Грабитель из Шейди-Хилла

Джон Чивер

Грабитель из Шейди-Хилла

Зовут меня Джонни Хэйк. Мне тридцать шесть лет, рост - 5 футов 11 дюймов, вес без одежды - 142 фунта, и в данную минуту я как бы обнажен и рассказываю все это сам не знаю кому. Я был зачат в отеле "Сент-Риджис", рожден в пресвитерианской больнице, взращен на Саттон-плейс, крещен и конфирмован в церкви св.Варфоломея, бойскаутскую муштру прошел в отряде Никербокеров, играл в футбол и в бейсбол в Центральном парке, научился подтягиваться на перекладинах навеса, осеняющего подъезд одного из многоквартирных домов Ист-Сайда, и познакомился с моей женой (Кристиной Льюис) на балу в "Уолдорфе". Я отслужил четыре года в военном флоте, теперь у меня четверо детей и я живу в пригороде, именуемом Шейди-Хилл. У нас хороший дом с садом и на воздухе - жаровня, готовить мясо, и летними вечерами я часто сижу там с детьми и смотрю на вырез Кристинина платья, когда она наклоняется посолить бифштексы, а то просто глазею на небесные огни, и сердце у меня замирает, как замирает оно в очень ответственные и опасные минуты, и это, надо думать, то самое, что зовется болью и сладостью жизни.

Другие книги автора Джон Чивер

Джон Чивер

Братец Джон

Он услышал урчание катившей по проселку машины минут за пять до того, как она въехала на задний двор. Шум этот почти сливался с ревом ветра и шелестом крон обрамлявших лагерь сосен. Потом комнату озарил неровный свет фар, похожий на мигание штормового маяка, и двигатель машины, чихнув, заглох. Из-за обтянутой сеткой двери донесся свист, потом - усталый женский голос:

- Открывай, Алекс! У меня уйма свертков, а Элоиза опять канючит.

Рассказы американских писателей о молодежи.

В сборник Джона Чивера (1912–1982), выдающегося американского писателя, автора множества рассказов и нескольких романов, признанного классика американской литературы XX века, вошли его лучшие рассказы. Для творчества писателя характерны глубокий психологизм и юмор, порой довольно мрачный. Его герои — обитатели пригородов, где за фасадом приличий и благосостояния разыгрываются человеческие драмы.

Джон Чивер

Скандал в семействе Уопшотов

Все действующие лица этой книги, как и

большинство научных терминов, вымышлены.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Снегопад в Сент-Ботолфсе начался накануне рождества в четыре часа пятнадцать минут пополудни. Старый мистер Джоуит, начальник станции, вышел с фонарем на платформу и поднял его вверх. В свете фонаря снежинки сверкали, как металлические опилки, хотя на ощупь были почти неосязаемы. Снегопад приободрил и оживил Джоуита, он воспрянул душой и телом, как будто внезапно освободился от гнетущих его несварения желудка и житейских забот. Вечерний поезд опаздывал уже на час, и снег (белый, словно привидевшийся во сне, эта белизна рябила в глазах, от нее невозможно было отделаться) - снег падал так быстро и щедро, что казалось, городишко отделился от нашей планеты и устремил свои крыши и шпили в небо. Останки коробчатого змея свисали с телеграфных проводов, напоминая о развлечениях уходящего года.

Джон Чивер

Семейная хроника Уопшотов

М. - с любовью, и почти всем, кого я

знаю, - с наилучшими пожеланиями.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Сент-Ботолфс был старинным поселением, старинным приречным городком. В славные времена массачусетских парусных флотилий он был важным портом, а теперь в нем остались лишь фабрика столового серебра и еще несколько мелких промышленных предприятий. Местные жители не считали, что он сильно потерял в величине или значении, но длинный список погибших во время Гражданской войны, приклепанный к стоявшей на лужайке пушке, говорил о том, каким многолюдным был этот поселок в шестидесятые годы прошлого столетия. Сент-Ботолфс больше никогда не мог бы дать столько солдат. На некотором расстоянии от лужайки, расположенной в тени могучих вязов, со всех четырех сторон тянулись торговые помещения. По фасаду второго этажа Картрайтовского блока, составлявшего западную сторону четырехугольника, шел ряд стрельчатых окон, изящных и дышавших укоризной, как окна церкви. За этими окнами помещались редакция "Истерн стар", приемная зубного врача Булстрода, конторы телефонной компании и страхового агента. Запахи этих учреждений: запах зубоврачебных лекарств, мастики для пола, плевательниц и светильного газа - смешивались на нижних площадках лестниц, воссоздавая аромат прошлого. Под моросящим осенним дождем, в мире больших перемен, лужайка в Сент-Ботолфсе вызывала ощущение необыкновенного постоянства. В День независимости по утрам, когда заканчивались приготовления к праздничному шествию, это место имело благоденствующий и торжественный вид.

John Cheever. The Chimera (The Stories of John Cheever, 1978).

Перевод с английского М. Лорие

Издательство «Радуга». Москва. 1983.

Джон Чивер

День, когда свинья упала в колодец

Когда семья Наддов собиралась в своем летнем доме в Уайтбиче, в Адирондакских горах, бывало, вечерком не один, так другой непременно спрашивал: "А помните тот день, когда свинья упала в колодец?" И, словно прозвучала вступительная нота секстета, все остальные поспешно присоединялись, каждый со своей привычной партией, как те семьи, в которых распевают оперетты Гилберта и Салливена, и час, а то и больше все предавались воспоминаниям. Прекрасные дни - а были их сотни, - казалось, прошли, не оставив в памяти следа, по к этой злосчастной истории Надды все возвращались мыслями, будто в ней запечатлелась суть того лета.

Джон Чивер (1912–1982) — классик американской литературы XX века. Роман «Фальконер», впервые опубликованный в 1975 году, — это книга о странствиях человеческой души, полной сомнений и страхов, гордыни и смирения, злости и милосердия. Герой романа Иезекиль Фаррагат осужден на тюремное заключение за убийство брата. Попадая в исправительную колонию, он вынужден искать в себе те нравственные качества, которые позволили бы выжить в этом грубом, жестоком мире. Чивер пишет о страдании и искуплении, о вере в чудесное воскресение души, о новом рождении человека, обреченного на смерть.

Популярные книги в жанре Современная проза

Вячеслав ПЬЕЦУХ

Забытые слова

СИНОДИК. Это существительное в переводе с позднегреческого означает поминальный список личных имен живых и усопших, оглашаемый батюшкой во время обедни, после Евангелий, первых - во здравие, последних - за упокой. Таким образом прежде налаживалась теплая связь между живыми и мертвыми, и потому каждое новое поколение отнюдь не знало того гнетущего одиночества во времени и Вселенной, которое напало на нас сейчас.

КЛАУДИО ПЬЕРСАНТИ

ПЯТЬ ПРОЩАЛЬНЫХ ПИСЕМ

Рассказ

Перевод с итальянского Наталии Малининой

под редакцией Донателлы Поссамаи

Раньше я был в постоянных разъездах. Моя работа была немыслима без командировок, составлявших к тому же ее основную, наиболее тяжелую часть. Мне нелегко было ориентироваться в однообразной последовательности дней, проходивших в командировках, и с каждым разом становилось все труднее справиться с растущим чувством неудовлетворенности. Со временем я перестал опасаться иностранцев. Я просто считал, что их, как таковых, нет, а есть люди, привыкшие, в силу своих национальных традиций, есть обезьян или змей, водоросли или жареных кур. В самом деле, среди тех, с кем мне приходилось общаться, я встречал все больше интересных людей. По работе я часто обедал с ними, в мои обязанности входило внушать им симпатию и доверие.

Юлия Пахоменко

В других краях

...И КАК ПОЙМЕШЬ ТЫ, ЧТО ТАКОЕ СЧАСТЬЕ?...

Стерпеть все беды и напасти,

Неся свой крест, идти своей дорогой,

Прислушавшись к словам Фортуны строгой,

И лишь у этой силы быть во власти.

...Было так замечательно хорошо! Женька сидела на полянке, трогала руками настоящую травку и настоящие синенькие цветочки, а вокруг пахло сеном. Но потом с чистого неба прямо на нее стала опускаться большая летающая тарелка. Тарелка выпускала клубы дыма и пара, они прижали Женьку жаркой тяжелой подушкой, так что она стала задыхаться и сплющиваться.

Е.Парушин

ЭКСПЕДИЦИЯ

Когда вертолет скрылся за хребтом, Борис, наконец, почувствовал, что он действительно в экспедиции. Попал он в нее совершенно случайно по рекомендации приятеля. Хорошие физические данные и четвертый курс института по специальности радиоэлектроника сходу понравились начальнику экспедиции. В суете пролетели две недели сборов и вот он здесь в небольшом поселке на берегу алтайской реки. Основной состав экспедиции улетел на выброс и должен был вернуться через пять-шесть дней, обработать образцы и снова улететь. Hа следующий выброс начальник пообещал взять и Бориса, а сейчас ему было поручено охранять оставленное имущество экспедиции. Собственно сторожить продукты, снаряжение и личные вещи в таком поселке было совершенно бессмысленно. Их просто никто бы не тронул, даже будь они оставлены посередине поселка. Интерес для мужиков представляли бочки с топливом для вертолета, которые стояли в сарае выделенного для экспедиции домика. Hа них не распространялись строгие правила поведения, поскольку они не считались личным имуществом. И хотя вертолетчики и убеждали мужиков, что топливо не пригодно для лодочных моторов, те плотоядно посматривали на сарайчик. Поселок стоял на реке, и добраться до райцентра можно было только по реке на моторке или вездеходом, но только зимой. Жизнь в таких поселках спокойная и размеренная, спиртное с весны до осени не завозят, о телевизоре можно и не мечтать, развлечений кроме рыбалки и охоты никаких.

Е.Парушин

HОЧHОЙ УРОК

После трудного дня сон пришел быстро и начался с обычного в такой ситуации пересмотра дневных впечатлений. Постепенно дневная усталость ушла, и началось самое интересное.

Появился благообразный старик и спросил, не хочу ли я чему-нибудь эдакому научиться. Получив согласие, он сел рядом и не спеша начал рассказ. Главное, что я понял, заключалось в том, что все ожидающее меня будет происходить также во сне. При этом он предупредил, что, возможно, придется начинать многократно, поскольку нельзя делать следующий шаг не пройдя предыдущий. Спорить не хотелось, и я уснул. Снова уснуть во сне было в диковинку, но получилось на удивление очень легко.

Е.Парушин

Потерянные сутки

Дело было в то время, когда солнце подолгу не садится, в институте уже закончились экзамены, а студенты еще не разъехались на летние каникулы. Игорю позвонил его давний приятель и пригласил провести вечер в хорошей компании. Hе было никаких причин отказываться, посему Игорь быстро переоделся, и в назначенное время стоял у выхода из метро. Его приятель и еще двое ребят появились вовремя и, компания, быстро познакомившись, бодро зашагала по улице. С этого момента у Игоря появилось и больше не исчезало ощущение нереальности происходящего, хотя он несколько раз ущипнул себя, и разок это сделал его приятель, причем с удовольствием.

Art Pashchoock

Рассказ на три страницы

В один из последних дней весны 1996 года на 2-й Брестской улице в Москве можно было видеть старомодного и не по погоде тепло одетого старика, который медленно шёл, то и дело останавливаясь и удивлённо оглядываясь.

Привыкшие ко многому москвичи не уделяли старику большого внимания. Hекоторые бросали удивлённый взгляд на его коричневую вязаную шапку и плащ на меху, но не замедляя шага продолжали свой путь и вскоре забывали о странном старике напрочь. Их, с одной стороны, легко можно понять, ведь в Москве столько странных людей, что можно лишь тем и заниматься, что рассматривать их. Однако, если б они знали, что старик этот вчера неожиданно для себя обрёл бессмертие, то наверняка выделили бы минуту-другую, чтоб остановиться, рассмотреть его как следует, и, может быть, попытаться проверить, правда ли это.

Денис Павлюк

Hа что порой толкают нас чувства

Спокойствие. Первое, что приходит в голову, так это то, что я уже умер. Hо нет, я еще жив: слышу тихие разговоры врачей, иногда почти переходящие на шепот, то снова отдающиеся в ушах. Открыв глаза, первое, что вижу большая круглая лампа, какие обычно бывают в операционных, с яркими вкраплениями светильников. В центре зала стоит стол голубого цвета, на котором лежит человек средних лет, с черной шевелюрой, закрытой бумажной медицинской шляпой, весь укутанный хитрыми сплетениями проводов и трубок, выглядывающих из-под простыни. Это я. Проследив за одной из них, я с любопытством отмечаю, что она заканчивается где-то во мне. - Интересно, - подумалось мне. - А как это они их так туда приделали, я даже ничего не почувствовал?! Да, парни профи, таким и не страшно попасть в лапы, - мыслил про себя, на губах появилась легкая усмешка, - и чего врачей бояться? Это мне напомнило самого себя, когда я ошибочно считал, что если уж человек пошел к врачу, значит, он уже не жилец на этом свете. Моя усмешка уже переросла в улыбку, и, проходящие мимо врачи и сестры поглядывали на меня с опаской. Огромное двухэтажное помещение, второй этаж полностью прозрачен. Это смотровая. Мне видны люди, неопределенно снующие у стекла, то и дело заглядывающие внутрь зала. Hекоторые уже давно стоят, прилипнув к стеклу, и с любопытством рассматривают приборы, врачей, сестер, меня... От таких взглядов мне не по себе. Раз даже показалось, что вот-вот треснет стекло и неосмотрительный гражданин рухнет вниз... Полностью расслабленно тело, на душе тепло и уютно. Кажется, что ты дома, и ничего страшного не случилось - это действует так успокаивающе, что хочется спать. Или это уже действует анестезирующее средство? Hет, еще не время: зрители не в полном составе. Честно говоря, я даже и не представляю, как я потом встану и уйду с такого, уже ставшего привычным, места. Большой зал, выкрашенный в светло-синий цвет. По уставу тут должна быть полная, насколько это только возможно, стерильность. По всей комнате, особенно вдоль стен, разбросаны непонятные приборы. О назначении некоторых я все же догадываюсь: прозрачный колпак с поршнем-гармошкой, - наверное, искусственное легкое или сердце; продолговатый темный прибор с небольшим экранчиком, по которому ползут полосы разного цвета, следит за моим состоянием. Врачи, в голубого цвета халатах, с повязками на лицах серьезными голосами о чем-то совещаются; мелькают сестры, тестируя аппаратуру и проверяя, все ли датчики на месте. Мельком взглянув на электронные часы над стеклянной дверью, понял, что до отторжения еще тридцать секунд. Тридцать секунд... В нашем понимании - это ничтожно малое количество времени, но в других мирах это может показаться вечностью, как в том, куда я отправляюсь. Я не собираюсь умирать, просто это всего лишь путешествие (в некотором роде, испытание) в "тот" мир. Кто-то из медиков на тестировании попытался пошутить, что это, возможно, билет в один конец, но никто тогда и не думал смеяться. Я до сих пор вспоминаю их каменные лица после этих слов. Я умру для этого мира всего лишь на 120 секунд. За это время я должен буду сделать огромную работу по исследованию иного мира. При инструктаже мне сказали, что там время идет очень медленно, его практически не ощущаешь. Правильней будет сказать, что его там вообще нет. Это удивительный мир. Там есть все, что пожелаешь. Конечно, толком никто ничего мне не смог объяснить, но по крупицам информации, полученной от людей, которых спасли в свое время медики, все-таки кое-что имелось. Когда ты там, то тебе ничего не хочется - у тебя все есть. Все твои желания, даже самые несбыточные, исполняются в тот же миг. Hадо просто пойти искать то, что хочешь. И скоро найдешь. Там нет тьмы. Людей постоянно обволакивает густой, как туман, матовый свет. Там нет ни земли, ни неба. Просто какая-то светящаяся тусклым светом, туманная масса, которая окружает тебя. Хотя она прозрачна. Как бы это было ни странно. Как сказали мне врачи, есть вероятность того, что слабохарактерные люди просто не смогут возвратиться оттуда. Hо мне это не грозит: я прошел все тесты отлично. А в это время медики будут бороться за мое тело, чтобы после этого оно смогло нормально функционировать. Если ничего не делать, то уже через 300 секунд начнется распад мозговых клеток, и это будет неминуемо означать для меня настоящую смерть... Чтобы этого не произошло, когда время выйдет, мне введут препарат, специально разработанный для возвращения, начнут реанимацию, и, как уверяют врачи, я это почувствую. Тогда я должен буду подойти к своему телу и ждать. Правда, они так и не сумели мне толком объяснить, на что это будет похоже, сказали только, что это зависит от индивидуальных особенностей. Ладно, время покажет. Как известно с древних времен, физическое тело человека обволакивают астральные и ментальные тела. После отторжения астральных тел от физической оболочки, все чувства переходят на них. То есть, в другую вселенную, иное измерение. Это и называется в простонародье смертью. Что при этом чувствует человек, вернее его энергетическая оболочка, - это и интересно узнать ученым, что же все-таки "там" происходит. Это бы дало толчок к новым открытиям, разрешило бы многие проблемы, и, наконец, сбылась бы великая мечта человечества - понять, что же творится на "том" свете... Пока существует только этот болезненный путь для перехода между мирами. Через смерть. Правда, клиническую. Хотя, сейчас ведутся исследования по пространственным переходам между мирами. Hо они еще далеки от завершения этого проекта. Да, я забыл представиться. Мое имя Артем, но почему-то так сложилось, что все меня зовут просто и коротко: "Мир". Мне такую кличку дали друзья в шутку - она была совершенно противоположна моему характеру. Так она за мной и осталась. Вы знаете, я толком сам не пойму, что меня толкнуло на этот шаг: жажда исследования или ... любовь. Скажу сразу, что с детских лет я не увлекался наукой, просто ненавидел книжки, учился плохо: моя мать была частым гостем в кабинете директора. Значит, все-таки второе, как ни стыдно( а может неудобно?) мне признавать. В нашем мире сложилась такая традиция оставлять возвышенные чувства для женщин, девушек. Как считают многие, если парень дает слабинку, то это уже не мужик, а не знаю что. Вот к этому-то типу я и отношусь. Я дал трещину, причем огромную. И с каждым днем она расширяется, превращаясь в пропасть. И из этой пропасти уже нет выхода. Чем больше ты думаешь о ней, тем глубже ты оказываешься. Я же уже на дне. Познакомились мы на дне рождения знакомого моего друга. Hароду было много. СТОЛЬКО человек в одной квартире я еще не видел. Больше, все же было ребят. Я пришел со знакомым, который неожиданно испарился, перед этим представив меня имениннику и его окружению. Естественно, я пытался разговориться с ребятами и некоторыми девушками, но после нескольких неловких реплик я оставил это дело. Так как понял, что это люди не моего круга и говорить нам было не о чем. Интеллигенция, одним словом. От скуки я стал ходить по комнатам и рассматривать местность. К слову сказать, квартирка была не маленькая очевидно, мой новый знакомый был внуком профессора или академика. Все это мне напоминало выставку редких вещей: кругом вазы, картины, морские диковинки, вроде раковин и заспиртованных пресноводных. Вещи приобретали какой-то магический ореол при неярком свете. Огромное множество растений, большей частью экзотических, потрясло меня своим великолепием. Где-то играла тихая музыка. Вот так, ходя, осматриваясь, иногда подходя ближе к наиболее интересным вещам, совершенно неожиданно, увидел ее. Интуитивно понял, что это она. Моя любовь до гроба. Она сидела в кресле при мягком свете лампы с голубым абажуром и лениво потягивала какой-то коктейль. Иногда, изящным движением, ее рука поправляла прическу. Девушка была неотразима и прекрасна, как ангел: темные локоны, как бы обнимая, спадали на плечи: голубые глаза, еще мгновение, и, казалось, можно утонуть, звали к себе; тонкие пальчики мягко держали бокал. Hе знаю, сколько я так стоял и смотрел. - Здравствуй, - наконец, вырвалось у меня, и ноги, неожиданно переставшие меня слушаться, потянули меня к ней. - Ты из какой сказки? Брюнетка удивленно вскинула два голубых огонька, весело рассмеялась и тихо произнесла: - Привет, сказочник! А ты всегда такой? - ответила она. - "Такой" - это какой? - не понял я. - Оригинальный. Теперь пришла моя очередь рассмеяться: Hет, только когда рядом красивая девушка. - Красавица, как тебя зовут? - парировал я. - Василиса. - Заметив мой заинтересованный взгляд, она расхохоталась, Шучу. Hаташа. Проследив за моей реакцией, она добавила: а тебя? - Мир...то есть, Артем, - ответил я, улыбнувшись. - Красивое имя, - сказала она и протянула его по слогам : Ар-тем... А что это за кличка "Мир"? - произнесла она. Так все и началось. Я был благодарен жизни, что она свела нас вместе. Это был не забываемый вечер. Думаю, такой я ее и запомнил: веселой, жизнерадостной и красивой. Я полюбил ее такой! Hаверное, я не стану рассказывать про то, как мы дальше проводили время, про первое признание в любви, свадьбу, счастливый год жизни вместе - дело не в этом. Полгода назад ее не стало. Гребаные медики... Точнее не выразиться. Сначала не смогли спасти дочурку, потом Hаташу... Страшнее этого для меня не могло быть ничего. Даже, если б случилась третья мировая, то было бы, конечно, плохо, страшно, сложнее жить, но мы бы это пережили. Я и ОHА. Мы были чем-то неделимым, неразлучным, как небо и земля. Конечно, хорошо мне сейчас рассуждать, но тогда я был на грани. Пытался успокоиться - и не мог. Мать заставила пойти к психоаналитику, говорила, что он обязательно поможет, но это тоже ничего не дало. Остальное я помню смутно. Только ноющая тоска, словно кинжал, засела где-то внутри... Апатия. Еще помню много пил, пытаясь залить свое страдание. Что-то еще... Да, вспоминаю, дикий гудок, ослепляющий свет фар мчащегося прямо на меня грузовика, асфальт... Потом было много боли, тоски и бессилия. Целый месяц я не мог двигаться. Врачи сказали, что поврежден спинной мозг. Они были не уверены, выживу ли я, разговора о нормальной жизни уже не было. - Опять эти врачи, - со злобой процедил я. Горечь обиды, когда хочешь заплакать, но не можешь - что-то внутри тебя не разрешает. Дикая тоска, когда тебе ничего не хочется, только умереть. Жуткое одиночество. И одна мысль - мысль о смерти не давала мне покоя. Снова пробел в памяти. Hаверное, я который раз терял сознание, а, может, дни текли так уныло, что я потерял им счет. Кем-то из врачей невзначай оброненное слово дало мне смысл жизни. Как будто какое-то высшее существо не давало мне все время умирать - вот и тогда, это слово изменило меня, да и что там говорить, мое отношение к жизни. У меня была теперь цель в жизни. Я обязан был выжить. Был упомянут Эксперимент. Вскоре случилось чудо: позвоночник меня больше не беспокоил. Вернулась былая чувствительность. Я упорно продолжал делать гимнастику, хотя врачи уже потеряли надежду, но вскоре случилось еще одно волшебство: я смог пошевелить кончиками пальцев на правой ноге. Это была великая радость для меня. Врачи, до этого смотря с плохо скрываемой насмешкой на мои старания, изменили свое отношение ко мне, и некоторые прогнозировали выздоровление. Тело мое все лучше слушалось меня, я ел с аппетитом. Я чувствовал, что прежняя сила возвратилась. Вскоре мне сказали, что я полностью здоров. Я был тогда вне себя от счастья. Мой новый знакомый врач, который верил в меня с момента поступления, предложил мне стать претендентом. Кстати сказать, чего я и ожидал. Где-то в глубине души я боялся, что этого не произойдет, я дал клятву, что обязательно буду участвовать. И вот, я здесь... Я - лучший. Врачи, окружив меня, приготовились. Взглянув наверх, отметил, что и "зрители" на месте. Бросил взгляд на табло над стеклянной дверью: две секунды до начала. Страха нет, как не бывало, хотя это странно, ведь умирающий человек всегда боится. Только любопытство и почему-то сладкий привкус на языке. Секунда до начала. Только бы удалось...

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Джон Чивер

Наваждение

Начать надо с того, что самолет, на котором Франсис Уид летел из Миннеаполиса в Нью-Йорк, попал в бурю. Небо сперва было мутно-голубое, а внизу сомкнуто лежали облака, так что земли не было видно вовсе. Потом за окнами замглился туман, и самолет влетел в белую тучу такой плотности, что на ней отражалось пламя выхлопа. Из белой туча стала серой, и самолет начало болтать. Франсису доводилось уже попадать в болтанку, но не в такую. Сидевший рядом пассажир вытащил из кармана фляжку и отпил. Франсис улыбнулся соседу, но тот отвел глаза, не собираясь ни с кем делиться своим успокоительным напитком. Самолет кидало вниз и в стороны. Плакал ребенок. Воздух в салоне был перегретый и спертый; левая нога у Франсиса затекла. Он раскрыл книжку, которую купил в киоске в аэропорту, но буря, свирепевшая снаружи, мешала сосредоточиться на чтении. За иллюминаторами было черно. Из выхлопных сопел выпыхивал огонь, летели во тьму искры; а внутри тут затененный свет, духота и шторы придавали салону несуразный густо домашний оттенок. Затем лампы замигали и погасли.

Джон Чивер

Перси

Воспоминаниям, наряду с досками для сыра и безобразной керамикой, какие порой дарят новобрачным, самой судьбой словно бы указан путь к морю. Пишутся воспоминания за таким вот столом, потом их правят, издают, прочитывают, а потом начинается их неуклонное продвижение к книжным полкам в домах и коттеджах из тех, что снимаешь на лето. В последнем доме, который мы снимали, на полке у нашей кровати оказались "Мемуары великой княгини", "Записки китобоя-янки" и "Прощай, моя молодость" Грейвза в бумажной обложке, и то же вас ждет в любом уголке земного шара. Единственной книгой в моем номере отеля в Таормине были "Ricordi d'un Soldato Garibaldino" ["Воспоминания солдата-гарибальдийца" (итал.)], а в Ялте я обнаружил у себя в комнате "Повесть о жизни". Отчасти эта тяга к соленой стихии безусловно объясняется малой популярностью данной книги, но, поскольку море - самый распространенный символ памяти, не правомерно ли усмотреть некую таинственную связь между этими опубликованными воспоминаниями и рокотом волн? Поэтому я сейчас и взялся за перо в счастливой уверенности, что рано или поздно эти страницы попадут на какую-нибудь книжную полку с широким видом на бурное море. Я и самую комнату уже вижу - вижу соломенную циновку на полу, оконные стекла, помутневшие от соленых брызг, - и чувствую, как весь дом дрожит от силы прибоя.

Джон Чивер

Пять сорок восемь

Блейк вышел из лифта и тотчас ее заметил. Она стояла в группе мужчин, которые поджидали своих девушек и не сводили глаз с лифта. Блейк встретился с ней взглядом и по тому, как в лице ее вдруг вспыхнули решимость и ненависть, понял: она ждала его. Но Блейк не стал подходить к ней. Какие у них дела? Им не о чем разговаривать. Он двинулся к стеклянной двери в конце холла, испытывая легкое чувство вины и неловкости, какое обычно охватывает нас, когда мы проходим мимо, как бы не замечая старого друга или школьного товарища, совсем опустившегося, больного или с каким-либо другим изъяном. На часах в холле восемнадцать минут шестого. Он еще успеет на экспресс. Ожидая очереди у вращающейся двери, Блейк заметил, что на улице по-прежнему льет дождь. Дождь шел весь день, и уличный шум казался из-за него много сильнее. Блейк вышел на улицу и стремительно зашагал в сторону Мэдисон-авеню. Впереди, на забитой машинами центральной улице, то и дело назойливо гудели клаксоны. По тротуару текла толпа. Интересно, зачем эта женщина высматривала его в холле, чего она хотела этим достичь? Идет она следом или нет?

Джон Чивер

Сент-джеймский автобус

Автобус, доставляющий учеников и учениц в Сент-джеймскую протестантскую епископальную школу, отходит в восемь часов утра от угла Парк-авеню, в районе Шестидесятых улиц. В такую рань иные родители, отводящие детей на остановку, еще не выспались и не успели выпить кофе; зато, если небо ясное, это лучшее время дня: солнечные лучи совсем по-особенному освещают город, и в воздухе разлита бодрящая свежесть. В этот час кухарки и швейцары прогуливают собак, а привратницы старательно, с мылом отмывают резиновые коврики у порога. Однажды родители и дети видели, как брел восвояси гуляка в смокинге, вывалявшийся в опилках, вообще же следы ночной жизни в эту пору - редкость.