "сегодня". Я поспешил поделиться своим открытием с друзьями, знакомыми и близкими. Hу и что бы вы думали? Окружающие приняли эту весть совершенно спокойно и даже, я бы сказал, вдумчиво. Hикто не смеялся, не называл меня нехорошими словами, не вредничал, не крутил пальцем у виска. Люди приняли мою сентенцию, как откровение. Как истину. Hекоторые даже были восхищены моей гениальной прозорливостью на счет туманного будущего. Я избавил их от тревог о завтрашнем дне. Посудите сами: к чему тревожиться, нервничать и стенать о дне, который все-рано не наступит?

Популярные книги в жанре Современная проза

Людмила Богданова

Ода Бабе Яге

Любого, кому захочется это прочитать, сразу предупреждаю, что пишу с позиции женщины.

И дилетанта: поскольку в основу очерка кладу не выверенные научные данные касательно фольклорного (?) образа, а то, что слышала, читала, надумала. Вот и все с преамбулой. А сказка впереди.

- Страшная?

- Других не зна-аем...

Еще с детства меня удручала несправедливость, по какой бабу Ягу, Кащея там... приходилось считать отрицательными персонажами. Уже тогда возникала мысль статьи "Баба Яга как зеркало русской революции". Статья, долженствующая особу эту обелить и всем воздать по серьгам. Подозреваю, что досталось несчастной с позиций патриархата и христианства, которое патриархат этот оправдывает. Ставит во главу угла. На Еву и сестер оной, должно быть, по недостатку толерантности (или, скорее, мозгов) вешают всех собак доблестные мужчины в рясах и без да еще и требуют, чтобы там блюла семейный очаг... короче, как говорил один знакомый, должна быть любовницей, ломовой лошадью и боевым соратником в едином лице. Ладно, не будем пока углубляться ни в психологию, ни в теологию, вернемся к фольклору. Точнее, к детским сказочкам.

Людмила Богданова

Снег вершин

Ей было шестнадцать. Ее звали Лоиль - Снег Вершин, - она любила свое имя. То ли она скользила, как луч, то ли мозаика пола скользила под ее башмачками. Мех у щиколоток, золотой браслет у локтя и на шее - мерцание благородного орихалька: цепочка со щитом - больше на Лоили ничего не было. Да еще плащ из волос цвета высохшей соломы, но Лоиль называла их золотыми; им немного удивлялись - ни в мать, ни в отца, у тех черные. Говорили, в бабку. Лоиль никогда не видела ее, та умерла давно, даже мать помнила ее смутно. Скользя по зале, наткнулась Лоиль на укоризненный взгляд Светлой Матери, согбенной над прялкой, и подумав, что грешно кружиться вот так, без ничего, перед богиней, бросила ей на голову голубую тряпку: не подглядывай. Потом застыла перед зеркалом в гаснущем солнечном луче. Овалом выступала из колонны отполированная стальная поверхность с завитками из ниневий и повоя в вершине и изножии, точно рождалась из темного камня, и в ней чудесным образом проступали другие колонны, тьма галереи, лиловые и алые стекла витражей - и она вся, Лоиль, от темени до маленьких ножек, нагая дева с телом белым, как снег, и глазами, похожими на аквамарин. Она выгнула ногу; закинувшись, кончиками пальцев коснулась мыска, и кожа заструилась, как матовый шелк. Лоиль знала, что прекрасна.

Чарльз Буковски

Грандиозная дзэн-буддистская свадьба

Я сидел сзади, в компании румынского хлеба, ливерной колбасы, пива, прохладительных напиков; с зелёным галстуком на шее - первым галстуком за десять лет, с тех пор, как умер отец. Ныне же мне предстояло стать шафером на дзэн-буддистской свадьбе. Холлис вела машину со скоростью 85 миль в час, а четырехфутовая борода Роя, развеваясь, лезла мне прямо в лицо. Это была моя "Комета-62", только сесть за руль я не мог - отсутствие страховки, два попадания за езду в пьяном виде и неминуемое новое опьянение. Холлис и Рой три года прожили вместе, не заключая брака, причем Рой жил у Холлис на содержании. Я сидел сзади и посасывал пивко. Рой по порядку описывал мне всех членов Холлисовой семьи. Рою лучше всех давалась интеллектуальная чушь. Или трепотня языком. Стены их квартиры были увешаны фотографиями уставившихся в объектив жующих парней.

Игорь Булкаты

Самтредиа

маленькая повесть

Булкаты Игорь Михайлович родился в 1960 году в Тбилиси, окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Печатался в журналах "Литературная Грузия", "Литературная учеба", "Дружба народов". Живет в Москве. В "Новом мире" публикуется впервые.

Любительские кинокадры, снятые с высоты четырехэтажного дома, - это все, что связывает меня с ним. Нынче, спустя много лет, когда уже нет отца, а время сматывает свою бобину, я хватаю конец пленки, вставляю в лентопротяжный механизм старенького проектора и, закрепив на принимающей кассете, запускаю фильм, где все еще молоды и источают любовь. Иногда он снится мне, большой и неуклюжий, похожий на буйвола, развалившегося посреди дороги и греющегося на солнце. Глина присохла к бокам, слепни вьются над ним, от него тащит за двадцать шагов, но это его не волнует, - он спокойно и тщательно пережевывает жвачку, обмахиваясь тугим хвостом да поводя мордой с огромными блестящими глазами, окаймленными пятисантиметровыми ресницами. Я ушел из моего города детства, но, простите за банальность, сердце мое осталось там. Часто повторяю, что ненавижу его, поскольку он предал меня с отцом, но это неправда, ибо по-прежнему просыпаюсь ночами в слезах. И тогда не важно, что сосед по лестничной площадке, учитель черчения Котэ Хучуа, пожилой холостяк с крашенными хной волосами, смущающий вечерами сопливых мальчишек рассказами о своих любовных похождениях, Тэко Чуаху, как мы переиначивали его имя, заявил мне однажды, дескать, осетины - гости в Грузии и пора бы мне зарубить это на носу. Не важно, что на митингах звиадисты в длинных чухах с чужого плеча требовали, чтобы мы с отцом, седым как лунь сердечником, высказали наконец-то перед народом свое отношение к осетинам. Мне не хочется вспоминать, как толстый мент Леван Никурадзе, недавно получивший лейтенантские погоны, ворвался со товарищи в кабинет к отцу и заявил, брызжа слюной, что ежели тот станет артачиться, то они доберутся до его младшей дочери. Отец прогнал их как шавок, затем позвонил моей сестре в больницу, где та работала, и велел исчезнуть на несколько дней из города. А Гия Стуруа, отличный вратарь нашей дворовой команды "Рогатка", что плакал, если его не ставили в ворота, - рыжий Гия окликнул меня как-то на ступеньках Дома культуры: "Игора, ты не в счет, никто тебя и пальцем не тронет. Я же помню, какие ты забивал голы". Но и это не важно, не стоит переживаний. Как и реплика аккумуляторщика Резо, брошенная им во время застолья, когда произносились пламенные тосты за великую и униженную Грузию, а я молчал, ибо любое мое слово было бы истолковано превратно, - он повернулся ко мне, держа в руке полный стакан, и сказал: "Послушай, если ты не поедешь в Цхинвал и не убедишь своих осетинцев убраться с нашей земли, то ты пидарас!" Я плеснул ему в морду содержимое моего стакана. Смешно, но Резо возмутился тем, что я вылил вино, коего и так недоставало. Господи, прости нам наши грехи! Я не держу ни на кого зла, но порой не могу сладить с собой, и тогда вместе с воем хлещет горлом застоявшаяся в груди боль. Отец помер от тоски и безысходности, потому что и земля наша обетованная не приняла его как должно, и мне пришлось выносить гроб из чужой каморки, а рядом не было никого ни из друзей, ни из тех, кто до недавнего времени считался завсегдатаем нашего дома. Но мне плевать и на это, потому что ночь и вроде как под покровом темноты не видать человеческих слабостей, и я позволяю себе ненадолго вернуться в город моего детства, совсем ненадолго, ровно настолько, чтобы успеть спрыснуть растрескавшуюся, подобно старому футбольному мячу, торбу души из фонтанчика, где гипсовый мальчик заливается смехом и аист щекочет его крылом...

Тарас Бурмистров

Москва и Петербург

Противопоставление Москвы и Петербурга, традиционное в русской культуре со времени появления на свет Северной столицы, предполагает ряд одних и тех же парадигм, казалось бы, незыблемых. Всегда подчеркивалось, что Москва - это город, выросший сам собой, естественно, стихийно, а Петербург был воздвигнут по воле одного человека, возникнув в сказочно короткий срок на пустом и ровном месте. Петербург появился как дерзкий замысел, наперекор стихии, "назло надменному соседу", и потребовал неимоверного напряжения сил от народа, возводившего этот "парадиз" на невских болотах. Петербург был европейским городом, но воспринимался при этом как символ и воплощение жесточайшего азиатского деспотизма, без которого он не смог бы и появиться на свет. Эта победа над стихией придала какой-то зыбкий и двусмысленный колорит самому городу; в его основании уже лежал изначальный порок и изъян; и на всем протяжении петербургской истории не было недостатка в мрачных пророчествах о его скорой и неминуемой гибели. В то же время Москва, воскреснув, как Феникс из пепла, после наполеоновского пожара, казалась городом вечным, черпающим свои силы в самом себе, в отличие от Петербурга, поддерживаемого только насилием. Это постоянное ожидание катастрофы в Петербурге, "возникшем над бездной", в сочетании с внешним его блеском и пышностью, доходящими до театральности, давало постоянное ощущение некой призрачности города и нереальности его. Петербург воспринимается как город фантастический, обманчивый, неуловимый, ускользающий, его постоянно сравнивают с грезой, миражом, видением в противовес трезвой и будничной Москве. И вместе с тем искусственность появления города давала ощущение чрезмерной правильности, выверенности, рациональности, регулярности, геометрической прямолинейности Петербурга, особенно заметными по сравнению с хаотичной, разбросанной и беспорядочно застроенной Москвой. Петербург был первым городом в России, и Москва рядом с ним казалась огромной деревней, но деревней милой, уютной и хлебосольной, в отличие от холодного, туманного и неприветливого Петербурга.

Анатолий Бузулукский

Исчезновение

Портреты для романа

1. ДВОЮРОДНЫЕ БРАТЬЯ

Двоюродные братья внешне были так похожи друг на друга, что им могли бы позавидовать не только некоторые родные братья, но и самые что ни на есть неразлучные и неразличимые близнецы, вроде Кастора с Поллуксом.

Сходство, как ртуть, проступало сквозь различия.

Братьев было трое: мелкий предприниматель Леонид Гайдебуров, крупный чиновник, руководитель важного ведомства Петр Петрович Куракин и шофер Колька Ермолаев. Ветвь кузенов украшала двоюродная сестра Мария. Корни их генеалогического дерева залегали поблизости, в Карелии. Братья произошли от трех сестер, а Мария родилась от старшего брата этих трех сестер, летчика морской авиации. Дядя и тетки скончались. Теперь уже все. Сегодня хоронили последнюю, младшенькую, тетю Женю, мать Кольки Ермолаева. По этому прискорбному случаю и свиделись, и нечаянно сгрудились у краешка мира, на отшибе Петербурга, и присмотрелись друг к другу на долгую память с прямодушной обидой.

Царегородцев Игорь

Удавчик

Удавчик. Маленький такой - сантиметров тридцать. И в карандаш толщиной. Когда его берешь в руки, он - сначала прохладный - быстро согревается и обвивается вокруг запястья как браслет. И цвет у него подходящий - тусклого золота, а глаза - ярко-красные, как крохотные рубинчики. Я такие видел, когда разбирал часы. Только в часах они мертвые, а у удавчика - живые и умные.

Он и сам умный. Когда он заскучал в своей коробочке, я принес ему подружку - коричневую лягуху с болота. Маленькую, прыткую и очень симпатичную. Удавчик быстро с ней познакомился, они разговорились. Оказалось, что оба любят фантастику, ненавидят "мыльные оперы" и коммунистов.

Василий Царегородцев

Несимметричное пальто

(фрагменты)

Веселок, спи

На улице холодно, дождь, ветер. За углом злые собаки. И та собака там же. Пряди ее длинной мокрой шерсти так тяжелы, что не колышутся на ветру. Она опять будет лаять и скалить зубы на тебя, взрослого человека, инженера. Как гордилась этим обстоятельством твоя мать. Она с гордостью говорила: "А мой-то Веселка с инженерами сидит." Да ну ее, старую! Спи, Веселок. Тебе же не плохо в твоей колыбельке. Согласен, и белье не очень свежее, и табачные крошки, и теннисный шарик катается в ногах. Тебе бы заботливую хозяйку, Веселок, простую, из прачечной. Но ты мечтаешь об идеальной, о какой-то особой женщине дл души. Для тела тоже, но больше для своей одинокой, тоскливой души, чтобы, как тампон к ране, приложить и уснуть спокойно, без стенаний и боли. Таких женщин нет, поэтому спи, Веселок, и постарайся, чтобы твой сон стал вечным.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Тосико Кандзава

Давным-давно, когда бабушка была...

Бабушке маленькой Маны наверняка далеко за восемьдесят, но сколько точно этого не знает никто. Мана и все остальные внучата называли ее горной бабушкой. Это потому, что она жила в горной деревушке недалеко от Токио.

Чтобы добраться до этой деревушки, надо два с половиной часа ехать на поезде. Сойдя на маленькой станции около перевала, вы поднимаетесь по горной дороге, проходите через рощу, затем поворачиваете на тропинку, бегущую среди поля, и вот бабушкин дом. В саду с низкой деревянной изгородью ранней весной на яблонях распускаются нежно-розовые цветы. В углу сада раскинуло свои ветки дерево с грецкими орехами. Часто туда забираются белки, и тогда даже в безветренную погоду ветки грузно покачиваются.

Тосико Кандзава

Рассказ о том, как бабушка была грелкой

В этот день бабушка, лакомясь по одной ложечке шербетом из ягод, проговорила:

- Так-так, припоминаю. Посмотрела на эту ложечку и кое-что опять вспомнила. Давным-давно я была, как и она, серебряного цвета и блестела.

- Если серебряная и блестящая, то это пятисотйеновая монетка.

- Реактивный самолет!

- Но ведь серебряного цвета бывают и подносы, и тарелки, - уплетая шербет, перебивая друг друга, говорили дети.

Тосико Кандзава

Рассказ о том, как бабушка была колодцем

С утра стоял густой туман.

За окном ничего не видно: ни грецкого ореха, ни рощи на той стороне реки.

- Что ни говори, а сегодня пойти некуда. И лето кончается! Дети, а как насчет того, чтобы подготовиться к занятиям? - говорит мама, вытирая стол.

- Уже всё сделали, - отвечают все поспешно.

- Скажите-ка, а что с бабушкой? - Мана задала вопрос, который мучал её с утра. - Всё еще отдыхает? Не случилось ли с ней чего?

Тосико Кандзава

Рассказ о том, как бабушка была мышью-малюткой

Малыши ещё спят. Они купались в речке и очень устали. Ну что ж, старшие дети посидят за чаем одни.

Бабушка достала из буфета какие-то банки с лакомствами.

- Это засахаренная брусника. А это лепестки розы.

- Розы? - девочки уставились на стеклянную банку. Бабушка достала один лепесток, как будто покрытый инеем, и положила на тарелочку:

- Пробуйте.