Георги

Уильям Мейкпис Теккерей

Георги

По случаю того, что во дворце парламента должны быть воздвигнуты статуи сих возлюбленных монархов, некая юная особа (имеющая связи при дворе) осчастливила нас копиями надписей, которые будут выгравированы под изображениями этих брауншвейгских светил.

Георг I - светило Брауншвейга

Предпочитал он Англии Ганновер,

А двух уродливых любовниц

Предпочитал супруге, чистой и прекрасной.

Другие книги автора Уильям Мейкпис Теккерей

«Ярмарка тщеславия» — одно из замечательных литературных произведений XIX века, вершина творчества классика английской литературы, реалиста Вильяма Мейкпис Теккерея (1811–1863).

Вступительная статья Е. Клименко.

Перевод М. Дьяконова под редакцией М. Лорие.

Примечания М. Лорие, М. Черневич.

Иллюстрации В. Теккерея.

 Это можно называть как угодно - "светом", "гламуром", "тусовкой"... суть не меняется.

Погоня за модой. Преклонение перед высшими, презрение к низшим. Смешная готовность любой ценой "превзойти Париж". Снобизм? Да еще какой!

Изменилось ли что-то за прошедшие века? Минимально, - разве что вместо модных портных появились кутюрье, а журналы для "леди и джентльменов" сделались глянцевыми.

Под пером великого острослова Уильяма Теккерея оживает блеск и нищета английского "света" XIX века - и читатель поневоле изумляется, узнавая в его персонажах "знакомые все лица".

Светские львицы - и затмевающие их блеском содержанки.

Продажные политики, наглые богачи - и бездарные, но модные "творцы искусства".

Как это привычно - и как смешно!..

Вершиной творчества английского писателя, журналиста и графика Уильяма Мейкписа Теккерея стал роман «Ярмарка тщеславия». Все персонажи романа – положительные и отрицательные – вовлечены, по словам автора, в «вечный круг горя и страдания». Насыщенный событиями, богатый тонкими наблюдениями быта своего времени, проникнутый иронией и сарказмом, роман «Ярмарка тщеславия» занял почетное место в списке шедевров мировой литературы.

 В настоящий том входит первая книга известного романа У.Теккерея "Пенденнис". Это, несомненно, один из лучших английских романов XIX века. Он привлекает глубоким знанием жизни и человеческой природы, мягким юмором и иронией, интересно нарисованными картинами английской действительности. Перевод с английского и комментарии М.Лорие.

«Ярмарка тщеславия» – главное произведение Теккерея, в центре внимания писателя – люди лживые и порочные. Автор полагал, что в доброте нет ничего удивительного, а вот зло очень любопытно и интересно изучать. Как это ни парадоксально, именно на фоне мелочности и эгоизма персонажей Теккерея наиболее ярко и выпукло выглядят идеалы добродетели. Современники Теккерея сочли роман скандальным до неприличия, но это не помешало автору мгновенно после его выхода стать знаменитым. Писатель говорил, что его роман – без героя, в основе повествования лежит история Бекки Шарп, готовой на все, чтобы выбиться из нищеты и стать богатой, респектабельной светской дамой. Все те ухищрения, на которые идет хитроумная Бекки, чтобы добиться желаемого, и сейчас весьма в ходу. Не случайно «Ярмарка тщеславия» была и остается одним из самых популярных в мире произведений.

Уильям Мейкпис Теккерей.

К Мэри (1847)

Перевод Нины Дарузес

Средь светской толпы на бале Я всех кажусь веселей; На шумных пирах и собраньях Мой смех звучит всех звончей. Все видят, как я улыбаюсь Насмешливо иль свысока, Но душа моя горько рыдает: Ты так от меня далека.

Я вижу и лесть и дружбу От старца и юнца; Красавицы мне предлагают За злато свои сердца.

Пускай! Я всех презираю,

Они - рабы мои,

И втайне к тебе обращаю

В истории английской литературы Уильяму Теккерею принадлежит роль апостола реалистического изложения действительности. В противовес романтикам, живописавшим своих героев возвышенно и утонченно, Теккерей не занимается идеализацией жизни, а ценит ее суровую и нелицеприятную правду.

Сам писатель, чьи герои живут по принципу «цель оправдывает средства», признавался, что больше всего на свете он ненавидит эгоизм во всех его проявлениях. Снобизм, самолюбие, жадность британских аристократов и буржуа – вот та мишень, в которые мечет копья своей уничтожающей сатиры этот выдающийся романист.

Перевод: Иринарх Введенский

Уильям Мейкпис Теккерей

Сибилла

Сочинение мистера Диэраэли

13 мая 1845 года

Если у нас сейчас не все сознают, что наше общество поражено недугом и остро нуждается во врачебной помощи, то в этом нет вины современных писателей. Несколько недель тому назад нам довелось разбирать сочинения мистера Джеррольда и мистера Диккенса, ратующих за обновление общества. С тех пор мы услышали красноречивый призыв миссис Нортон, которая в поэме "Дитя островов" изложила новую доктрину спенсеровским стихом. И вот теперь перед нами труд мистера Дизраэли, который, как и подобает философу восточного происхождения, трактует эту животрепещущую проблему в трехтомной притче.

Популярные книги в жанре Классическая проза

Конрад АЙКЕН

Conrad Aiken «Bring! Bring!»

Из сборника:

Collected Stories of Conrad Aiken», New York, 1960

ДЕНЬ–ДЕНЬ!

I.

Мисс Рукер снилось, будто она на борту «Сокола» в Мраморной гавани. Доктор Фиш, открывая бутылку шампанского, корчит странные рожи, а его седые усы распушились и совсем укутали нос. Тонкий и высокий доктор Харрис в белом фланелевом костюме стоит у граммофона, что‑то напевает с открытым ртом, комично уставившись на низкий потолок каюты, а правой фланелевой рукой он охватил талию мисс Пейн. Напевая, прижимает её к себе всё сильнее, его лицо темнеет, и мисс Пейн вскрикивает. Пробка выстрелила с громким хлопком, пена залила салфетку. Мисс Рукер протянула бокал, и большущий клок пены упал спереди ей на юбку, её белую парусиновую юбку с разрезом донизу и большими перламутровыми пуговицами.

Рассказ был включен в сборник «Прозаические произведения», 1898 г. Журнальная публикация неизвестна.

На русском языке впервые напечатан в журнале «Вестник иностранной литературы», 1906, № 11, под названием «Наказание», перевод А. И. Яцимирского.

Рассказ написан в 1923 г.

На английский переведен Д. В. Набоковым.

На русском языке не публиковался.

Обратный перевод с англ. в 2011 г. Сакун С.В.

Маркиза де Р. не была очень умна, хотя в литературе принято считать, что все старые женщины должны блистать умом. Она отличалась полнейшим невежеством во всем, чему не научил ее свет, в котором она вращалась. Не хватало ей также умения утонченно выражаться и проявлять чрезвычайную проницательность и тот удивительный такт, которые, как говорят, свойственны женщинам, долго прожившим на белом свете. Она, напротив, была взбалмошной, резкой, прямой, иногда даже циничной. Она совершенно разрушила мои представления о маркизе старого доброго времени. И, однако, она все же была маркизой и видела двор Людовика XV, но так как в то время характер ее представлял явление исключительное, то прошу вас не искать в ее истории обстоятельного изображения нравов той эпохи. Знать хорошо общество любого времени и хорошо его обрисовать мне кажется таким трудным делом, что я не хочу за это браться. Я ограничусь тем, что расскажу вам кое — какие частные случаи, которые создают неотразимую симпатию между людьми всех обществ и всех веков.

Простак Трефюм Коголэн, более известный в окрестностях форта Сен — Жан под именем Трефюма — барочника, так часто рассказывал историю дядюшки Самбюка и так надеялся на его наследство, что в конце концов стал свято верить в нее.

В действительности Пьер Самбюк, довольно беспутный малый, приводивший всю семью в отчаяние, около 1848 года поступил юнгой на американскую трехмачтовую шхуну и с этого дня не подавал о себе вести. Но марсельцам, соотечественникам капитана Памфила[1]

Беззаветно преданные защитники Коммуны, те, которые не пожелали пережить гибель самых дорогих своих надежд, укрылись на кладбище Пер — Лашез. Теснимые непрерывно атакующими их войсками версальцев, они боролись всю ночь: один против десяти — вначале, один против ста — потом. Пояс укреплений на кладбище был форсирован, и бандиты генерала Винуа хлынули в некрополь, посреди которого развевалось водруженное на каком‑то свайном заграждении, все пробитое, изрешеченное пулями красное знамя погибающего города. Снова пришлось вести бой, и теперь уже при дневном свете. Связанные траншеями и окопами, ряды гробниц, за которыми укрылись повстанцы, могли бы послужить им надежным, а возможно, и неприступным оплотом, если бы не недостаток в продовольствии и боевых припасах. Скудная артиллерия, которую удалось сюда втащить, была полностью лишена орудийной прислуги и снарядов. Последние канониры были убиты, давая последний пушечный залп в ту самую минуту, когда в последний раз всходило солнце для этих горожан, загнанных в уголок священной земли, где покоились их отцы и предки.

— Гражданка Изидор!

— Как, опять она? — спросил величественный сановник, обращаясь к служителям, которые вот уже восемь дней подряд, ровно в пять часов пополудни, докладывали о настойчивой просительнице, ни разу не удостоенной приема. — Опять эта женщина! Да откуда она взялась и что ей нужно?

Вчера вечером в приемной, — там как раз находились в это время господин генерал граф де Котзин и господин государственный советник Олькефебр, — она заявила во всеуслышанье, что раз перед ней упорно закрывают ваши двери, она добудет к ним ключи; сегодня она явилась вот с этими тремя рекомендательными письмами.

Это было в последний день гуляния на Монмартре. На подмостках какого‑то балагана усердно зазывал публику охрипший паяц, тыча грязной тростью в грудь намалеванного масляной краской великана, вокруг которого толпились на афише голубые герцогини и вишневые дипломаты.

Я вошел. Я всегда захожу в такие места: всю жизнь меня тянуло к монстрам. Мало найдется голов — голов Циклопа или Аргуса, крошечных или громадных, плоских или квадратных, похожих на тыкву или на доску ломберного стола, которых бы я не ощупал и не обмерил, по которым не постучал бы с целью узнать, что же находится там, внутри.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Уильям Мейкпис Теккерей

История очередной французской революции

(из подготовляемой к изданию "Истории Европы")

ГЛАВА I

Историку не часто выпадает на долю увековечить события более необычные, нежели те, которые имели место в нынешнем году, когда из-за французской короны соперничали ни много ни мало четверо претендентов, обладавших равными правами, достоинствами, отвагой и популярностью. Первым мы назовем его королевское высочество Людовика-Антуана-Фредерика-Сэмюела-Анну-Марию, герцога Бретонского и сына Людовика XVI. Бедному принцу, который вместе со своими несчастными родителями страдал в заточении в Темпле, удалось бежать из темницы, спрятавшись (негодяи тюремщики так бесчеловечно с ним обращались, что юный принц невообразимо исхудал и стал совсем крошечным) в треуголке члена Конвента Редерера. Ведь широко известно, что в бурные революционные времена носили треуголки немалой величины.

Уильям Мейкпис Теккерей

Из "Заметок о разных разностях"

О двух мальчиках в черном

У изголовья моей кровати я держу Монтеня и "Письма" Хауэла. Если случается проснуться ночью, я беру одну из этих книг, чтобы погрузиться в сон под неспешную болтовню автора. Они всегда говорят лишь о том, что их занимает, и это не надоедает мне. Я с удовольствием слушаю, как они снова и снова заводят речь о прошлых днях. Их истории я читаю в полудреме и большую часть не запоминаю. Для меня не секрет, что изъясняются они грубовато, по я не придаю этому значения. Они писали в духе своего времени, а тогда это было так же естественно, как ныне для шотландского горца или готтентота обходиться без той принадлежности мужского туалета, которая привычна для нас. Не станем же мы возмущаться всякий раз, встретив в Кейптауне или Инвернессе человека в легкой национальной одежде и с голыми ногами. Мне и в голову не приходило, что "Сказки тысячи и одной ночи" - предосудительная книга, до тех пор пока не случилось прочесть переработанное издание ее "для семейного чтения". Вы можете сказать: "Qui s'excuse..." {Кто оправдывается... (тот признает свою вину) (франц.).} Но, помилуйте, я пока ни перед кем не провинился! Попросту я хочу заранее избавить себя от упреков со стороны почтеннейшей миссис Гранди. И, повторяю, мне нравится и вряд ли когда-нибудь наскучит слушать безыскусную болтовню двух дорогих моему сердцу старых друзей - господина из Периге и маленького чопорного секретаря при дворе Карла I. Их увлеченность собой ни в коей мере не отвращает меня. Я, кажется, всегда с удовольствием буду слушать тех, кто в разумных пределах рассказывает о самом себе. Да и о чем еще человек может говорить с большим знанием дела? Когда я ненароком наступаю своему приятелю на мозоль, он клянет меня за неловкость, не кривя душой. Он говорит о своем, и чувство досады и боли выражается в его словах искренне и правдиво. Я знаю это по собственному опыту: очень давно, в 1838 году, меня как-то обидели, и до сих пор, когда за стаканом вина я вдруг вспоминаю об этом случае, то всегда чувствую неодолимую потребность рассказать о нем. Будто мне наступают на мозоль, и боль пронизывает меня, и я возмущаюсь, и даже, кажется, разражаюсь проклятиями. Не далее как в прошлую среду я рассказал свою историю за обедом. Случилось это так.

Уильям Мейкпис Теккерей

Из "Записок Желтоплюша"

Нашла коса на камень

Второго моего хозяина звали еще благозвучней, чем первого. Я поступил лакеем к достопочтенному Элджернону Перси Дьюсэйсу, младшему - пятому по счету - сыну лорда Крэбса.

Элджернон был адвокатом, вернее сказать - жил на Колодезном дворе в Темпле. Квартал не ахти какой, так что мои читатели могут его и не знать. Находится он на окраине Лондона и является любимым приютом столичной юриспруденции.

Уильям Мейкпис Теккерей

Картинки жизни и нравов

Художник Джон Лич

Те из нас, кто знал еще времена консульства Планка, эти страшноватые, но вполне респектабельные времена, вероятно, помнят, на какие картинки, среди прочих доступных нам развлечений, нам, тогда еще детям, разрешалось смотреть. Иллюстрации к шекспировским пьесам, собранные Бойделом: сумеречная галерея жутких фигур Опи, мрачные создания Норткота, устрашающие порождения фантазии Фюзели. Там были Лир, Оберон и Гамлет, глядевшие на нас, вращая белками и протягивая руки с круглыми бицепсами и дрожащими остроконечными пальцами. Там был юный принц Артур (Норткота), слезно молящий доброго Губерта не выкалывать ему глаз, и плачущий Губерт; там был маленький Рэтланд, которого пронзал шпагой кровожадный Клиффорд; был там и кардинал Бофор (Рейнольдса), скрежещущий зубами и корчащимся, с дьявольской гримасой, на смертном одре (страшная картина, при воспоминании о которой даже теперь пробирает дрожь); там была леди Гамильтон (Ромнея), пляшущая с факелом в руке на темном фоне, - поистине мрачный паноптикум, единственным светлым пятном в котором были прелестные "Семь возрастов человека" Смэрка. Мы решались смотреть на эти картинки только при ярком свете и когда в комнате был кто-либо из взрослых.