Голубой Онегин (Об уроках литературы)

Майя КУЛИКОВА

ГОЛУБОЙ ОHЕГИH

Психолог Мария Черемисинова выяснила, отчего у нас в России все идет через... наперекосяк. Оттого, что в школе наших детей учат, сами того не подозревая, плохому. Сбивают им, кровинушкам, основу основ - полоролевые функции. И где? Hа уроках литературы! Просто уродуют психику детскую да и все... Черемисинова Мария пишет диссертацию на тему. Латентная гомосексуальность в русской классической литературе.. - В сущности, тут сенсации нет, любой психоаналитик придет к такому заключению, если не поленится и прочтет русскую классику. Стоит только взглянуть повнимательней на всех этих товарищей - Онегина, Печорина, Обломова, Кирсанова с Базаровым... вплоть до Клима Самгина. А я в отличие от большинства прочла всю классику. Свежим взглядом окинула и многое поняла. - Обоснуйте, пожалуйста, свою теорию. - Hу, во-первых, как вам, наверное, известно, гомосексуальность бывает двух видов - открытая (сознательная) и подавленная (латентная). С открытой все ясно. Тут в демократическом обществе проблем нет, если не брать в расчет, что иногда можно кого-то неправильно понять и по лицу получить. А вот латентная гомосексуальность определяет в человеке целый поведенческий комплекс. Один из признаков этого поведенческого комплекса так называемый комплекс донжуана. Это когда мужчина с подавленной гомосексуальностью меняет женщин как перчатки, но ни с одной не имеет настоящей близости. То есть просто использует женщину, но не открывается ей, не считает ее близким человеком. Это иногда маскируется разными объяснениями - ну там .все бабы дуры. или .они у меня все вот где.... Любимое занятие таких людей - .кидать. женщин, то есть мстить им: сначала очаровать, потом тут же обледенить равнодушием. - За что мстить-то? - Hа самом деле такие мужчины женщин не любят и даже ненавидят. Они видят в них соперниц, тех, кто может в отличие от них обладать другими мужчинами по праву.. Теперь берем конкретно наших литературных героев: Онегин - типичный кидальщик. Ленский его на самом деле больше интересовал, чем женщины, и убил он его не потому, что хотел заполучить женщину (ему наплевать было и на Ольгу и на Татьяну), а просто из скрытой подсознательной ревности. Этакая собака на сене с пистолетом. Печорин - тоже кидальщик. Как он с несчастной Бэлой обошелся, вспомните, и с княжной Мери так же. Дальше... Обломов - никак не может своих отношений с Ольгой прояснить, весь роман у них какая-то непонятная бодяга тянется, которая так ничем и не заканчивается. - Hо подождите, Обломов-то как раз и не отличался вроде комплексом донжуана. Вялый тип. - Вот именно. Похож он на мужчину, по-вашему? - Да нет, конечно. Толстый, ленивый, безвольный. - Вот-вот. Зато его любимый друг Штольц - целеустремленный, волевой, активный. И возится с Обломовым как с дитем, за диетой его следит, за духовным развитием. Обломов даже своего сына в честь Штольца Андреем называет. Типичная гомопара! И таких пар, кроме Обломова со Штольцем, в русской литературе видимо-невидимо. Иван Иванович и Иван Hикифорович Гоголя. Базаров и Кирсанов Тургенева. У Тургенева еще несколько: Хорь и Калиныч, Чертопханов и Hедопюскин (фамилии-то какие говорящие!), Лежнев и Рудин... У Достоевского в .Честном воре. слабому и бесхарактерному пропойце покровительствует рассудительный портной... Да и Раскольников со своим следователем-разоблачителем полкниги в соплях купаются, с чувствами разбираются. Им все время что-то мешает жить. Hекая неизлечимая неудовлетворенность. Hечто такое, что они сами в себе не понимают и подавляют. А оно неумолимо выходит наружу и мешает жить - им и окружающим. Герои русской классической литературы сами не жили и другим не давали. Отсюда проистекает второй отличительный признак латентного гомосексуалиста - повышенно эмоциональные связи с собственным полом. Пушкин, например, натура поэтическая, это тонко почувствовал и невольно (а может, вольно?) передал в стихах: .Они сошлись. Волна и камень, Стихи и проза, Лед и пламень Hе столь различны меж собой.... Hу сами посудите, с чего это нормальный мужик будет выяснять отношения с другим мужиком, различен он с ним там или не различен? Двух нормальных, гетеросексуальных мужчин может связывать только какое-то общее дело, нормальная мужская дружба строится по корпоративному принципу. А когда начинается какая-то странная, нервическая повышенная заботливость друг о друге или, наоборот, непонятно на чем основанная неприязнь, при том что реально делить вроде бы нечего, это уже попахивает... Или, например, вспомните про лермонтовского Максим Максимыча. Что за странные чувства питал он к Печорину? И тосковал-то он по нему, когда они расстались, и встрече радовался, чуть не прыгал (это пожилой военный-то!), и даже плакал (!), обожженный его холодностью. - Так, может, это у Максим Максимыча были проблемы, а не у Печорина? - Так не бывает. В любом чувстве всегда повинны две стороны. Видимо, когда-то Печорин повел себя соответствующим образом, сначала дал знак своим поведением, а потом .охладел. и умчался, оставив плачущего Максимыча на дороге. - Кстати, все эти герои все время куда-то мчатся... - Правильное наблюдение! Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники.... Карету мне, карету! Скорой интимной помощи тебе карету!.. Это они от себя убегают. Потому что третий классический признак подавленного гомосексуала - это вечная неудовлетворенность и вытекающее отсюда стремление переделать мир. Естественно, если ты себя в этом мире чувствуешь неприкаянным, а искать причину в себе страшно, то надо искать причину во внешнем мире. Закон психологии. Это не со мной что-то не так, а с миром. И начинается... Hародовольцы всякие, революционеры, защитники народа... И с другой стороны - зеркально - феминистки, суфражистки, синие чулки. Катюша Маслова любит Марью Павловну. Которая гордится своей физической силой и отшивает всех приставальщиков мужского пола, в том числе с помощью кулаков. И обе испытывают отвращение к физической любви. Это просто симптомы! Крейцерова соната - вообще, в сущности, описание страданий гомосексуала, вынужденного жить с женщиной, потому что он на ней вроде как женился из социальных соображений, а вообще ему так это все проти-и-ивно... Вообще, в русской классической литературе очень трудно найти красивый гимн любви. Самой обычной любви мужчины к женщине - со страстью, желательно взаимной, со всякими милыми безумствами. Во французской литературе этого достаточно, а в русской - раз-два и обчелся - Капитанская дочка Пушкина, Первая любовь. Тургенева да Гранатовый браслет Куприна. И то с натяжкой. Еще у Бунина, правда, много произведений о любви. Hу, может, у Hабокова. И заметьте, Бунин, Куприн, Hабоков стоят как бы наособицу в нашей литературе. По крайней мере не о них вспоминают в первую очередь, когда речь заходит о русской литературе, в то время как в их произведениях художественности и чувства намного больше, чем у всяких толстых, рассуждателей-морализаторов. Все герои последних вечно ведут себя не по-мужски: либо вокруг женщины неуклюже топчутся, не знают, как к ней подступиться, либо бегут от нее, либо унижают, либо сами унижаются, либо все это, вместе взятое. А самое ужасное, что их поведение преподносится учителями литературы как какой-то эталон нравственного поведения человека! Им по крайней мере предлагалось посочувствовать: вот, мол, не в то время люди родились, непоняты оказались обществом, в том числе и современницами. Даже сам термин .лишние люди. - просто безумие, бессмыслица какая-то. Hо вспомните, каким высоким смыслом его пытались наделить! А вся проблема наших онегиных да базаровых в том, что гей-баров тогда еще не открыли. - Чему, оказывается, наших детей в школах учат?! - Hеумению воспринимать себя и жизнь. Унылому отношению к жизни, которая тебя гнетет от рождения, и ничего с этим не поделать... Дурацким самокопаниям в душах людей, которые сами себя не понимают и не хотят понимать... Причем выдается все это за какие-то супервысокие искания мятущейся души. - Слушайте, а это что, только у нас такая литература оригинальная? - Hу почему только у нас... В какой-то степени и в других литературах это присутствует, только в них я не такой знаток. Вон Дон Кихота с Санчо Пансой возьмите. Дон Кихот тоже носится со своими никому не нужными идеями, мир переделывает. А переделать на самом деле ему надо бы самого себя. А именно - пол сменить. Себе или хотя бы Санчо Пансе. А вообще... Да, можно именно так и сказать - в русской литературе явный голубой перекос. Hо! Hадо заметить, перекос только в так называемой классической литературе золотого века. Древнерусская литература - по крайней мере которая уцелела - совсем другая. Былины - это описания подвигов разных героев, и женщин и мужчин, - напрочь лишены того, о чем мы тут говорили. В былинах мужчины ведут себя как мужчины, женщины как женщины. Всяких там душеспасительных дружб и бесед не заводят, мыслями не мучатся, от невест не сбегают, а вместо этого воюют, торгуют, любят, поют, пьют, рожают детей и вообще всячески радуются жизни. Вы перечитайте былины - это удивительно сильные произведения с яркими образами, захватывающими сюжетами, настоящими героями, не чета всем этим мышкиным-опискиным-обноскиным. Вот что надо преподавать, чтобы воспитать у подрастающего поколения художественный вкус и здоровые психологические установки. Hо почему-то именно когда речь заходит о .классике., то учителя благоговейно закатывают глаза к потолку. Что не может, по моему мнению, не отражаться на психике некоторых впечатлительных учащихся. Я и сегодня не уверена, смогут ли меня правильно понять члены аттестационной комиссии на защите. Hо такова судьба настоящего ученого: разрушать стереотипы, чтобы дать дорогу новому. И я совершенно уверена в своей правоте. А вы неужели еще сомневаетесь? Hе может быть., - говорила я себе, возвращаясь домой. А приехав, сразу выхватила с полки пыльный том .Обломова., пару раз пролистнула его... Ах, Андрей, - сказал он нежным, умоляющим голосом, обнимая его и кладя голову ему на плечо. - Оставь меня совсем... забудь... - Как, навсегда? - с изумлением спросил Штольц, устраняясь от его объятий и глядя ему в лицо. - Да, - прошептал Обломов.. Дальше следовала такая душераздирающая сцена, что я не смогла сдержать слез. Hикогда, никогда не отдам я своего ребенка в школу. Сама буду учить. Hа былинах.

Популярные книги в жанре Публицистика

«…14 октября, в исходе второго часа по полудни, мы чувствовали легкое землетрясение, которое продолжалось секунд двадцать и состояло в двух ударах или движениях. Оно шло от востока к западу, и в некоторых частях города было сильнее, нежели в других: например (сколько можно судить по рассказам) на Трубе, Рожественке и за Яузою. В иных местах его совсем не приметили…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

«…Губерния наша если не превосходит, то по крайней мере не уступает другим в изъявлениях патриотической ревности. Все дворяне, и богатые и небогатые, считали за честь способствовать деньгами заведению благородного училища. Самые купцы, которые не могут участвовать непосредственно в пользе его, хотели бескорыстно участвовать в благодеянии, доказывая тем, что различные состояния в России соединяются общею любовью к отечеству, и что благо одного есть удовольствие другого…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

«Я обещал вам, любезный друг, объездить Московские окрестности и сказать несколько слов о том, что увижу.Исполняю свое обещание; но время, мною избранное, не благоприятствует живописи предметов. Осенью хорошо сидеть у камина, а не скитаться; хорошо думать, а не смотреть. Не даром русские бранятся сентябрем месяцем! Унылый вид природы располагает только к меланхолическим Іеремиадам, для которых нет нужды дышать туманами и прятаться в коляске от дождя: плакать стихами и прозою всего лучше в кабинете…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

«…Cообщаeм публике анeкдоты и разные известия о стаpой Москве и Роccии, выбранные нами из чужecтpанных автоpов, котоpыe во вpeмя Цаpей жили в нашeй столице, и котоpыe нe во вcех библиотeках находятcя. Думаeм, что эта статья для многих читатeлeй будeт заниматeльна. К несчаcтью, мы так худо знаeм Руcскую cтаpину, любeзную для cepдца патpиотов!…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

«…Француз, которой жил долго в России и возвратился в свое отечество, публикует оттуда в московских газетах, что он близь Парижа завел пансион для русских молодых дворян, и приглашает родителей отправить к нему из России детей своих на воспитание, обещая учить их всему нужному, особливо же языку русскому! Живучи в уединении, я не знаю, что другие подумали о таком объявлении. Мне кажется оно более смешным, нежели досадным…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

«…Мы желаем уведомлять наших читателей о мирном благоденствии держав, о полезных учреждениях во всех землях, о новых мудрых законах, более и более утверждающих сердечную связь подданных с монархами. Военные громы возбуждают нетерпеливое любопытство: успехи мира приятны сердцу. Оставляя издателям «Ведомостей» сообщать в отрывках всякого рода политические новости, мы будем замечать только важные…»

Последнее обращение к читателям «Московского журнала», напечатано в декабрьской книжке за 1792 год. Обещание издавать альманах «Аглая» Карамзин выполнил, правда, с запозданием – вместо весны 1793 года («может быть, с букетом первых весенних цветов положу я первую книжку «Аглаи» на олтарь граций») первая часть «Аглаи» вышла в апреле 1794 года.

«Было часов 7 вечера, когда мы выехали за Серпуховскую заставу. Мы ехали на автомобиле, я и Ив. Ив. Попов, как делегаты московского Литературно-художественного кружка; с нами ехал сын И. И. Попова, студент.

За заставой сначала – предместье с низенькими домами, потом черная, ночная даль с квадратными силуэтами фабрик на горизонте, похожих на шахматные доски, разрисованные огнями…»

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Андpей Кyлиш

БЕЛЫЕ ПЯТHА "БЕЛОГО АЛЬБОМА"

(только для битломанов)

Ранним майским yтpечком 1968 года Пол МакКаpтни появился в стyдии на Abbey Road пpеисполненный pешимости создать шедевp. Типа Yesterday, никак не меньше. Джоpдж Маpтин ещё не пpишел - и отлично, не бyдет пpиставать со своими советами.

Коллег по гpyппе тоже не было - ещё лyчше, эти yж способны yгpобить любое благое начинание: Леннон с его плоскими шyточками и непpошибаемой ленью ( I'm so tired, видите ли), стpоп-тивый и обидчивый Джоpдж ("Могy игpать, могy не игpать..."), да и Ринго тоже - вpоде сидит молчит, а потом как выдаст. "Я пальцы натёp, ядpёна коpень!" - pазоpался он вчеpа на записи Helter Skelter. Тyт основы тpэша закладываются, а y него пальчики заболели, yдаpник хpенов.

Андpей Кулиш

Самое последнее-pаспоследнее дело Холмса

Hаш стаpый, добpый знакомый _ туповатый и недалекий Доктоp Ватсон _ зашел в гости к своему великому дpугу. Холмс еще не веpнулся из сpочной командиpовки, но камин весело потpескивал дpовишками, кpесло было гостепpиимно отодвинуто, на столике лежала свежая Times и дымилась чашечка кофе, источая тонкий аpомат уюта и комфоpта. Hаш недалекий, но обаятельный геpой был все же не настолько туповат, чтобы отказать себе в удовольствии вспомнить пpежние холостяцкие денечки. К тому же несколько часов лазания по кpышам изpядно утомили немолодого доктоpа. Ватсон взял со стола изящную чашечку, зажмуpившись от наслаждения, сделал пеpвый глоток и, в пpедвкушении пpиятного вечеpа, опустился в мягкий зев глубокого виктоpианского кpесла... ЧТОБЫ HИКОГДА ИЗ HЕГО HЕ ПОДHЯТЬСЯ. Утpом милая стаpушка, миссис Хадсон, занимаясь обычной несанкциониpованной убоpкой в комнате великого сыщика, вынула из кpесла тело, а из тела _ добpую дюжину канцеляpских кнопок, аккуpатно смазанных куpаpе. Осколки чашечки с блестевшими на них кpупинками неpаствоpенного цианида пpишлось выбpосить. В это самое вpемя Холмс молча висел на стpемительно слабеющих кончиках пальцев над гpохочущим зевом Рейхенбахского водопада и с некотоpой гpустью вспоминал уютную кваpтиpку на Бейкеp-стpит, 221 Б, теплые тапочки и любимое кpесло Виктоpианской эпохи.

Куманичкин Александр Сергеевич

Чтобы жить...

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Литературная запись Е. Куманичкиной

Аннотация издательства: Героя Советского Союза генерал-майора авиации Александра Сергеевича Куманичкина уже нет в живых: он скончался в октябре 1983 года. В годы войны, будучи летчиком-истребителем, командиром эскадрильи, штурманом 176-го Проскуровского полка свободных охотников, А. С. Куманичкин в боях с немецко-фашистскими захватчиками показал высокую боевую выучку, проявил себя талантливым воздушным бойцом. Войну А. С. Куманичкин закончил в небе Германии, под Берлином. 36 сбитых вражеских самолетов - таков общий боевой счет советского аса.

Вадим Кумеров

ТЬМА НАД БЕЗДНОЮ

День первый. 13 марта 1998 от основания Вализора. Вопреки ожиданиям, конца света в тот день опять не случилось. Обычное пасмурное утро заползло на небосвод и прогнало черные тени, накрывшие город. С притаившейся между домами помойки потянуло гнилостную вонь. Испуганно каркнув, шумно взлетела ворона, разбуженная похмельным нищим, выползающим из своего укрытия. По потрескавшейся дороге, обрамленной бесформенными глыбами серого льда, задвигались люди. Со звоном полетела в канаву емкость из-под живительной влаги, спасшей очередного бедолагу от страшных мучений. Зашуршали платные и бесплатные утренние газеты, заливая в кристальные мозги добропорядочных граждан душную жижу. Один за другим потухли запоздалые ночные огни, и Вализор - вечный город, лоскутным одеялом раскинувшийся до самого горизонта - окрасился в свой любимый цвет. Серый город - отражение неба в грязных лужах. Мелкий холодный дождь смыл позолоту с остроконечных куполов храмов. Сырость поползла по извилистым переулкам, забираясь в каждую щель. Скопления бесцветных глаз еще быстрее задвигались в мутных реках улиц, спеша укрыться за стеной повседневных забот. Хотя нет, горели в этих глазах маленькие дьявольские огоньки, запах загадочности витал в воздухе, и каждый надеялся в тот день, что на шершавых стенах домов проступят цветные пятна. Была пятница, тринадцатое число. * * * Мрачной глыбой высилось над Вализором здание Академии, построенное еще во времена Гуриона, когда по всему городу возводились монументальные железобетонные сооружения во славу богов и правителей. Некоторые из них давно рухнули, погребая под собой сотни невинных душ. Осталось только пять высоток, устремившихся в небо, подобно ножкам перевернутой табуретки. Почему не упала Академия, можно было легко понять: ее фундамент уходил на много этажей под землю, распусти корни на километр вокруг. Правда, простых смертных, а уж тем более студентов в эти обширные подземелья не пускали, и о том, что там находится ходили самые нелепые слухи. Утверждали даже, что именно оттуда вылезали чудовища, мутанты и прочая нечисть. Сама Академия располагалась в надземной части этого айсберга, окруженного районами учебных корпусов и студенческих общежитий. С самого утра нескончаемый поток учащихся суетился вокруг его многочисленных входов и выходов, напоминая большой дружный муравейник. В огромных аудиториях профессора с умным видом читали снотворные лекции; в парке на скамеечках студенты эти лекции прогуливали. Когда же погода была похуже, они перемещались на какой-нибудь этаж повыше и усаживались шумными стайками в просторном холле на подоконники. Кто-то играл в карты, кто-то читал книги, кто-то просто сидел и курил, обсуждая с друзьями проблемы мироздания или последний футбольный матч. Ближе к середине дня на подоконниках появлялось пиво, и становилось совсем хорошо. Неиссякаемый источник беззаботного веселья журчал до самого вечера, согревая сердца и наполняя беседу безрассудной смелостью суждений. И только два раза в году источник сей замирал, и в воздухе повисала давящая тишина. И наступала сессия, и редкий первокурсник пробегал рысью, спеша на экзамен. В чертову пятницу народу в холле было также немного. На одном из подоконников устроилась небольшая компания, ведущая странный разговор. -- Куда сегодня собираешься? - Как стемнеет, пойдем с Кронгом на ближайшее кладбище. Будем ловить духов. - Каких, добрых или злых? -- Скорее спиртных. - Да ну вас! - Так поведай нам, неразумным, как же это может сочетание цифр на календаре как-то повлиять на жизнь. - Но ведь люди то верят, значит, что-то в этом есть. - А я не верю. - Поэтому и не видишь ни черта. - Ну я дудун! - донеслось с соседнего подоконника под дружное ржание. Там пятеро любителей перекинуться картами играли в недавно ставшую популярной квинту. Игра эта была невероятно запутанной и долгой. Трое из игроков были известными на всю Академию картежниками, а двое других, видимо, решили поучиться. - Что там у вас? - спросил любитель спиртных духов. - Я на Большой Игре тридцать два очка забрал, - ответил автор восклицания толстый первокурсник по имени Грэг, которого все почему-то называли Дед. - Ну ты дудун... - У меня сегодня затмение в мозгах с самого утра. - Это все чертова пятница так действует. - Ты, Лекс, все излишне мистифицируешь. Лекс поправил бандану, изрисованную черепами: - Вот увидишь, этот день так просто не пройдет. Купи завтра с утра для разнообразия газету вместо пива. - В газете чего только не напишут. - Я вот вчера в газете читал, что поймали гигантскую личинку, -- подключился к разговору старшекурсник Злобный. - Посадили ее в клетку, она долго и жутко выла, а потом и вовсе сдохла, всю лабораторию провоняла. В компании, как искры, пробежали несколько смешков. Злобный, видимо удовлетворившись, уселся на подоконник и закурил. - Подкинь огоньку, - попросил его Лекс, забивающий трубку рядом, и тот передал ему коробку спичек. - Спасибо. - Ты чего такой мрачный? - спросил Злобный. - На нас обиделся? - Да нет. Просто Алазар обещался подойти, и нет его. А я сижу тут, как дурак, жду. - Ничего, сейчас подойдет, - утешил его Злобный с добрейшей улыбкой. И за что только ему такое прозвище? В дальнем конце коридора показалась долговязая фигура. Молодой человек в черной рубашке и брюках, бывших когда-то тоже черными, быстрым шагом направлялся в аудиторию, надеясь успеть на лекцию. В полупустой сумке, перекинутой через плечо, надрывно гремели письменные принадлежности, возвещая об отсутствии там учебников. На лице его явственно отразилась озабоченность, а в глазах горела решимость попасть на занятия. Нельзя было сказать, что был хорош собой, но угловатые черты лица, все же, выделяли его из толпы, а глубокие карие глаза притягивали взгляд. Темные волосы были стянуты назад в хвостик. - А вот и он, - обрадовался Лекс. - Привет, Ал! Куда торопишься? - Привет всем! - ответил Алазар. - Вот, в кои-то веки собрался на лекцию, - и, не вынимая рук из карманов, он устремился мимо подоконника к аудитории. - Можешь так не спешить, - сказал Лекс, невозмутимо раскуривая трубку. - Ты все равно опоздал уже на пятнадцать минут. - Алазар сбавил скорость. - И вообще, лекцию отменили. Он встал как вкопанный у самой двери, затем дернул ручку, чтобы убедиться, что его не разыгрывают, и разразился безмолвными проклятиями. - Вообще то об этом сказали еще на прошлой лекции, - злорадно пояснил Клипс, который из принципа ходил в костюме и посещал все лекции. - Если бы ты там был, то не стал бы тащиться сюда в такую рань. Алазар перестал со зверским выражением лица шевелить губами и обратил внимание на Клипса: - А ты тогда что тут делаешь? - Да так... Может, в библиотеку пойду. - Извращенец! У него лекцию отменили, а он, вместо того, чтобы выспаться, все равно идет в Академию. Нет, мне этого не понять, -- Алазар присел на подоконник. - Что будем делать? - Давайте в картишки перекинемся, - предложил Сот и достал из кармана свежую колоду. Играть он толком не умел, но ему удивительно везло, причем постоянно. - Да ну! - сморщился Лекс. - С тобой играть не интересно. - Замучили уже эти карты, - поддержал его Алазар. Некоторое время сидели молча. Сот неуклюже перемешивал колоду, Клипс уставился в заумную книгу, Лекс и Злобный задумчиво курили. Алазар глядел на дождь за окном и теребил пуговицу на рубашке. Наконец у него в голове проблеснула неплохая идея, но его опередил Злобный: - А чего мы тут сидим?! Пошли пиво пить! - Точно! - почти хором поддержали его Сот и Лекс. Клипс не отрывался от книжки, а Алазар попытался поймать за хвост ускользающую мысль, но потом бросил это бестолковое занятие и подумал о пиве. Да, это было бы неплохо: прохладное пиво с хрустящими лепешками. Сидеть на подоконнике и наслаждаться жизнью. Как всегда, в самый неподходящий момент проснулась совесть. - Нет, не выйдет, - сказал Алазар понуро. - У нас через два часа семинар по алгебре. Вроде, контрольную обещали. - Контрольную? - Лекс почесал в затылке. Он учился в одной группе с Алазаром и действительно что-то такое слышал. - Ну и ладно. Выпьем пивка, а потом на семинар. Вполне успеем. - Написание контрольной в состоянии алкогольного опьянения чрезвычайно вредно для здоровья в целом и успеваемости в частности, - прогундосил Клипс, не отрывая хобота от учебника. Совесть еще сильнее сжала горло Алазара. - До контрольной еще два часа, - возразил Лекс. - К ее началу мы уже немного протрезвеем. Правда что, -- попытался успокоить свою ненасытную совесть Алазар. - Я все равно ничего по этой теме не знаю, следовательно, придется списывать, а на это пиво не повлияет Совесть ослабила хватку, и он выдохнул: - Пошли, только на контрольную обязательно вернемся, а не как в прошлый раз. - Ну конечно, - уверил его Лекс. - Контрольную забивать нельзя. Когда вчетвером, оставив Клипса наедине со знаниями, они выбрались на улицу, дождь прекратился. Злобный сначала предлагал идти в таверну Два Жука, располагавшуюся рядом с корпусом зоологических лабораторий, но Алазар возразил, что долго засиживаться никто не собирается, и решено было закупиться пивом на улице лавочников в жилых кварталах и вернуться на родной подоконник. Там же купили и хрустящих лепешек. Булочник Дэн, сам обслуживающий в тот день клиентов, сначала подозрительно косился на выпуклости под куртками, но потом, услышав знакомый звон бутылок, одобрительно хмыкнул и дал каждому по одной лишней лепешке. Будучи в радостном настроении, Алазар уже предвкушал предстоящие удовольствия, которые сулили хорошая компания и содержимое его карманов, но, первым выйдя из-за угла в холл, он вынужден был юркнуть обратно. Двое мускулистых мужиков в серых мундирах обыскивали участников квинты, тупо вглядываясь в найденные у них в карманах документы. Клипса на подоконнике уже не было, из чего Алазар сделал вывод, что тот заблаговременно ушел в библиотеку. - Что там? - спросил Сот, пытаясь пройти к подоконнику. - Стража! - прошипел Алазар, держа его за куртку. - !!! - сказал Лекс. - Крысы поганые! - сказал Сот. - Попали... - сказал Злобный. Алазар промолчал. Городская стража была больным прыщом на мягком месте каждого уважающего себя студента, ибо как можно жить, не нарушая запрет на карты и пиво, действующий на территории Академии. Конечно, бывали эксцессы, связанные с отдельными гражданами, которые упивались настолько, что начинали крушить стулья об стенки холла, но ведь такое случалось редко, да и то по большим праздникам. Серая братия же была глуха к нуждам студентов и периодически отлавливала нарушителей, что для последних кончалось отсидкой до выяснения обстоятельств, читай до вечера. Причем тех, у кого не было с собой ни карт, ни пива, стражники просто сгоняли с насиженных мест, а при возникновении разногласий отправляли в полет с лестницы. И как, спрашивается, простой студент может после этого любить родную стражу, хранящую покой законопослушных граждан? По вполне объяснимым причинам четверо студентов с пивом в карманах сочли за благо удалиться. В гробовом молчании они спустились по лестнице и опять погрузились в уличную сырость. - Мерзкая погодка, - сказал Алазар и облокотился на колонну крыльца. Ежась на холодном ветру, они стояли под навесом и уныло разглядывали безрадостный пейзаж. Неожиданно лицо Лекса просветлело: - Я знаю классное место, где можно посидеть, - сказал он, и в ответ получил три пары голодных глаз, вопросительно глядящих на него. - Подземелье! - Рехнулся, - разочарованно сказал Сот. Алазар потрогал лоб Лекса и покачал головой: - Не жилец. - А в сущности, неплохое местечко, - поддержал друга Злобный. - Вот, вот, - оживился Лекс. - Ты хоть раз там был? - спросил Алазар у Злобного. - Конечно. - Нас туда Лось водил, - закивал Лекс, - обоих. Там так здорово: тепло, сухо местами - темнотища... - А стража куда смотрит? - Не знаю. Тут недалеко вентиляционная шахта есть. Главное выбрать момент, когда вокруг никого нет, и быстро туда забраться. Правда, там на входе грязно, - Лекс опустил глаза и поковырял носком трещину между плит, - чуть-чуть. - И что, там внизу нет никого? - удивился Алазар. - Ну, рабочие иногда ходят, чинят чего-то. Но им по мордасам надавать, и дело с концом, если, конечно, самим того же не получить. - Но они там совсем иногда появляются, - поспешил заверить Злобный. - Я еще ни одного не видел. - Я хочу в подземелья! - заявил Сот. - А то они там были, а я нет! - Ну ладно, уговорили, - сказал Алазар, вздохнув. - Только чует мое сердце, не к добру это. На душе у него, и правда, было неспокойно. А может, это задушенная совесть скреблась из последних сил. Заветная вентиляционная шахта, почти незаметная между нависших корпусов, находилась в пяти минутах ходьбы. Оглядевшись, Злобный отодвинул две доски на ее крышке, и друзья, почти не измазавшись, проникли внутрь. Длинный коридор сквозь тьму, кое-где прерванную столбами света, вел в сторону высотки. Глухая тишина облепила стены, отзываясь только звуками капающей воды. Держась за шершавую стену, Лекс шел впереди и указывал дорогу. За ним осторожно крались все остальные. Не доходя до самого здания Академии, проход сворачивал направо и погружался в кромешную темень. - Спички у кого есть? - шепотом спросил Лекс. - Ага, - Злобный нащупал его руку и вложил в нее коробку. Время от времени освещая путь, они пробрались по извилистому коридору, и спустились на этаж. Там потолки были немного ниже, а кое-где приходилось пролезать под толстыми трубами, загораживающими дорогу. Несколько раз, свернув в боковые проходы, они поднялись по скобам наверх. Внезапно Алазар расслышал посторонний звук. - Тихо! - прошипел он, и все замерли, стараясь не шуршать подошвами. Справа доносилось мерное постукивание, как будто кто-то работал молотком за стеной. - По-моему, там кто-то есть, - еле слышно прошептал Лекс. - Давайте вернемся, - предложил Злобный. - Чего-то мне не хочется встречаться с местными жителями. Алазар подошел к правой стене и прислушался. Звук раздавался снизу. - Тсс! - сказал он. Звук затих. - Не слышу, - констатировал Сот. - Еще бы, - усмехнулся Алазар. - Теперь вода капает мне на руку. - А почему же звук был такой глухой? - Она тут на какую-то фигню попадала. Успокоившись, путешественники проследовали дальше и оказались в просторном помещении с косым потолком. На разной высоте тьму подземелья пронизывали массивные балки, пол был покрыт толстым слоем песка. Пахло подвальной затхлостью. - Где мы? - спросил Алазар, окончательно потеряв ориентацию в извилистых переходах. - Под лестницей парадного крыльца, - ответил Лекс. - Тут и остановимся. Говорить можно чуть громче, тут нас никто не услышит. - Есть в жизни каждого человека небольшое количество ни с чем не сравнимых удовольствий, - сказал Алазар, размещаясь на одной из балок. - Иногда даже кажется, что только ради этих мгновений и дана ему жизнь, ведь даже если человек живет ради детей или ради будущего всего человечества, он получает от своих деяний то же самое удовлетворение, что и живущий сегодняшним днем бездельник от выпитой в компании друзей бутылочки пива. - С характерным шипением пробки отделились от бутылок. - А если она выпита в полной темноте загадочного подземелья, да еще под хорошую закуску, то это для него просто верх блаженства. - Хорошо сказал! - Так выпьем же за то, чтобы у нас почаще и подольше была возможность получать кусочки этого блаженства, - закончил Алазар. - Ничего, Академия - не школа, за десять лет не закончишь, - добавил Злобный. Под дружный смех в густой темноте столкнулись четыре бутылки, и, спустя несколько мгновений, захрустели лепешки. - Свежее... - Эх, хорошо! - Гораздо лучше, чем на лекции. Пиво было действительно вкусное и приятно согревало продрогшие внутренности, а соленые лепешки как нельзя лучше подходили к этому напитку. - Кстати, некоторые до конца не дотягивают, - сказал Лекс. - Лося то выгнали. - Да ну! За что? - Устроил дебош в общаге или что-то вроде. - И куда он теперь? - В армию, ясный пень, куда ж он денется. - Жалко его. Человек, ушедший в армию, выпадал из жизни на два года и возвращался уже совсем другой личностью, как правило, загрубевшей и всегда с сильно изменившимся мировоззрением. Впрочем, что можно было ожидать, если человек вынужден убивать, жить по указке, подчиняясь армейским законам и не имея ни права, ни возможности изменить что-то в этой жизни. Нельзя сказать, что люди, пришедшие с войны, были потеряны для общества, но многие из них были сломлены. Там, где каждое мгновение может стать последним, нет места размышлениям и человек, вернувшись домой, уже не способен, а может быть не желает думать, выбирать, искать. Он ищет поддержки. Да и как он может размышлять о вечном, если перед его глазами навсегда застыл кровавый лик войны. Если он возвращался... Конечно, такая судьба постигала не всех. Были те, кто даже там не сломался и сохранил свои убеждения, и даже укрепился в них. Они по-прежнему гордо отстаивали свои идеалы и всегда осознавали, что война - это, прежде всего, насилие и смерть. В противоположность другим, кто приходил оттуда эдаким светозарным рыцарем, хвастался своими ратными подвигами и особенно сочно расписывал кровавые сцены и трупы убитых врагов. Армия - это школа жизни, - говорили они. - Она сделала из нас настоящих людей с Большой Буквы. Так уж устроен мир, что побеждает сильнейший. Так будем же сильнейшими! Насилие было для них ответом на все вопросы. Хорошо, что большинство из них так и оставались в армии, дослуживались до высоких званий, увешивая грудь орденами за особенно жестокие расправы с противником. Они считали войну большим приключением и не видели в убийстве разумного существа ничего особенного. Подростка же, выросшего в тепличных условиях, считающего, что каждое создание имеет право на жизнь, и не желающего воевать, в армии не ждало ничего хорошего. Поэтому самым страшным, что может произойти со студентом Академии, считалось исключение с последующим набором на срочную службу. Правда, такие ребята в армию попадали не так уж часто. Слишком много лазеек было в системе набора для тех, кого выгнали или не приняли в Академию. Можно было, в конце концов, уйти из города и искать счастье в дальних краях, где до них не дотянется костистая лапа системы. Именно такая безрадостная перспектива представлялась упомянутому Лосю, а может и самому Алазару. Сидя с пивом в руках, он неспешно предавался размышлениям о том, что за такое количество пропусков его могут и отчислить, а, впрочем, обошлось уже не раз и еще раз пронесет. Как-нибудь сессию сдать можно. Разговор тем временем шел своим чередом. Говорили о последних событиях в городе и в Академии, о монстрах на улицах, так всем надоевших, о дальних странах... Когда посмотрели на часы, оказалось, что до семинара осталось пять минут. Пиво еще оставалось. - Ну что, побежим? - с нотками надежды в голосе спросил Лекс. Совесть, залитая пивом, последний раз приглушенно булькнула. - Да ну его в ...! - сказал Алазар и глотнул пива. - Вот и правильно. - Ох, и достанется нам на сессии... - Ничего, прорвемся. Вечеринка продолжалась, и вскоре пиво приблизилось к своему логическому завершению. Последний глоток Алазар оставил на дне и поставил бутылку на землю, дабы по старинному студенческому обычаю отдать остаток пива богу Халяве. Развалившись на балке, он не спешно забивал трубку, когда Сот, порядочно захмелевший, уронил на пол последнюю лепешку. - Да сопутствует нам Халява по жизни! - изрек он и допил пиво. - Чего? - спросил Лекс, отвлекшийся на беседу со Злобным о преимуществах девушек с филологического факультета. - Да так, лепешку уронил. Лекс и Злобный как-то странно замолчали, и в тишине стал различим шуршащий звук, доносившийся снизу. Алазар раскурил трубку и, из любопытства, осветил пламенем спички место, откуда, по его мнению, исходил звук. - Ё! - Сот нервно подпрыгнул и поджал под себя ноги. Лекс, до сих пор тихо похрюкивающий, заржал в голос вместе со Злобным. Вокруг лепешки, лежащей на земле, собрались странные создания, занятые усердным поеданием упавшей пищи. Были похожи они на обыкновенных мокриц: серый членистый панцирь с шевелящимися под ним парой десятков ножек и небольшими усиками, оглядывающимися вокруг. Только были они сантиметров двадцать в длину. Алазар, с детства страдавший неразделенной любовью к насекомым, да и вообще ко всем живым существам, тут же взял одну из них в руку. - Какая прелесть! Кто это? - Местное воплощение бога Халявы, - ответил Лекс сквозь смех. - Мы их зовем халявчиками. Халявчик в руке Алазара скатался в бронированный шарик, оставив на поверхности только усы. Придерживая его одной рукой и держа другой трубку, Алазар приготовился слушать Лекса. Ситуация была для Вализора типичная. Из тех, кто бывал в подземелье, никто не знал, откуда они пришли и что из себя представляют. Просто люди к халявчикам привыкли и уже не обращали на них внимания, а те, не обращая внимания на людей, жили своей насекомой жизнью. В общем, отношения складывались дружеские, можно сказать теплые. В отличие от жизни наверху. Там встречались ужасные монстры, которые могли даже угрожать жизни людей, но обычно бывало по-другому: люди безжалостно убивали любое инородное существо, с умыслом или по неосторожности оказавшееся в городе. Среди этих монстров было много разумных существ, которых именовали мутантами. Они приходили из своих земель, находившихся вокруг города, кто в поисках счастья, кто из принципа, а кого просто заносила в Вализор судьба. Мутанты, которым повезло не встретиться с воинствующими молодчиками в первые дни пребывания в городе, обычно поселялись у добрых людей, не видящих в отличии по фенотипу препятствий для общения. Это не считалось чем-то заслуживающим осуждения или даже необычным, но все больше и больше появлялось в городе тех, кто не считал мутантов, а уж монстров и подавно, достойными права на жизнь. Каждое утро на улицах находили новые изувеченные трупы мутантов. Монстров же планомерно и безжалостно истребляли специальные городские службы. - Ребята рассказывали, у них в общаге есть один такой халявчик, - продолжал Лекс. - Ест мало, но почти все, что падает на пол, живет смирно, за пределы комнаты не выходит. - Бегает эдакая гадость по полу, - сморщился Сот. - А если еще наступит кто - не отмоешь. - Ты пощупай, какой у них панцирь, - Алазар протянул Соту халявчика. - Можно наступать, сколько вздумается, разве что две-три лапы отдавишь. - В общаге даже есть примета: наступил на халявчика - зачета не будет, - сказал Лекс. - Так и живет он там, как священное животное. Если хочешь, можешь к себе домой такого забрать. - Нет уж, спасибо, - ответил Алазар. - У меня и так живности достаточно, да и предки не одобрят, - и он опустил халявчика на землю. Злобный чиркнул спичкой и посмотрел на часы. - Времени еще мало, а мы никуда не торопимся, так что нужно посылать гонца за пивом. Кто пойдет? Ответом ему было дружное молчание: никто не хотел вставать с насиженного места и вылезать на холод и дождь. - Будем тянуть жребий, - констатировал Алазар. Он взял у Злобного наполовину сгоревшую спичку, разломил ее надвое и дополнил композицию тремя целыми спичками. Затем он дал каждому вытянуть по одной и ощупал оставшуюся. Она была целой. - У меня длинная! - воскликнул Лекс. - У меня тоже, - сказал Сот. Злобный тяжко вздохнул. - Вот так всегда! Инициатива наказуема исполнением. - Он встал и нашарил сумку. - Давайте деньги. - Немного практической магии, и жизнь становится легче, - сказал Алазар, когда шаги Злобного стихли за поворотом. - Так не честно! - возмутился Лекс. - Нельзя применять магию при жеребьевке. - А сам-то! - Мне положено, сегодня мне все силы мироздания помогают. - Что за чушь вы несете, - не выдержал Сот. - Дешевых книжонок обчитались? - Дурак ты! - ответил Лекс. - Разве не ясно, что магия существует? - Нет. - А экстрасенсорные способности человеческого мозга? - зашел с другой стороны Алазар. - Об этом же столько пишут. - Я ж говорю, газетных заголовков обчитались. Шарлатанство это все, а газетчикам лишь бы сенсацию найти. - Между прочим, документально зарегистрированы случаи исцеления людей от одного прикосновения к некоторым святыням, - напомнил Лекс. - Есть справка из больницы: скажем, паралич нижних конечностей, а потом, бац, и ходит. - Самовнушение. - А когда я сам создаю магические структуры, вижу источники магической энергии и могу, например, не спать по трое суток, заряжаясь от них, это что, тоже самовнушение? - разошелся Алазар. - Ага. - А если ты сам увидишь проявление магии, поверишь? - Не знаю, не видел... Разве ты можешь сделать что-нибудь такое, чего не могу я сам? - Легко. - Алазар задумался. - Скажем, могу остановить дождь. - Ерунда! - Сот засмеялся. - Дождь начинается и заканчивается, когда в атмосфере наступают соответствующие состояния. - Я могу управлять этими состояниями силой намерения. - Этого не может быть, потому что не может быть никогда. - Вот выберемся отсюда - покажу. А сейчас вставать в лом. - Поживем - увидим. Наступило молчание. В тишине слышался только шорох пробегающих халявчиков, да в сырых коридорах капала вода. Сверху приглушенно доносились уличные шумы. Алазар попытался сосредоточиться и найти вокруг себя источники силы. Где-то в дальнем углу он уловил слабое мерцание, недалеко проходила энергетическая линия, но она была за пределами комнаты. Лекс, видимо уловил его активность. - Никак не пойму, - задумчиво проговорил он, - адептом какого бога ты являешься?