Эротизм за-бывания

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

ЭРОТИЗМ ЗА-БЫВАНИЯ

Я вошел - куда не ведаю сам,

Понимание оставляло меня

я стоял - уходило все знание.

Св. Хуан де ля Крус.

Есть множество вещей, о которых почти не представляется возможным говорить, не рискуя впасть в бессодержательную многозначительность, невзирая на то, что эти вещи продолжают оставаться вожделенным объектом описаний и размышлений, пребывая горизонтом не только опыта, но и возможности высказывания о нем. Одновременно такие вещи кажутся до призрачности обыденно-привычными. Но зыбки и таинственны изначально, они, чьи смыслы, не схватываемые рассудком, раздражающие воображение, источали и продолжают источать необыкновенно завораживающее очарование странности бытия, - уже превратились в некое подобие осадка - словари, охотно предоставляющиe любой риторике тот или иной спектр значимостей - или же: историю применения слов, или еще: слепки некогда бытовавших "экзистенциальных территориальностей" (Ф. Гваттари).

Другие книги автора Аркадий Трофимович Драгомощенко

Современные писатели и поэты размышляют о русских классиках, чьи произведения входят в школьную программу по литературе.

Издание предназначено для старшеклассников, студентов вузов, а также для всех, кто интересуется классической и современной русской литературой.

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

О ПЕСКЕ И ВОДЕ

Однако чернила обращают отсутствие в намерение.

Жорж Батай

Все, что я намерен здесь сказать, очевидно располагается в границах банального, т. е. в области исчерпанного в собственной мотивации предположения, предлагающего некое развременение, точнее, раз-идентификацию - единственное, что на данный момент способно, как мне кажется, привлечь внимание (во всяком случае, мое), наподобие руин per se, этой известной метафоры "плавающего означающего" паралогии.

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

ТЕНЬ ЧТЕНИЯ

Ни один ответ не может предложить человеку

возможность автономии. "Ответ" подавляет

человеческое существование. Автономия

суверенность человека связана с фактом его

бытия, как вопроса, не имеющего ответа вообще.

Ж. Батай.

1.

Цель этого доклада представляется мне достаточно смутной, чтобы о ней позволительно было объявить заранее и тем самым принять за начало следующих необязательных "блужданий". Тем не менее, я хотел бы упомянуть, если не о ряде фактов, послуживших поводом настоящим замечаниям, то хотя бы о нескольких из них предлогах, предложениях, постоянно обнаруживающих себя в совершенно неожиданных местах, как следы настоятельной мотивации превращений в совершенно противоположное тому, чем они предстают моему ожиданию или опыту.

Аркадий Драгомощенко

НА ДЕРЕВНЮ ДЕДУШКЕ... МАККЛЮЭНУ.

26 октября начинается всемирный симпозиум, посвященный вопросам Русского постмодернизма. По предварительным подсчетам организаторов симпозиум соберет около 2200 человек, которые, судя по всему, будут рады встрече, невзирая на то, что сам предмет дискуссий, судя по многим свидетельствам, давно почил в Бозе. Естественно возникает вопрос -- кто сегодня в нескончаемых волнах рецессии способен дать приют такому неописуемому количеству ревнителей современной культуры... да, разумеется, на ум тотчас приходят бодро благоухающие кашей полевые кухни, ряды палаток и какие смутно-заснеженные горные вершины. К сожалению, мы вынуждены разочаровать читателя: ни Боингов, ни шампанского, ни Борового, ни каши в этом случае отнюдь не предвидится. Потому как этот симпозиум по сути является чем-то наподобие конференции птиц, одновременно пребывающей всюду.

Очередная "прозаическая" книга Аркадия Драгомощенко "Китайское солнце" (прежде были "Ксении" и "Фосфор") — могла бы назваться романом-эссе: наличие персонажей, служащих повествованию своеобразным отвердителем, ему это разрешает. Чем разрешается повествование? И правомерно ли так ставить вопрос, когда речь идет о принципиально бесфабульной структуре (?): текст ветвится и множится, делясь и сливаясь, словно ртуть, производя очередных персонажей (Витгенштейн, Лао Цзы, "Диких", он же "Турецкий", "отец Лоб", некто "Драгомощенко", она…) и всякий раз обретая себя в диалогически-монологическом зазеркалье; о чем ни повествуя (и прежде всего, по Пастернаку, о своем создавании), текст остается "визиткой" самого создателя, как арабская вязь. Но мнится временами, что он (вот-вот!) выходит из-под контроля этого последнего, словно какой франкенштейн…

Аркадий Драгомощенко

Скрипторий Александра Скидана

Я не силен по части традиций, предписаний и различного рода следований, хотя искушение объясниться на этот счет не избывает своей притягательности. Возможно, действительно существует некое место Петербург, и как каждое место, облагаемое данью словом его означающим в данном случае словом место предполагает собственное настоящее, собственное присутствие, собственное "есть". Но совпадение с таким настоящим местом, с временем настоящего, сворачивающим времена в непреходящее мгновение нескончаемого и не разрешающегося в сроках начала, с пространством, не предполагающим тени вообще, случается крайне редко, и если оно порой кому (рано или поздно каждому) удается, то в обыденной практике такое совпадение именуется смертью.

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

Я В(ь) Я

О, нашей мысли обольщенье,

Ты, человеческое Я...

Федор Тютчев

В снысловых отклонениях и пересечениях, которые мнятся (чем?), но начало уже требует слова мираж, в котором несомненно (точнее, досомненно) сознание провидит удвояющее себя удвоение, - и оно сладостно, равно как и вожделенно, поднимаясь из глубин реальности и географических фолиантов гелиографическим бестенным свечением мира, стоящего на грани зрения, обращенного в себя, как подсказывает позднее значение латинского mirare, слабо брезжа в пристальном зеркале удивления восхищеньем миража.

Аркадий Драгомощенко

ИМЯ РЕЧИ - ПЕНЕЛОПА

Тогда друзья познают содружества. Их священный знак нанесен на Речь.

Гимны Ригведы, Х, 71 "Познание"

Я съел все, что вы просили, а теперь дайте мне то, что я заказывал.

В. Соснора.

Ведьме не удалось одолеть притяжение этой земли. Темными парусами со Средиземного моря шел вечер. Музей притягивал: он был сложен из стеклянных кубов магнитного жара, в которых ничком распласталось, многократ отраженное в зрачках посетителей, прелестное существо воздушных рытвин. Простота завоевывала сложность, как гребень волосы женщины.

Популярные книги в жанре Современная проза

Емельян Марков

Миражи

Ребенком я жил на даче. На старой, ветхой даче с дощатым забором, возле зыбко отражающего ветви лип небольшого, прохладного от подводных ключей, пруда. Мы занимали полдома, жизнь наша была замирающая, потому что мы ни в коем случае не хотели обеспокоить соседей, которые боялись потревожить нас, ступали глухо и отчужденно. Поэтому дом был всегда тих, и даже семейные праздники становились приглушенными. Возможно, теперь я не нашел бы своей дачи, я не помню дороги к ней, но сам дом, то есть нашу половину, помню хорошо. На стенах тесных комнат висели сумрачные натюрморты а-ля "малые голландцы", в проходной комнате стоял стекленные резной буфет темного дерева, над пыльной софой висел дешевенький настенный коврик с зеленой бахромой по нижнему краю, из которой я плел косички. Коврик изображал оленей у водопоя. В другой комнате - беленая печка, на терраске - раздвижной обеденный стол и большой белый кружевной а6ажур над ним. Летом я ел много вкусного, Разве что июнь был порой легкого голода: я завтракал крутыми яйцами и, не очень насытившись, уходил в глубь нашего большого удлиненного участка. Я нежно обхватывал ладонями космические лиловые ирисы, лохматые пионы, которые, влажные, распадались в руках. Осы, стрекозы, бабочки во множестве поднимались из золотых блестящих лютиков, сныти и крапивы, зонтиков дудника. Вечером садовые цветы мерцали собственным светом. На стыке июля и августа зонтики дудника достигали гигантских размеров, крапива изящно изгибалась, запущенный участок превращался в рай. Бабушка варила вишневое варенье, я до одурения наедался горячих хмельных пенок. Тянулся с мягкой благодатной земли к спелым темно-красным вишням. Была у нас и беседка, крашеная когда-то, возможно и до революции, голубой, теперь большей частью облупившейся краской. В беседке стоял шаткий стол, на нем - большая миска, полная ос и тех же вишен. Я ступал по прогнившему полу беседки, - ягод я не трогал, с веток есть интереснее и вкуснее, - залезал на перила, прыгал вниз, и так несколько раз. Я, восторгаясь, прыгал и краем глаза замечал приближение осени. Но я не грустил об этом, ведь на пороге осени поспевают яблоки, бабушка будет печь их с медом. Сколько счастья впереди! Я бежал на зады участка, падал там навзничь в холодную сныть и долго смотрел на облака, плывущие ни быстро, ни медленно, как проплывало мое детство. Теперь нет ни этой дачи, ни бабушки. А я бомж, сплю во дворе возле песочницы. А дети взяли мою шапку и льют мне мазутную воду на голову. Здравствуй племя молодое, незнакомое.

Алан Маршалл

К ЧЕРТУ КАРСОНА!

Перевод Н. Бать

Вечером я снова услышал его. Я ругнулся, разжег трубку, потом вышел из хижины и стал смотреть на реку. Эвкалипты, окаймлявшие ее берега, вычертили по кромке неба темные закорючины. Звезды уже зажигались; пахло тростником и болотными травами - заросли их тянулись от самой реки спасительным тенистым заслоном.

В небе с криком сновали ржанки. Я прислушался, но теперь он молчал. Я подождал еще несколько минут и вернулся в хижину.

Алан Маршалл

КРАСНОГРИВЫЕ ДИКИЕ КОНИ

Перевод А. Кистяковского

Когда над речными долинами стонет

Северный ветер, шурша в кустах.

Мчатся мои красногривые кони,

Мои красногривые дикие кони.

И на мир опускается страх.

Мари Питт. "Поступь огня"

Из-за гряды приземистых холмов всклубилось черное облако и медленно поползло к северу. Оно растекалось по небу, словно гигантский синяк, туманя горизонт предвестием беды. Оно предвещало оглушительный грохот и однако было совершенно беззвучным; оно оповещало о яростных разрушениях, но в нем не чувствовалось разрушительного неистовства.

Алан Маршалл

Из сборника "Как я сталкивался с приятелем"

КАК Я СТАЛКИВАЛСЯ С ПРИЯТЕЛЕМ

Перевод В.Смирнова

Однажды я столкнулся со своим приятелем четыре раза на дню. Не дай бог еще раз пережить такое приключение.

Первая встреча с приятелем во время прогулки по городу проходит легко.

- Подумать только! Вот так встреча!

- В самом деле! Подумать только!

- Делаете покупки к рождеству?

- Да, покупаю всякую всячину.

Алан Маршалл

СЕРАЯ КЕНГУРУ

Перевод О. Кругерской

Она знала старика старателя. С прогалины на склоне холма она часто видела, как он промывал золотоносный песок в ручье, протекавшем внизу в долине.

Иногда он прерывал работу, садился на берегу и наблюдал за ней, набивая трубку.

Они были знакомы уже два года. Она стала его другом.

Она была меньше своих собратьев и отличалась от них окраской. Она была серая, а остальные кенгуру - почти черные.

Алан Маршалл

В ПОЛДЕНЬ НА УЛИЦЕ

Перевод Н. Лосевой

Инкассатор положил деньги в карман и сказал кассиру:

- В который это раз я приезжаю, конца нет.

- Да, - сказал кассир. Он сосредоточенно отсчитывал монеты, мелькавшие между его пальцами, и не поднял головы. - Конечно.

Инкассатор попрощался и толкнул одну из вращающихся дверей, выходивших на главную улицу. В банк ворвался грохот трамвая. Инкассатор вышел из двери и вдруг остановился как вкопанный на верхней ступени каменной лестницы, спускавшейся к тротуару.

Алан Маршалл

ВОТ КАК ЖИЛИ ЛЮДИ В СПИВО...

Перевод В. Смирнова

Да что вы мне толкуете о Билле Пекосе, Джеке Колорадо и великане из лагеря лесорубов, который ковырял в зубах стволом ели! Герои американского фольклора просто мозгляки рядом с обитателями Спиво - мифической овцеводческой фермы в Австралии. Да знаете ли вы, что Скрюченный Мик из Спиво, которого хлебом не корми, лишь бы потасовка была, запустил однажды в ворон Айерской скалой! А ведь он был не ахти какой великан по тамошним масштабам.

Алесь Мартин

Третья Золотая

1.

Вначале было только имя... Уже тогда это не казалось случайностью, тогда уже ничто не казалось случайностью, но как-то в одно утро, все, что стояло за твоим именем вырвалось из снов и разлетелось по сентябрю, по городу, так и не случайно по городу, где твоего - каждая левая - моего - правая, и вдруг он - сон занял третью - золотую, и такси в это утро не потому, что опаздывал, а так ближе к ней и каждая она - третья - взрывается в глазах и только один звук не могу перевести - звон стекла, но радостно: Лос Анжелес... или как-то... L.A.Woman или что-то еще... Hо как рассказать - вот среди пришедших с пометкой "BERLIN WORKSHOP" заноет-запоет re:your mail - значит ты, хотелось бы, но ты - это лишь имя, ты - это только буквы... ...есть еще школа, и в это утро понимаешь, что еще не все умерло, что третья золотая, это что-то: взгляд, изгиб, звук, тень - мост, блеск, дрожь его, всегда будущего лета, в моих путях оно всегда рядом (бывало ли оно когда-нибудь цвета Лос Анжелес?)... нет?.. мосты... или например твое имя ты, за тысячи километров не можешь не знать, за десять часов разницы не можешь не видеть сны, что ты, ты сейчас третья золотая; или мосты - шаг в осень - международная конференция в Берлине, на которую меня наверняка не отправят, но даже она начинается у моих ног, а на том берегу - третья золотая... Как все кружится! Кажется город сейчас разлетится в звон стекла, но радостно, золото... оно сверкает на солнце, солнце... третья золотая... четвертая, пятая, шестая, мосты дрожат и пляшут под моими пальцами пятая, шестая - лишь твое реальное появление может это остановить, но за миг до него оно обрушиться на нас, сквозь бреши третьей золотой, оно поглотит и примет нас снова - вечно будущее лето, шестая, седьмая - за десять часов, с той стороны земли солнце заливает в окна - шестая, седьмая - как мне . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

ФОРМИРОВАНИЕ

Мне хотелось на этот раз быть конкретным и немногословным. Задача состояла в том, чтобы ничего никому не рассказывать. Чтобы по возможности не писать ни о чем том, что смогло бы посеять в ком-либо нечто даже отдаленно напоминающее сомнение. Поэтому начало предлагало себя в любом упоминании события, не посягающего... больше того, противостоящего достоверности. Веер диких перемен в замерзшем небе лагуны рассветал изображениями редких звезд. Но дать этим знать, что история творится в косвенном потоке. "Летящий пух от губ". Однако скважины немы, и воздух застыл. Меня интересует, почему или чем живы в сознании читающего или слушающего те либо иные сочетания слов. Почему: "звезды, вода, нежная кожа плеча, пламень глаз" и так далее вызывают по крайней мере у меня самого, читающего - ощущения несравнимо более приятные, нежели: "испражнения, гниющие зубы, немытое тело, идиотизм, разложение"? Огромная звезда, одна из тех, что появляются на склоне века, раскаляла туман низин тяжелым и душным огнем. Побережье стлалось под ноги вязким настом мокрого песка. Острова уходили вдоль незримой линии, которую привычно проводил к горизонту разум. Многие об эту пору увлекалось сказочной фантастикой - неземные создания опускались на невиданных летательных аппаратах и спасали достойных спасения. Демоны наблюдали происходящее с невозмутимыми лицами. По-видимому, они ожидали другого. Мы не знали другого. По истечении времени слово "освобождение" стало, по свидетельствам многих, означать различные вещи: утром, в дождь, оно несло смысл неприятной встречи с человеком в зеленых одеждах; зимним же погожим утром оно становилось белой карточкой со сделанной на ней твердой рукой надписью: "во время глубокого сна, когда все растворяется, окутанный мраком, он является в образе радости". Не исключено, что существовала черта, определявшая начало иной реальности, о которой себе никто не отдавал отчета.

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

КОНСПЕКТ-КОНТЕКСТ

Все это известно, однaко требует повторения. Так декорaтивная решетка китайского интерьера по сути своей неисчерпаема. Повторения не существует, поскольку время - есть. Есть, следовательно, несовпадение, отклонение, остаток, требующий иного подхода.

Орнамент состоит из дыр или из перехода от одной пустоты к другой. Где находится различие между одной пустотой и другой? Различие не существительное. Расположение невозможно. Ничто не меняется, изменяя себя. Есть странствие и есть странствие: "цель одного в наблюдении исчезновения старого, другого же - в наблюдении изменения" (Ле-цзы).

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

Несколько слов в качестве предварения нижеследующих замечаний.

________________________________________________________________________ Замечания эти написано месяца два тому давно и по-видимому не имеют, как и все остальное, какого-либо особого значения. Я и не намеревался, вообще, их предлагать никому после нескольких предпринятых безуспешно попыток (ГФ также волен поступать как ему заблагорассудится). Однако неожиданно мне довелось вновь стать свидетелем (каких по счету!) странных дискуссий, разыгравшихся в электронно-компьютерном пространстве международного симпозиума по "русскому постмодернизму", организованном электронным журналом PMC (PostModernCulture - Северная Каролина), где шла речь о некоторых вещах, которые могли лишь вызвать мое недоумение. По своему примечателен и тот факт, что именно представители нашей отечественной мысли поражали докучным занудством, нечетничеством, смешанными с одержимой романтичной верой в том, что, например, "постмодернизм" производится в Москве, что Гройс знает, где собака зарыта, что концептуализм это не метареализм... ну, и так далее.

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

ОПИСАНИЕ АНГЛИЙСКОГО ПЛАТЬЯ С ОТКРЫТОЙ СПИНОЙ

Вечера по обыкновению казались ему бесконечными. Время уходило, хотя смысл этой фразы он всегда несколько недопонимал. Например, есть несколько вещей - нaходятся ли они во времени или же каждая из них его излучает. В первом случае картина напоминает некий ручей (сцена ритуала: обсидиановые ножи, старый буфет, камень, летящий в паутину стекла, первый этаж и так далее), в котором несколько камней-вещей образуют завихрения, различные уплотнения, - сохранение. Во втором все гораздо сложнее. Я знаю, что будет завтра. Это история о человеке, который однажды испугался. Он шел по улице и внезапно ощутил, как страх вошел в него через диафрагму, напоминая то, как если бы он влюбился. Смысл фразы уходил, хотя само - "исчезновение", "умаление" по обыкновению не поддавалось пониманию. Прежде всего возникало сомнение в предпосылках, в раковинах, которых было очень много вокруг, а именно, - в "возникновении" или "прибавлении", холодно переливавшихся муаром перламутра. Черные сады Тракля. В свое время, произнося какую-то фразу беспечно часто, он полагал, как теперь ему кажется, совершенно иное. Мы поворачиваемся по оси предположения. Жестикуляция. Бесконечное оказывалось вечерним обрывом световой нити, вившейся из угла глаза, или предложением, отказавшимся от подлежащего. Разрушение и восстановление равновесия - ничего более: не-письмо, которое происходит, не-речь, которая произойдет тогда, когда будет положен предел намерению создать. За этой чертой идет иной отсчет глубин реальности, невзирая на то, что подобное разграничение есть не что иное, как вспомогательная фигура риторики. Длительность измеряется скоростью прохождения тени. Красивы ли водоросли? Изменение временной модальности повествования избавляет от картезианской надменности сейчас осень, а тогда весна. Можно ли сказать, что водоросли намного красивей сухости во рту? Она входит в тень, которую отбрасывает красная кирпичная стена. Из узора трещин сочится теплая пыль, сухие мелкие листья акации, за всем этим или же во всем этом лежит тень железнодорожного состава. Мама сказала: "Тебе письмо от господина Кирико. Какое птичье, клоунское имя!" Вот, он произносит "мое детство" (вероятно есть и другое, о чем ему хотелось бы сказать...) и слышит, как шуршит в стене свет. Истины равны между собой. Из чего состоит ценность написанного? Вращение подсолнуха. Тогда и сейчас сосуществуют во времени высказывания, производящего длительность. Легкость согласной "с" не искупает запутанности в отношениях акта речи и устанавливаемого им реального. Я не знаю, что будет завтра, но я знаю вполне, чего не случилось вчера. Волка звали Эдип. Она зябко, невзирая на зной, поводит плечами. Эта пора также способствует усилению легкомыслия. Раскрытые черные зонты - указатели еще одного знойного весеннего дня: ветер нес жаркую пыль, но на кладбище благоухала неокрепшая зелень распустившихся накануне кленов и яблонь. Тело точка схода перспективы будущего и прошедшего - но является ли оно настоящим, благодаря которому возможны первое и второе? Я поворачиваю за угол и вижу раскаленную в полуденном мареве кирпичную стену. Вдали летают птицы, играя со своими текучими отражениями в воздухе. Слышишь голос? Закрой глаза, затаи дыхание и повтори фразу о птицах. Что, отвечай скорее, - что возникает в твоем воображении? Ничего. Следовательно, если фразу исключить из обихода, ничего не изменится? Ничего. Мне думается, что - да. Ничего не изменится. Ничего. Но я не хочу, чтобы это предложение меня оставило, потому как в миг его произнесения я начинаю помнить себя самого, впервые (пусть будет так) произносящего эти слова в такой очередности. В окне мерцают их следы. На столе у монитора тает след горячей чашки, действительно, я только что поднес ко рту чашку кофе. Мои прогулки удлинились, намеревается написать он в письме знакомому, имя которого нам остается неизвестным. Введение одного персонажа, потом четверых, затем следует вычитание. Но мы выбираем бумагу, касаемся острием карандаша невозмутимого поля предвосхищения. Отныне день, пишет он, будет начинаться с Петроградской стороны. Обходя Петропавловскую крепость со стороны Артиллерийского Музея, я оставляю позади - но этого еще не случилось, это покуда намерение, постепенно реализующее себя в движении мимо означенных вех и одновременного эфемерного писания "на память"; итак, позади остается мечеть, продолжал я продвижение, явственно ощущая затылком стяжение двух лазурей - купола и неба, выпуклых письмен и редких высоких облаков. Она с удивлением видит, как незнакомый человек выходит из-за угла, сменяя растровое дрожание паруса на поверхности зрачка. Их взгляды на мгновение встречаются. Сизый смерч пыли всплывает к синеве. Далее Пушкинский дом, Биржа, North Beach, Embarcadero, Николаевский мост, Telegraph Avenue, - собственно все то, что тебе и так хорошо известно. Укрупнение птичьего тела - стрижи ближе, след чашки медленно растворяется в кругах утренней прохлады. Я приду к тебе утром, я, пройдя сквозь створы архитектурных миражей, войду к тебе в комнату, отведу рукой золотую ветвь пчел, отру пот с твоего лба, наклонюсь, и никому не удастся меня оторвать, Мина, никому! - а когда наступит закат, мы двумя пригоршнями золы просыплемся на пол и станем единой протяженностью мелкого мусора и лепестков синего мака в целлулоидных сферах часов. Мелкие клочки изорванной бумаги, косой ветер в лицо, пчелы, мерный шум в ушах. Когда станешь прозрачен для самого себя. Ни одного утверждения. Беспрепятственное шествие сквозь несуществующее. Еще несколько терпеливых наслоений, и возможно будет говорить о структуре и логике его внутренних взаимоотношений. Повествовать о моих маршрутах неинтересно - какой, к примеру, смысл в том, что утром я обнаружил себя стоящим у кирпичной стены. Позади располагался холм, песок отвечал песку, и падали бесконечно долго навзничь вырезанные из зноя фигурки. Солнце не жгло, однако у меня болели глаза, будто всю ночь они наблюдали, как сворачиваются дроби ангелов, наподобие крови, пролитой на стекло. Слева я различил неяркий силуэт. Машина воображения предполагает постоянное проецирование прошлого в будущее при одновременном изменении опыта, производимого "прошлым". Последнее изменение также условно. Она стояла, вглядываясь в зыбкое сияние, играющее над асфальтом, затем обернулась. Полы ее черного, шелкового пиджака были отнесены воздухом. Лед и желтый свет, стоящий вокруг, как последние числа забытого доказательства, тлеющего лиловым в местах, где его касалось шелковое очертание. Во что она была одета, чем она была среди предметов и имен, навязывающих себя мне? Мешает свет. Диалоги. Инструкция: набрать в горсть земли, растереть ее с чемерицей, медленно высыпать под ноги, - урок слуху, капля за каплей. Намного любопытней - происходящее в моей голове. Тихая, полуденная оторопь чердаков, сирень внизу, шмели, застывшие дрожью в пионах, шелест речи непризнанной, неузнанной, неуследимой, и лица против солнца: все те же, приближаются, и в последний миг ускользают вдоль шевеления пальцев в старании объяснения, к старению вспять уходящей вести в серебряные короны листвы, и лишь быстрый нож, отраженный воспоминанием о весенней воде, бескровно разделяет потаенную тьму лета на бескорыстное прикосновение и тетиву молнии. Опрокинутый стакан, головокружение. Попробуй по-другому, найди иной подход, начни со степи. Помнится, мы закончили свой последний разговор на том, что в определенный момент человек перестает зависеть от чего бы то ни было. Что мы собой представляем, когда находимся в объятиях друг друга? Что кому принадлежит? Мы превращаемся в совладельцев одного и того же - одной кожи, одного дыхания, одних и тех же кровяных телец, лишенные воспоминаний на неизреченно краткий миг, опоясанные незримыми ураганами и песчаными смерчами. Ледяные ступени семейных альбомов. Возможно, это ожидаемо, также вероятно, что к этому мы стремимся и не исключено даже то, что такое ожидание составляет часть суммы значений, образовывающих (для кого-то извне, создающих самое "вне") нашу жизнь. Во что трудно поверить. Я и не намерен верить. С какой стати? Однако, я честен, когда пишу тебе это, поскольку ныне неукоснительно уверен в том, что любое мое слово безмысленно и существует всего-навсего как призрак, являющийся в особые мгновения сладостной слабости и определенных совпадений фаз луны, когда испарения нежно изменяют оптику круглых зеркал влажного шелеста. Я попросту жду, когда, - и это будет озарением, наградой, это будет тем неизъяснимым разрывом любви мое бессловесное тело разорвет лед, и дальше ничего не будет из того, чего бы следовало ожидать. Ранее в этом месте я часто принимался рассуждать о падении, как о резком изменении пропорций и масштабов. Но опять и опять сначала. Важны мотивы мутации. Мои ногти блестят, и каждый отражает по облаку, в каждом скрыта птица, в клюве каждой агатовая вишня. Веера сложены, но киноварь по-прежнему ищет свои сновидения на стекле. Скрип. Каждая умирающая клетка - колодец, в котором высказывание черпает целостность.