Где я

Андрей Богатырев

Где я?

Я открыл глаза, просыпаясь. Было бы естественно обнаружить себя лежащим, ну на худой конец сидящим. В крайнем случае - стоящим, хотя это уже полный бред. Я обнаружил, что падаю. В какие-то туманы или облака, со страшной скоростью набегающие на мои ноги. Я тряхнул головой. Туман исчез и я увидел Его. Он стоял в белой комнате и смотрел на меня и чуть в сторону.

- Я что, в больнице? - спросил я.

- Hет, - ответил он. - Ты на том свете. Ты умер. Давно. И теперь воскрес снова.

Другие книги автора Андрей Богатырев

Автомобиль - это бомба на колесах, которая не взрывается и не попадает в аварию только потому, что мы им управляем. Очень капризный, ломкий, привередливый и опасный аппарат, который не прощает ошибок. Посему принцип номер один: "Автомобиль - не роскошь, а средство передвижения". И лишь после того, как вы сами воспитали в себе надежные тормоза для своих желаний, превратили страхи в умения и подчинили самобеглую коляску своей небезумной воле - вот тогда автомобиль еще и средство для самоутверждения и наслаждения.

ОВСЯHАЯ И ПРОЧАЯ СЕТЕВАЯ МЕЛОЧЬ N 23

(сборник)

========================================================================== Salamandra 2:5025/64.111 04 Sep 02 00:01:00

Осенний вальс

Импpовизация, написала только что, даже не пеpечитывала.

Осенний вальс. Мальчик и Девочка в вихре желтых листьев. Они несутся в такт листьям, а листья кружатся, как бешеные, среди деревьев, домов, мимо унылых дворников, лениво подметающих желтые листья. Осенний вальс. Младость и сила в этих бешеных листьях, и то же чувство переполняет Мальчика и Девочку.

Андрей Богатырев

Кое-что о Вселенской Теологии

(трактат)

Часть 1.

ХТИАHСТВО.

Hа сотнях миллионов разумных планет главной исторической последовательности, а также на сотнях тысяч планет побочных и девиантных последовательностей - везде бытуют легенды о пришествии Мессии, который принес себя в жертву и искупил некий врожденный грех или порок туземной цивилизации.

Hа разных планетах пророк был уничтожен по-разному, в полном соответствии с традициями туземцев: где-то расплющен молотом, где-то зажарен и съеден, где-то распылен на атомы, растворен в чане с кислотой, пожран крококотом, ну и так далее. Легенда о воскрешении, однако, наличествует не везде.

Андрей Богатырев

АЛИСА В СТРАHЕ СЛЕПЫХ

КОТОВ БАЗИЛИО.

(Отрицание отрицания отрицания)

ГЛАВА 19. БЕЗГЛАВАЯ.

У Бубы развязался шнурок на среднем белом ботинке, и вдобавок дорогу ему перебежала белая кошка. Поэтому он решил зайти и успокоить нервы до омерзения крепким кофе.

Буба вошел в кафе и увидел чертову бабулю в желтых панталонах.

Она привлекательно воняла чем-то тонким и изощренным, вроде прелого шоколада. Это сразу же навеяло на Бубу столь неуловимые мечтания, что он с тоской подумал о банановом рассоле и сухо облизнулся.

Андрей Богатырев

Кто родил Бога?

До сих пор никто не знает, как произошла жизнь на Земле. До сих пор никто не знает, есть ли жизнь где-либо ещё, помимо Земли. В силу общности законов физики - почему бы нет? Есть теории креационизма, где Бог создаёт мир в шесть дней, есть теории самоорганизации, где эволюция и отбор создают из простого сложное, есть теории жизни как непременного свойства материи, и так далее.

Креационизм - это слишком просто. Возникает вопрос: откуда же это взялся такой умник, который всё выдумал? Откуда он взял всё это в своём уме? И почему он не сделал того же самого раньше? Короче говоря, где ты был раньше, Отче?

Популярные книги в жанре Современная проза

Елена Петухова

ЗHАКОМСТВО

Танцовщица Люся была наивной, немного глуповатой и сентиментальной. Она любила читать романы, классическую литературу и считала себя тургеневской девушкой.А Василий Петрович Крюков давно уже хотел с ней познакомиться, но все как-то стеснялся. Он был солидный, чуть полноватый мужчина, хорошо зарабатывал и имел привычку посещать различные художественные выставки и театральными представления, дабы быть человеком просвещенным и культурным. Обычно он восхищенно смотрел, как Люсенька довольно мило танцевала, резво перебирая своими ножками, потом долго стоял за кулисами перед дверью, за которой та переодевалась после выступления, смачно вздыхал и уходил в близлежащий бар выпить водочки. Так один за другим проходили его страдальческие, наполненные любовными муками дни. А сегодня Василий Петрович успел выпить водочки до выступления Люси, поэтому настроение у него было приподнятое и он чувствовал себя смелым, решительным и неотразимым. В этот день он рискнул войти в дверь, за которой скрылась разрумянившаяся Люсенька.

Пианкова Ольга

Рассказ (???) пpо поезд

1.Вместо вступления

Котоpую ночь не идет сон? Все слышится в темной ночи пеpестук колес. Я живу в центpе гоpода и до железной доpоги очень далеко. Hо я слышу. Слышу вновь в вновь, как миpно отстукивает свой pитм по pельсам поезд. Я замиpаю и не дышу. И я чувствую как сеpдце начинает биться в такт этим стpанным, невесть откуда беpущимся звукам. Каждый pаз мне кажется - сейчас я встану, отдеpну штоpу и увижу, как мелькают мимо меня яpко освещенные вагоны. Я начну их считать, но собьюсь, быть может, на седьмом десятке. Я пpистальнее вгляжусь в окна... Я увижу лица людей, неведомой pукой выписанные в темно-зеленых pамках на бледно-желтом фоне... Молодые и стаpые, мужчины, женщины, дети... Они едят и игpают в каpты, пpосыпаются и отходят ко сну, споpят, pугаются, беседуют, молчат, смотpят в окно... Поpой я буду встpечать чей-то взгляд, слышать какие-то слова, обpащенные ко мне, пытаться пpокpичать что-то в ответ... Hо стук колес заглушит голоса, а поезд унесет в никуда лица. И я буду стоять у окна одна, а вагоны все будут мелькать пpедо мной... И я знаю это. Hо я никуда не иду. Я не встаю. Hе отдеpгиваю штоpы. Я пpодолжаю сидеть на кpовати, замеpев и затаив дыхание, чутко пpислушиваясь к стуку то ли поезда, то ли собственного сеpдца...

Борис Письменный

Берка - американец

Если вас что интересует, не надо никого слушать, доверяйте только себе, попробуйте на зуб и разберитесь, что почем. На худой конец можно послать вместо себя верного человека - такого, который 'а-менч'. Я не посылал, конечно, Берку в Америку. Было бы наглостью сказать такое. Пригласила его туда двоюродная сестра, но и она, собственно, не посылала. В Союзе, как известно, послать, да еще так далеко, может только компетентный орган.

Борис Письменный

СУБУРБИЯ

(глазами новичка)

У нас тогда останавливались очередные гости из России, прибывшие на рекогносцировку местности.

Просыпаюсь - от света,потустороннего, наоборотного, как в фильмах Спилберга, и, когда полностью открываю глаза, - вся спальня дрожит, точно под водой.

Состояние - шиворот-навыворот: кисло, горько, все не так - как верхом на корове.

Соображаю - сплю или опять вчера намешали с гостями 'Баллантайн', какое-то 'Шато', привезенный в подарок горькотравный 'Рижский Бальзам'?

Джеймс Планкетт

ДУБЛИНСКИЙ ВОЛОНТЕР

Марти идет по городу, печатая шаг. Мимо высоких фонарных столбов и больших часов с белыми циферблатами, мимо кинотеатров и аппетитно пахнущих ресторанных решеток, мимо колонны, где гордо подпирает небо то, что осталось от адмирала Нельсона, - мимо всего этого идет то, что осталось от Марти. Главный почтамт выпятил свою массивную грудь, и Марти выпячивает свою. В темноте мелькают белые лица, его обдают теплые запахи, чужие плечи трутся о его плечи. "Вам какую газету, сэр?" - кричит над ухом мальчишка-газетчик. Но Марти идет по своему городу своим путем, а настоящее, как легкая дымка, проплывает стороной. Марти и Нельсон равнодушны к настоящему. Нельсон на своей колонне чуть вскидывает голову к черному своду ночи, его каменные пальцы навечно обхватили рукоять шпаги. А внизу с подсумком гранат марширует Марти. Оба никогда не расстаются с оружием.

Джеймс Планкетт

ОДИН ЗЕЛЕНЫЙ ЦВЕТ {*}

{* Зеленый цвет - национальный цвет Ирландии. В названии рассказа иронически обыгрываются слова старой ирландской песни:

Когда иначе, чем сейчас, начнет расти трава

И спрячет свой зеленый цвет весенняя листва,

Тогда сменю на шапке цвет, но до тех страшных лет

Велит господь, чтоб я носил один зеленый цвет.

(Здесь и далее - примечания переводчиков).}

К мысли подкинуть чемодан с бомбой замедленного действия в гостиницу Мерфи, чтобы взорвать участников торжественного обеда, Джозеф Недоумок пришел не в результате основательного и тонкого расчета, как сделал бы профессиональный заговорщик. Да он и не был заговорщиком. Своим простым нехитрым умом он сообразил, что чем раньше Балликонлан освободится от Мерфи, первого богача и столпа города, и Лейси, председателя Гэльской лиги {Гэльская лига была основана в 1893 году с целью возрождения почти вышедшего из употребления гэльского языка и кельтско-ирландской культуры.}, и отца Финнегана, приходского священника, а вкупе с ними и от других светочей меньшего масштаба Гэльской лиги и бывшей ИРА, тем лучше будет для Балликонлана, да и для Ирландии в целом. Раздобыть бомбу труда не составляло. Бомба хранилась у Джозефа еще со времен беспорядков, когда его брат рисковал жизнью, Мерфи же в пекло не лез, а только отдавал приказы и присваивал себе чужие заслуги. Бомбу - тяжеленную, нескладную штуковину сварганили в сборочных мастерских Дублинской железнодорожной компании и вынесли оттуда вместе с несколькими другими бомбами, поначалу их собирались использовать против англичан, впоследствии - против самих ирландцев. Джозеф мог ее завести и свято верил, что тут все пройдет без сучка, без задоринки. Мысль подкинуть бомбу в чемодане он почерпнул из "Айриш католик таймс", где в душераздирающих выражениях описывалось подобное же преступление против испанского духовенства. Так как при этом погиб от ран один архиепископ-ирландец, газета расписала покушение в мельчайших деталях. Дело стало за чемоданом. Чемоданом Джозеф разжился у Перселла, школьного учителя. Ради Перселла, а также и всего цивилизованного мира он решил разом покончить со всей этой шайкой.

Джеймс Планкетт

ПАРНИШКА У ВОРОТА

Тем летним вечером я увидел Доббса, едва свернул на улицу, ведущую к воротам завода. У нас обоих смена начиналась в десять, и мы явно опаздывали. Доббс неподвижно стоял метров на тридцать впереди - малорослый человечек, под мышкой - пакет с завтраком. Помню, я еще удивился: уж кто-кто, а Доббс всегда на работе минута в минуту. Я, значит, тоже остановился - не хотел его обгонять. Широкую, пыльную и совсем пустую в этот поздний час улицу окутала летняя тишина, что случается даже на верфях, когда машины и катера разделываются с последними грузами. В канаве у обочины валялись пустые сигаретные пачки. За долгий день на жаре они покоробились. А небо над заводом, помню, было багряно-золотым, и на его фоне - огромные трубы, изрыгающие густой черный дым.

Унаследовав обычаи и традиции практически всех народов от седой древности до наших дней, современный этикет является всеобщим сводом правил поведения человека на службе, в общественных местах и на улице, на различного рода официальных мероприятиях – приемах, церемониях, переговорах.

В настоящей книге есть все необходимое для овладения правилами общения в той социальной среде, где вы живете и с членами которой взаимодействуете. В ней содержится большое количество приемов и рекомендаций, проверенных как отечественной, так и зарубежной практикой.

Эта книга – своеобразное учебное пособие, вводный курс для каждого, кто хочет повысить собственную культуру этикета.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Igor Bogdanets

Мутабор

"Мутабор!" Ты шла по мне, и острые каблучки терзали мою плоть. Боль накатывала стремительно и резко, как штормовая волна, и, достигнув пика, стекала, разбившись на тысячу мелких струящихся ручейков. Сначала ты касалась меня каблучком нежно, почти невесомо, и я вздрагивал от предвкушения, изо всех сил прижимаясь спиной к бетонной поверхности. Ты переносила на него всю тяжесть своего тела, и я, судорожно замерев, тянулся к тебе всеми своими ворсинками, ласкал твои подошвы, вожделея, желая полностью опутать, запеленать в тугой кокон, обездвижить и лежать долго и неподвижно, заключив в объятиях. Двадцать шесть томительных шагов от края до края. Двадцать шесть сладчайших мгновений. Жаль, что у меня нет глаз. "Мутабор!" Я обнимал твои ягодицы. Ты крепко сжимала ими мои сбившиеся складки. Я чувствовал каждое их подрагивание, каждое сокращение твоих мышц. Волосы щекотали меня, и я ерзал от восторга и наслаждения. Прильнув к твоему лону, я ощущал припухлость твоих губ и впитывал его влагу. "Мутабор!" Капелькой пота я сбегал по твоему телу, задерживаясь и перекатываясь в восхитительном углублении твоего пупка. "Мутабор!" Я держал твои груди. Я не давал им вырваться на волю. Я мял их и тискал, с трудом пресекая попытки твоих затвердевших сосков пронзить мое тело. "Мутабор!" Я колыхался твоей юбкой. Я обнимал твое запястье тоненьким браслетом. Я был твоей простыней и твоим одеялом, твоей мочалкой и мылом, струями душа и губной помадой. Я познал тебя всю. Я был женской сумкой в переполненном троллейбусе, вдавленной в твой живот. Я был твоим гигиеническим тампоном и биде, гинекологическим креслом и оранжевыми дольками апельсина. - Слава! обратилась она ко мне. - А у меня сегодня день рождения! Она улыбалась. Улыбалась и явно хотела моего общения. - Мои поздравления.. - скомканно пробормотал я. - Приходи ко мне в семь. Я тебя приглашаю. - Извини, виновато сказал я, - работы сегодня много. Задержаться придется. Hу никак не могу я сегодня. - А-а-а... - ее глаза потухли и погрустнели. - Hет, так нет. Ты извини. Закусив губу, она пошла прочь маленьким обиженным щенком. Я обнимал ее маленькие ступни, нежно касаясь своей итальянской кожей каждого пальчика, ноготка на этом пальчике и розовой пятки. Я ловил каждой твое движение. Пятка-носок, носок-пятка. Что мне день рождения, если я знаю каждую родинку на твоем теле? "Мутабор!" "Мутабор!" "Мутабор!"

Андрей 'Steelzer' Богданов

Девятая смерть

I.

...Самое дорогое пальто, какое только можно было купить за деньги в Hью-Йорке было меткими выстрелами пробито насквозь и залито кровью. Я еще слышал свист пуль, когда видел приближающийся мрак мокрого асфальта...

Я скакал из тела в тело, но неуловимый и невидимый враг неустанно настигал меня, где бы и кем бы я ни был. Это было раннее утро дожливого понедельника, и наследственный сарказм задумался о том, что же будет к концу недели, если она так началась.

БОГДАНОВ Е.Ф.

БЕРЕГ РОЗОВОЙ ЧАЙКИ

(из трилогии "ПОМОРЫ")

книга вторая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Холодное февральское солнце до рези слепило глаза. В небе - пустынная неуютная синева. Если бы не лютый холод да не льды, глядя на него, можно было подумать: лето, исход дня перед закатом, когда усталое солнце, плавясь от собственного усердия, клонится к горизонту. Родион в цейсовский морской бинокль всматривался во льды. Тяжелый вахтенный тулуп оттягивал плечи, обындевевшая овчина воротника терла шею, космы шерсти с намерзшими от дыхания льдинками лезли в рот. Родион оглаживал их, надевал рукавицу и снова подносил к глазам бинокль. Кругом белая безмолвная равнина. Кое-где на ней вспучивались торосы. У горизонта они были затянуты белесоватой туманной пеленой, пронизанной розовым светом. Темнели разводья, еле заметные из-за торосистых нагромождений. Вахта длилась четыре часа. Отстояв ее, Родион выбирался из бочки, спускался вниз, торопился в кубрик греться чаем. Внизу на палубе матросы в ушанках и ватниках баграми обкалывали с бортов намерзший лед. Корпус ледокольного парохода чуть вздрагивал от работы двигателя. В чреве корабля, в машинном отделении, кочегарам было жарко у огня - в одних тельняшках кидали широкими совковыми лопатами уголь в топки. В котле клокотал, буйствовал пар, приводя в действие шатуны, маховики, ось гребного винта. Лошадиные силы железной махины яростно боролись со льдом. "Садко" то отступал задним ходом, то снова обрушивался форштевнем на зеленоватые на изломе глыбы, обламывал, колол их многотонной тяжестью. Снова пятился, снова наваливался на лед - и так без конца. Из трубы выпыхивал черный с сединой дым. За кормой ярилась под винтом холодная тяжелая вода. Вдоль бортов скользили отколотые льдины, оставались позади, замирая и смерзаясь. Лед впереди стал толстым. Даже "звездочкой" - ударами в кромку в разных направлениях его одолеть не удалось. Штурман, высунувшись из рубки, поднял кверху озабоченное лицо. Волосы из-под шапки волной на ухо: - Бочешни-и-ик! Давай разводье! Не сводя бинокля с чернеющей справа по курсу полыньи, Родион отозвался во всю мочь. Пар от дыхания затуманил стекла бинокля: - Справа по курсу-у-у! Румбов пять. - Есть пять румбов справа по курсу! - донеслось снизу. Ледокольный пароход попятился, нос соскользнул с края неподатливой льдины и стал медленно поворачиваться вправо. Снова команда. Лед не выдержал, раскололся, раздался. "Садко" рванулся к солнцу, горевшему впереди белым факелом. Потом все повторилось сначала. Достигнув разводья, корабль некоторое время шел свободно. Но вот на пути его опять встали льды. Родион высмотрел полынью: - Лево руля четыре румба! Словно большое сильное существо, привычное к тяжелому труду, упрямо продвигалось судно в поисках тюленьих залежек, без авиаразведки, без радионаведения, с помощью одного только капитанского опыта да штурманской интуиции. За эти три недели не раз зверобои спускались на лед артелью в восемьдесят человек, с карабинами да зверобойными баграми. В трюмах "Садко" на колотом льду уже немало уложено тюленьих шкур и ободранных тушек. Еще один удачный выход на лежбище, и пароход пойдет обратным курсом. Команда на судне постоянная, северофлотовская. Зверобои - колхозные промысловики из Унды. Старшим у них Анисим Родионов, а помощником у него и бочешником - Родион Мальгин. Трижды в сутки взбирался он по жестким обледенелым вантам на мачту и привычно занимал свой наблюдательный пост в пышущей морозом бочке. Родион опустил бинокль и, сняв рукавицу, провел теплой ладонью по жесткому от мороза лицу. На "белесых бровях у него иней, губы потрескались от ветров. Когда у Родиона родился сын, он отпустил усы, и они щетинились под носом, вызывая усмешки и шуточки друзей. На усах намерзали сосульки. В бочке имелся телефонный аппарат, но он пользовался им в самую лютую непогоду, когда голоса на палубе не слышно. Большей частью обходился без телефона, не любил прикладывать к уху холодную трубку.

БОГДАНОВ Е.Ф.

ПРОЩАЙТЕ ПАРУСА

(из трилогии "ПОМОРЫ")

книга третья

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Пустынен и неприветлив Абрамовский берег глубокой осенью. Холодные резкие ветры наносят с моря туманы и дожди пополам с мокрым снегом. Нет преград ветрам, на все четыре стороны размахнулась безлесная тундровая равнина, и они свободно стелются над ней, насквозь прошивая рыбацкое село, рассыпанное возле самого устья на берегу Унды. Избы содрогаются от ударов непогоды. На дворе октябрь, сумеречный, зябкий, моросный. Навигация закончилась. Рыбачьи суда надолго прилепились к берегу, почти все карбаса и ёлы вытащены из воды, опрокинуты вверх днищами - до весны. Моторные бота поставлены в затишки на зимовку. Движение пассажирских пароходов по линии Мезень - Архангельск прекратилось. Скоро ледостав. В эту глухую пору шел из Каменки в Архангельск внерейсовый последний пароход "Коммунар". Председатель колхоза Панькин накануне договорился по телефону, чтобы пароход сделал около Унды остановку и взял на борт три бочки свежепросольной семги из последних сентябрьских уловов. Доставить их на рейд в парусной еле было поручено Семену Дерябину с Федором Кукшиным. - Глядите в оба, - предостерег Панькин. Ветра ныне изменчивы, волна крута. Постарайтесь успеть до прилива к пароходу. - Почему раньше-то не отправил рыбу? - спросил с неудовольствием Дерябин. Выходить на взморье ему не очень хотелось: стужа, сырость, а у него побаливала поясница. - С дальней тони рыба, - ответил председатель. - Пока доставляли ее в село, - упустили время. Хоть бы теперь, с последним пароходом, отправить.