Эпитафия для дурака

Иннокентий А. Сергеев

Эпитафия для дурака

Пролог

Она растворяет мою кровь в вине и поит гостей, и моя жизнь выпадает осадком на дне их недопитых бокалов. Она говорит: "Твоя душа бесцветна как вода в озере, она кажется синей, но это цвет неба". - - Цвет неба - белый. Мы с тобой почти незнакомы, и ты ещё не научилась пить мою кровь. Ты говоришь, что тебе нужно другое. А она смеётся надо мной и шепчет, когда я остаюсь один, а за дверью подслушивают. Я изощрялся, расставляя зеркала, чтобы поймать её отражение, но так и не сумел обмануть её. Ты развешиваешь свою одежду на спинках стульев, зная, что вещи остаются в равновесии, ты говоришь, что тебе тяжело, не следовало есть столько жирного. Иногда мне хочется быть разбитым стеклом, чтобы обо мне пожалели; но вот они вставили новое, и я понимаю, как всё это глупо. И тогда я хочу стать глупцом. И она снова смеётся надо мной. - - И исчезает. Я остаюсь один. Сегодня с утра солнце и слабый ветер. И никаких осадков.

Другие книги автора Иннокентий Александрович Сергеев

Иннокентий А. Сергеев

Караван

Она

Она взяла лист бумаги и, придвинув чернильницу, задумалась. Потом, макнув перо в чернила и быстро склонившись над столом, начала писать. Я поднял воротник - в спину мне дул пронзительный ветер. В городе за чугунной решёткой парка горели фонари, и на улицах были огни машин; люди ждали, когда загорится зелёный, толпясь на переходах. Была ночь, и шёл снег. Я стоял у окна и не отрываясь смотрел на неё. Она писала. Вокруг неё было сотворённое светом пространство в ночи, столы и лампы. За некоторыми столами сидели люди. Она писала. Они ходили далеко за её спиной, выходили из дверей и входили в двери, набрасывая находу пиджак и рассеянно скользя взглядом по привычной картине стен, дверей, коридоров... они разговаривали на лестницах, и их голоса звучали на этажах...

Иннокентий А. Сергеев

Господин Федра

Они прячут свои цветы за спинками кресел, дожидаясь, когда ты умрёшь перед ними на сцене, сыграв свою роль до конца. И тогда они принесут тебе эти цветы.

1

Красное пятно на халате белого цвета. В конце коридора свет. Сползаются тени, потолок сводами уходит в темноту подвального холода. Под воздействием алкоголя. Он взошёл на вершину сугроба и упал, наряженный в синий костюм диковинного персонажа оперы. И не спел. Я танцую на синем снегу танец красной наложницы, за равниной голубых сугробов встаёт зимнее солнце, и наложница короля птиц танцует на снегу танец смерти... затерянные путники в снежной ночи тянут руки к костру в пещере палатки... И все они замёрзли. И я проснулся под сводами тёмных. Потолков. И должен играть эту роль. Я сплю, мне не дают спать. Для чего эти виселицы, и я на пустых подмостках, этот шум моря. Этот шум моря! Дайте мне умереть сейчас! Не оставляйте меня одного!.. я плачу... я играю роль, я плачу, я плачу за всех, запах ваших цветов, увядающих из-за задержки рейса встречают нас встречают задержки рейса нас

Иннокентий Сергеев

Мария

Я прислонил велосипед к фонарю и подошел к киоску.

- Чулки, пожалуйста, - хрипло сказал я, протягивая деньги. - Вот эти.

- Для мамы? - добродушно осведомилась киоскерша. Я кивнул и стал откашливаться.

- Здесь ровно?

Она протянула мне картонную коробку. Я еще раз кивнул и сунул добычу в карман.

Оттолкнулся от бордюра и покатил вниз по улице.

Повернул к дому. Остановился у мусорной урны, вытащил нейлоновый комочек и спрятал его в кармане, а коробку выбросил.

Иннокентий А. Сергеев

Б И Б Л И О Т Е К А

В ТРЁХ КНИГАХ С ЭПИЛОГОМ И ОГЛАВЛЕНИЕМ

- Кто этот человек на побережье? - Это я. - Но ведь вы же здесь! - Напротив, это вы - там.

Е. А. Зотенберг "Некоторые замечания об устройстве Библиотеки"

КНИГА ПЕРВАЯ

в которой содержатся сведения секретные, сведения обрывочные, а также описание Конца Света, рассказ об убийстве, которого не было, рассуждения о мировых религиях, о возможных последствиях экологической катастрофы, а также о том, кого следует считать человеком серьёзным, сообщается об оригинальном способе времяисчисления и о многом другом

Иннокентий А. Сергеев

Персефона

Это самый короткий и самый бесконечный роман. Вряд ли найдётся хоть один человек, который смог бы прочитать его до конца, он неисчерпаем как мир. Это не просто переложение античной мифологии, и это не просто зеркало, отражающее её. Существует некий язык, который передаёт внутреннюю суть творческого произведения, будь то философская теория или притча. И дело вовсе не в символах и не в ассоциациях. Всё дело в фундаментальной общности всех человеческих идей и всех произведений человеческого гения. Гений - вот единственное мерило истины. Истины, которую нельзя понять, но можно почувствовать, почувствовать на краткий миг, имя которому Вечность.

Иннокентий А. Сергеев

Амулькантарат

. . .

- Я вижу,- сказал он,- что за этот год в вашей жизни не произошло сколько-нибудь значительных перемен. - Пожалуй, вы правы,- сказал я. - И вы снова не открыли дверь. - Увы. - Что же помешало вам на этот раз? - Я подумал, а не проще ли застрелиться? - Так почему же вы не застрелились? - Это было бы слишком просто. - Вы не застрелитесь. И знаете, почему? - Знаю. - А вы не думали о том, что может быть жизнь и вне замка? - Вы полагаете? - Моя скромная персона тому доказательство. Я бываю в замке редко, почти никогда, и всё же не считаю свою жизнь пустой и бесцельной. - Вы - другое дело. У вас всегда был выбор. Что же до меня, то у меня выбора не было и нет. - И всё-таки, на что вы надеетесь? - Вам это непонятно? - Признаться, нет. Если эта дверь не более чем легенда, то во всём этом нет никакого смысла. А если нет, и это правда, что тот, кто откроет эту дверь, навсегда должен будет покинуть замок, жизни вне которого вы не мыслите, то не безумием ли будет ваш поступок? - Угрозы не всегда выполняются. - Это акт отчаяния. - Может быть. - Вы очень серьёзно относитесь к этому, и быть может, напрасно. Потому-то вы до сих пор и не сделали этого. - Я ко всему отношусь слишком серьёзно. - Вы полагаете? - Надо же что-то ответить. - Это вовсе не обязательно,- сказал он.- Вся эта история с дверью выглядит как нелепость, но ещё более нелепо надеяться получить награду за нарушение закона. - Как бы там ни было, а рискнуть стоит. Да и чем я рискую... - Вы не можете знать этого, пока не рискнёте. Может быть, жизнью. - Это ненастоящая жизнь. - Жизнь всегда настоящая, как и смерть. - Не бывает смерти вообще, смерть предельно конкретна. Важно как, когда, при каких обстоятельствах она происходит. - Представьте себе, что вы идёте и проваливаетесь в бездонную шахту, и погибаете. Вы готовы к этому? - Я думаю, что не обязательно быть готовым к чему-то, чтобы это произошло. Всё подлинно важное происходит незаметно или внезапно. Нужно просто открыть эту дверь. - Но вы снова её не открыли. - Да. - А что вы считаете подлинно важным? - Я не хочу говорить об этом. - А хотите, я скажу, что я о вас думаю? - Нет. - Почему?- он посмотрел на меня с улыбкой. - Потому что это неважно,- сказал я. - Что ж,- сказал он.- Если я не ошибаюсь, вы хотели о чём-то рассказать мне? - Я должен вам кое-что объяснить... Или понять... - Так начинайте,- сказал он, подливая мне кофе.- Итак?..

Иннокентий А. Сергеев

Terra Incognita

"Всё, что я сделал - всего лишь маленький шаг в сторону света. Слабая тень того, чем я стану, когда уйду..."

( Неизвестный гений )

"Что пользы от названий, если у тебя всё равно нет денег".

( Terra Incognita )

* * *

Хорошо можно описать только уродство. Ну как, скажите на милость, можно описать внешность красивой женщины? Впрочем, у неё несколько выступают скулы. Когда она суживает глаза, лицо её делается нервным и, пожалуй, злым. Она ярко красится. Когда я увидел её, я подумал: "Ну всё, влип".

Иннокентий А. Сергеев

Вегетативный невроз

Поход за новой Цирцеей

Непроницаемые заслоны в дымоходах на чердаках строений из обожжённой глины. Странные звери под знаменами из розовой туалетной бумаги шествуют, соединяя колонны, по набережной в сторону балкона Прекрасной Дамы. Коварные женщины выливают содержимое ночных горшков из окон на головы неповинных прохожих. Крик предостережения настигает несчастных одновременно с бедой - шляпа слетает с головы, деревья падают, сражённые загадочным недугом, и злобные ликуют чудовища, сумевшие похитить с палубы красавицу дочь капитана. Пронзительно рыдают сирены над распростёртыми на тротуарах телами павших бойцов авангарда. Мужчины заламывают руки, дамы роняют скупую слезу, собаки чешутся и поскуливают. Санитары проверяют наличие документов у новобранцев и сверяют часы. Начало операции назначено на час восхода солнца в Нижнем Египте. Умеющие плавать в песке отмечаются отдельно. Все проходят специальный досмотр у психиатра. При себе иметь: нижнее бельё, тапочки, пару свежих носков и клизму (желательно одноразовую). Коварство женщин не имеет границ - они подвергают подходящие части обстрелу цветочными горшками и журналами мод. Вчера я не выспался, не выспался и сегодня. Что ж, не высплюсь и завтра, если, конечно, останусь в живых. Сегодня, едва рассвело, они разбудили меня своими воинственными воплями. Я бегу по улице вниз, и чёрные полы моего плаща летят за мной, пугая детей за крестовинами тёмных окон домов. Я бегу уже долго, молча и сосредоточенно. Операция уже началась; поток горшков, нечистот и макулатуры временно прекратился, но всем ясно, что это не более чем краткая передышка. Пока они не придумают новую хитрость. Их тактика совершенствуется раз от раза, но стратегия неизменна. Прочь отсюда. Да, да, прочь отсюда! И вдруг меня осеняет догадка. Я застываю на месте. Я подхожу к водосточной трубе и прислоняюсь спиной к стене дома, похожий на кого угодно в плаще. Они хитрые. Они затаились в своих комнатах и выжидают. Выжидают, когда я упаду, выбившись из сил от бега вокруг площади городской ратуши. Зачем им открывать себя лишний раз? Они хитрые. Больше я не буду бежать. Уж лучше пусть приглашают. Всё равно я не сумею подобрать нужный галстук, подготовить речь, найти адрес... или меня просто не впустят. Кто-то окликает меня по имени. Я отворачиваюсь и делаю вид, что не слышу. Меня окликают громче. Я начинаю бешено карабкаться по водосточной трубе, но соскальзываю вниз. Они подходят и обступают меня за спиной как католики гугенота наутро Варфоломеевой ночи. Я поворачиваюсь к ним. Они пересмеиваются. Одна из них хочет выйти из их полукруга, чтобы отереть мне лицо,- она теребит в руке носовой платок,- но её не пускают. Может быть, я заразный. Наконец, она вырывается из их рук и, подойдя ко мне, достаёт расчёску. Она заботливо расчёсывает мои взлохмаченные лохмы,- так девочка причёсывает свою любимую куклу,- и я вижу в зеркальной витрине через улицу, как смешно дёргается моя голова. Они отступают. Они поворачиваются и уходят. Она прячет расчёску в кармашек сумочки и бежит догонять их, не оглядываясь на меня. Я остаюсь один, понимая, что они победили. Я пойду на их вечер. Они принесут мне галстук, я подготовлю и выучу наизусть речь. Звери изловлены и посажены в клетки. Радио надрывается, сообщая подробности. Посажены в коралловые клетки. Посажены в сахарные клетки. Посажены в клетки из платиновой и медной проволоки. Уши свиней украшены флёрдоранжем. В холодильнике завелись пакеты. Прохожие по привычке ещё жмутся к фасадам домов и с опаской обходят открытые канализационные люки, но река уже входит в своё русло. Барабанный бой смолк где-то на самом краю набережной под балконом Прекрасной Дамы, прекрасной изменницы. Если я начну вспоминать всё, что о ней писали, занятия этого хватит как раз до вечера,- так в одной газете писали, что она лесбиянка, а в другой, может быть, в пику первой, сообщили, что она переодетый мужчина,- и не нужно будет придумывать, куда пойти, чтобы скоротать время, и где взять деньги, чтобы туда пойти. Мой бой окончен,- заламывайте руки, роняйте скупую слезу, чешитесь и поскуливайте,- мой героический подвиг свершён, украсьте же меня флёрдоранжем. Я никуда не бегу больше, времени довольно для того чтобы предаться воспоминаниям о битвах, которые велись здесь, на подступах к набережной, ради одного Её благосклонного взгляда. И не думаю, что эта война была последней. Но мой бег окончен. И теперь, если только меня не убьют по ошибке запоздалые партизаны, я смогу поужинать и даже что-нибудь спеть,- меня будут упрашивать, и мне будут хлопать. Нужно будет что-нибудь сказать на этом вечере, куда меня пригласили ещё вчера как героя сегодняшнего сражения. Зная всё наперёд. Как положено.

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Андрей Геращенко

(г.Витебск, Белоруссия)

Ночь быстрой луны

(повесть)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

БЫСТРАЯ НОЧЬ И МЕДЛЕННОЕ УТРО

Сегодня Гусеву не спалось. Во-первых, ещё не успели улечься страсти по поводу указа Лукашенко о снятии Мацкевича, Шеймана и генпрокурора, а косвенно это могло сказаться и на работе отдела Гусева, а во-вторых нужно было что-то делать с Поповым. Утром Попов заявился прямо в здание УКГБ и потребовал, чтобы Гусев спустился к нему вниз. Когда же по просьбе Гусева Попову сказали, что Вячеслава нет на месте, тот оставил пространное сообщение следующего содержания: "Вячеслав, я имею важные сведения о контрабандной торговле спиртом. Необходимо быстро принимать решение. Встретимся завтра в парке, как обычно - возле фонтана. Ровно в двенадцать. Я специально отпрошусь с работы! Попов."

Сергей Герасимов

РАЗНЫЕ РАССКАЗЫ

В сборник вошли разные рассказы, которые нельзя назвать фантастическими, хотя все они включают элементы фантастики - в большей или меньшей степени. Некоторые рассказы - просто приключенческие, или детективные, есть даже микро-триллеры, но есть и серьезные "просто" рассказы. Если вам не понравился один - читайте следующий рассказ, он окажется совершенно непохожим. Завершают сборник "Афоризмы и мысли", которые были написаны году примерно в девяноста втором методом автоматического письма - вы можете оценить результативность метода. Конечно, не все из них серьезны, но те, которые хороши, как раз и были записаны сразу, полностью и без исправлений.

А.Гердов

Еще раз про любовь

Филогумолог Глеб Ставский потерялся на второй день после прилета. Утром поселенцы окраинных земель видели, как длинный нескладный парень с рыжей бородкой, помахивая стиксом и озираясь, пробрался через неплотный зеленый вурс и ушел в пустыню.

- Я думаю, это был он, - старый Густав с острым крысиным лицом опирался на палку и часто кивал головой. - Ну, а кому же еще быть? Следы? Да откуда им быть, следам? Утром всегда метет. Вурс заметает так, что чистить потом приходится. А ты говоришь, следы, - он вытер красные слезящиеся глаза и для убедительности покивал еще.

Анатолий Гланц

До прихода хозяина

- Я детский робот. Ребенок хозяина дороже других детей региона. В мою задачу входят прогулка, охрана, покой. Кто вы?

- Робот-полотер. Оставлен без присмотра.

- Прогуляемся? Осторожно. Прогуляемся. Я несовершенен.

- Не надо шуток. Я не рассчитан.

- Я предназначен.

- Отбросим шутки как ненужные. Я полотер.

- Детский робот - я. Моя задача в том. Мы на даче. Вам это видно. Оставлены хозяином. Кто вы?

Алексей Гравицкий (Нечто)

Мимолетности

(Сборник рассказов)

Последний.

А еще было холодно. Сырой промозглый ветер гнал с севера тяжелые свинцовые тучи. Он чувствовал этот ветер каждой своей прожилкой. Он был стар. Он был мудр. Он был последним.

А ведь это было так недавно. Светило солнце, весна казалась бесконечной. И он - тогда еще зеленый юнец - весело играл с друзьями. Беззаботно, радостно, бездумно.

- Дурак! - выругал он себя, - Сопливый восторженный дурень.

Алексей Гравицкий (Нечто)

Мой добрый Маг

(сказка для мальчиков и девочек от 8 до 80 лет)

Я оторвался от книжки и поднял глаза. Он сидел напротив. Мужичок неопределенного возраста с тонкими складками морщин, следами некоторой пропитости на лице.

Недельная щетина, непокорные пепельные волосы, торчащие в разные стороны и лишь спереди попавшие под два-три небрежных взмаха расчески. Вытертая до безобразия джинсовая куртка, с дырой на правом рукаве в районе локтя. И глаза.

Алексей Гравицкий (Нечто)

Ради мести

Глава 1.

Пуля летела так медленно, что казалось не долетит и упадет прямо перед ним. Но она не падала, она надвигалась медленно, но верно. И он хотел дернуться, увернуться, но не мог пошевелиться. Маленький восьмилетний мальчик стоял и смотрел на летящую в него пулю. Но свинцовой капельке не суждено было попасть в него, она попала в другого. Что-то тяжелое огромное навалилось на него сверху, повалило. Раздался чавкающий звук, что-то сверху вздрогнуло, и обмякло, прижимая его к земле.

Алексей Гравицкий (Нечто)

Сказка про избавителя

Девушка говорила много, долго и сбивчиво, несколько раз срывалась и плакала. Кирилл слушал, на лице его была сосредоточенность и то, что сейчас было очень нужно девушке - понимание. Девушка, всхлипывая и вытирая поплывшую от слез тушь носовым платком, скороговоркой закончила свое излияние и замолчала скрыв милое личико в дебрях платка.

- Дайте руку, - попросил Кирилл.

- Что? - не поняла она.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Иннокентий А. Сергеев

Кабиры

...

Мысли о неопределённости моего положения вновь начали угнетать меня, и чтобы отвлечься от них, я присоединился к толпе зрителей, собравшихся ради игры уличных комедиантов, разыгрывавших пантомиму. Однако игра их показалась мне скверной, актёры играли, чтобы заработать медь, а не золото, и я почти сразу же покинул толпу. Ничего больше не оставалось как, купив по дороге бутыль вина, вернуться в свою комнату. Свернув в сторону моря, я увидел посреди улицы человека, нараспев декламировавшего стихи. Он стоял, покачиваясь, и люди проходили мимо, почти не обращая на него внимания. Невольно прислушавшись, я с удивлением обнаружил, что стихи его вовсе не лишены изящества, чёткость же ритма и красочность интонаций говорили о завидном мастерстве поэта. Я подошёл к нему и спросил его имя. - Почему ты не спрашиваешь имя у дерева или волны?- ответил он мне вопросом. - Потому что их я вижу. - А меня ты разве не видишь? - Чем больше человек видит, тем меньше видим он сам,- сказал я. - Чем больше человек говорит, тем меньше его слышат,- сказал он. - Это так,- согласился я.- Однако, должен сказать, я не люблю, когда мне отвечают вопросом на вопрос. - Но ведь и я не знаю тебя,- возразил поэт.- Почему же спрашивать должен только ты, а я только отвечать? Мы рассмеялись и познакомились. Его звали Транквилл. Заметив, что он едва стоит, я предложил проводить его до дома. - Ну уж нет,- заявил он.- Мёртвого меня вынесут из дома, но я не хочу, чтобы меня туда вносили, пока я ещё жив. Вместо этого он вызвался пойти со мной, и мы пришли в гостиницу, где я снимал свою комнатушку. Чем больше мы узнавали друг друга, тем больше становилась между нами приязнь. Мы оба были молоды, он был красив, обо мне говорили то же. Я рассказал ему, что до сего дня жил на содержании у подруг, однако вследствие поразившего меня нервного расстройства, утратил многие связи, а с ними и средства к существованию. Оставшиеся деньги позволят мне ещё некоторое время жить так, как я привык жить, то есть, не отказывая себе в необходимом и даже позволяя известную роскошь, время же это мне надлежит использовать для того чтобы решить, вернуться ли мне к прежнему образу жизни или же искать какое-нибудь занятие, притом что полученное мною образование позволяет надеяться, что поиск этот не окажется безрезультатным. Выслушав меня, Транквилл сообщил, что знает человека, которому как раз сейчас требуется секретарь, и если я ему приглянусь, он, вероятно, возьмёт меня к себе на службу. - Зовут его Красс, он человек состоятельный и не лишён тщеславия, но добродушен и не скуп. В его столовой я провёл эту ночь. Он держит меня при себе, чтобы я сочинял стихи, дабы увековечить эпизоды его жизни, которые представляются ему достойными служить назиданием будущему. - Он недалёк, грубоват, малообразован?- спросил я. - Пожалуй,- сказал Транквилл. - Вульгарен, но тщится выглядеть человеком аристократичным. Лишён вкуса? - Да, но у него есть я,- возразил Транквилл.- А если и ты присоединишься к его свите, то у него и вовсе не будет повода жаловаться на какой бы то ни было недостаток, а тебе - на лишения. На другой день мы отправились к Крассу, которому Транквилл представил меня как своего друга. Я никак не мог взять в толк, зачем этому человеку мог понадобиться секретарь, работа же моя, по всей видимости, должна была сводиться к тому, чтобы писать изящные послания и отвечать на письма, заботясь о том, чтобы тот, чьим именем они подписаны, выглядел перед всем миром человеком в высшей степени достойным уважения. Своё прозвище Красс вполне оправдывал, в остальном же внешность его была весьма заурядна, чего никак нельзя было сказать о его супруге. Она сразу же привлекла моё внимание. Лицо её выдавало натуру страстную и, пожалуй, сильную и энергичную. Вскоре я распрощался с Крассом, как он ни настаивал, чтобы я остался. Трижды извинившись, я сослался на плохое здоровье. - Вы, и вправду, бледны,- сказала Милена (так звали его жену). - Не иначе, как от плохого сна,- сказал Красс.- Вот уж чего я не понимаю, так это манеры думать по ночам. Разве можно ждать от ночи здоровых мыслей, когда сам её воздух, говорят, ядовит? - Цезарь Калигула, хотя и не самый достойный человек, работал по ночам,заметил Транквилл. - Ну уж чем он работал, известно,- рассмеялся Красс. Я хотел было напомнить о Демосфене, но, боясь, что разговор затянется, а мне будет неловко прервать его вторично, поспешил уйти, чтобы остаться наедине со своими мыслями. - Уж не влюбился ли ты?- воскликнул я, войдя в комнату и закрыв за собой дверь.- Всё же, она очень, очень хороша. Однако она не проявила особого интереса ко мне. Или нет? Её тон был не лишён заботливости. Всё это ерунда какая-то! Мыслям такого рода я предавался до самого прихода Транквилла. - Да ты и впрямь нездоров!- сказал он, увидев меня.- Что это с тобой? - Занятно, что мужчины любят повторять, что все женщины одинаковы, однако при случае не упустят возможность переменить одну на другую. - Даже одна и та же вещь не бывает всегда одинаковой,- сказал Транквилл. - Что ты думаешь о Милене? - Ах вот оно что! Тебе она понравилась? В его голосе послышалась едва заметная напряжённость. - Тебе это кажется удивительным? Что ты скажешь о ней? - Ничего, кроме того, что её муж довольно ревнив,- ответил Транквилл.Что за нужда пить воду для умывания? - Если мне что-то нравится, то уж нравится, и я ничего с этим не могу поделать. Видя моё состояние, Транквилл попытался перевести корабль в более спокойные воды, но я был рассеян, и разговор плохо ладился. Я всё расспрашивал его о Милене, чем довёл его, наконец, до крайнего раздражения, так что вынудил его спасаться бегством. Раскаявшись, я выбежал на улицу с намерением разыскать его и извиниться, однако вскоре уже забыл, с какой целью покинул гостиницу, и принялся бродить по городу, совершенно погрузившись в себя. Я снова и снова вызывал в памяти образ Милены, мысленно примеряя ей парики и одежды. Так я ходил весь день, пока вдруг не услышал рядом с собой смех. Мимо меня прошла компания молодых людей. Должно быть, забывшись, я стал разговаривать сам с собой вслух, чем и вызвал у них это веселье. Я смутился и ускорил шаги. "Нет, так не годится",- подумал я.- "Надо что-то делать". Тем временем уже стемнело, и я с ужасом подумал о предстоящей мне ночной пытке. То, что только побаливает днём, ночью изводит болью, ведь ночь оставляет нас с болью наедине, делая её нестерпимой. Я решил действовать самым простым образом и направился к дому Красса. Поводом для визита будет моё желание извиниться за утреннее недомогание. Красса дома не оказалось, зато дома была Милена! Я надеялся, что, увидев её, успокоюсь, но вместо этого почувствовал, что совсем дурею. Безвольный и смущённый, я пробормотал что-то, и впрямь начав извиняться, и наконец, сбившись и запутавшись, замолчал. Должно быть, Милена сочла меня совершенным ребёнком или же идиотом, потому что в её голосе послышались сочувственные нотки. - Я вижу, что ты честный и благородный юноша,- сказала она. В ответ я начал изливаться в восторгах по поводу самой Милены. - Значит, я могу попросить тебя оказать мне маленькую услугу? Я изъявил готовность умереть за неё. - Вы ведь живёте со своим другом вместе?- спросила она. - Да,- сказал я, решительно не понимая, к чему она клонит. - Тогда... Не передашь ли ты ему кое-что? Не дождавшись, когда я протяну руку, она сама вложила в неё письмо. Оно выпало у меня из пальцев. Она улыбнулась, подобрала письмо и вновь отдала его мне. Простившись с Миленой, я поплёлся домой, от слабости едва передвигая ноги. Вдруг я увидел, что навстречу мне движется Красс; он важно возлежал на носилках, перед которыми шли с горящими факелами слуги. Я приветствовал его и попросил одолжить мне один факел. Едва схватив факел, я вскрыл письмо и стал читать. Прочитав, я поднял голову и увидел перед собой стену и свет огня, пляшущий на ней. Потом я стал смеяться, но заметил это не сразу, а уже почти дойдя до гостиницы, смех же тем временем перешёл в нечто непонятное, мне стало трудно дышать, я задыхался. Транквилл выбежал ко мне на улицу и подоспел как раз вовремя, чтобы схватить меня, потому что я не мог держаться на ногах. Он не сразу заметил письмо у меня в руке, когда же он захотел взять его, ему стоило больших усилий разжать мои пальцы, я же тем временем продолжал всхлипывать и хохотать. При помощи ещё двух человек меня перенесли в комнату и положили на кровать. Транквилл попытался влить мне в рот хотя бы немного вина, я фыркал, захлёбывался. Кто-то из постояльцев кричал, что не станет жить в одной гостинице с бесноватым и завтра же съедет отсюда, хозяин метался, не зная, что ему делать, а Транквилл не оставлял попыток заставить меня выпить вина. Потом я затих. Хозяин перевёл дух и отправился спать, любопытствующие разошлись, а Транквилл стал читать письмо. Я видел, как он внимательно посмотрел на меня, но во мне не было уже ничего, кроме пустоты. До самого утра он в смятении расхаживал по комнате, то усаживаясь, то снова вскакивая с места. Несколько раз он начинал что-то писать, но не заканчивал и продолжал метаться. Я смотрел на него; потом всё поплыло у меня перед глазами, и я провалился во тьму. Горячка продолжалась несколько дней, я бредил, метался в постели, порываясь бежать куда-то. Транквилл не отходил от меня и измучился до крайности. Однажды утром он уснул, и я убежал. Меня нашли без сознания примерно в миле от городской стены. Тогда Транквилл, более не доверяя себе, нанял сиделку; в довершение этого, хозяин потребовал увеличения платы за комнату, так что неприятность, приключившаяся со мной, навлекла на моего друга немалые расходы. Когда я пришёл в себя, я увидел Милену. Она сидела лицом к окну, и я видел её силуэт. Вокруг было пусто и тихо. Вероятно, я издал какой-нибудь звук, потому что она быстро повернулась ко мне и, даже не улыбнувшись, сразу же протянула мне письмо. Я долго держал его перед собой, уставившись на буквы; наконец, сделав над собой усилие, попытался сообразить, что это такое. Письмо было от Транквилла и адресовано мне. Я посмотрел на Милену. - Прочитай,- сказала она тихо. Я повиновался. Вот это письмо:

Иннокентий А. Сергеев

К О С Т Р Ы

1

Костры на улицах ночного города. Я иду, подбирая с холодного, сырого асфальта фантики и набиваю ими карманы. Кто эти люди, что жгут костры и сжигают портреты? Я никого не ищу среди них. Я уже давно заблудился в этом городе на этой планете. Немного надежды или немного сна - разве это не одно и то же? Я хочу лишь немного надежды, но не найду её здесь, и я собираю фантики, веря, что собрав достаточное их количество, смогу купить на них билет, чтобы уехать отсюда. Я знаю, что поезда давно ржавеют в депо. Но может быть, это всё неважно. Одна надежда - что это всё неважно. Что всё как-нибудь само собой образуется. Или кончится, всё наконец кончится, и станет светло, и я буду не здесь. Где я тогда буду? Не здесь - это где? На какой планете? Солдаты варят кашу на походных кухнях как в разрушенном городе - солдаты, призванные защитить горожан от войны. От дыма першит в горле, и трудно дышать. Но я смеюсь, потому что пьян, и потому что мне ничего здесь не нужно. Девушка, что сидит у меня на спине, обвив шею руками, смеётся и машет рукой людям у костров, и они приветствуют её и называют по имени,- каждый раз по-другому. А та, другая, что не устанет каждый день пересчитывать пустые бутылки под моим столом, кто она? Это всё тот же день, и это всё та же ночь, и количество никогда не перейдёт в качество. Разве что она уйдёт от меня, или эта девушка, наконец, спрыгнет с моей спины, и тогда я смогу увидеть её лицо. Ведь я даже не знаю, красива ли она. Поначалу я почти не чувствовал её веса, а теперь мне становится всё труднее и труднее сгибаться, наклоняясь к асфальту, и делать каждый следующий шаг. За тем перекрёстком я упаду, и она спляшет на мне лихой танец. И эти люди будут хлопать ей в ладоши, сидя вокруг своих костров, и подбадривать её криками. А мои фантики снова окажутся сором. Или, как сказал апостол Павел, дерьмом. Но, в отличие от дерьма, они не пахнут, и только это делает их похожими на деньги. А ещё, кто-то сказал мне, что на них можно будет купить билет, нужно только заново отстроить вокзал и починить паровозы, но для этого тоже нужны деньги... А ещё... Я падаю. Я лежу на асфальте, и на мне сверху лежит девушка, которую я ещё не видел в лицо, а вокруг меня горят дымные костры. Я неудачно упал - кажется, у меня вывихнута лодыжка, и выбито два зуба. А ещё осколок стекла вонзился мне в щёку, но я не могу высвободить руку, чтобы вытащить его. Сверху на мне что-то происходит, но я не вижу, что. Я пытаюсь подняться. Я должен дойти до дома, чтобы под моим столом стало на одну бутылку больше, чтобы в моей памяти стало больше женщин, я должен пойти к стоматологу и вставить новые зубы, когда-нибудь количество перейдёт в качество, и фантики превратятся в деньги. Я стаскиваю в память образы прошлого как обезьян в зоопарк, но кто-то портит клетки, груз вины оказывается неподъёмным, и я снова и снова падаю и каждый раз неудачно. Я пренебрёг народным искусством этого города - падать так, чтобы не ломать кости и не захлебнуться грязью. Я всегда чувствовал себя здесь чужим. Я поднимаюсь на ноги. Я иду. Я иду в кромешной тьме - никаких костров не было. Я извлекаю из щеки осколок стекла. В детстве мы играли в фантики, воображая, что это деньги. Но теперь в это уже никто не верит. Я отстал от времени. Или эта женщина на моей спине и есть Время? Дымные костры осенних рассветов... Безмолвие вечной зимы... Моя нация истекла слезами и кровью. Стоило вспомнить о тяжести, как она вернулась, но теперь эта женщина,или уже другая?- гладит меня по голове и не смеётся больше. Она сидит у меня на плечах, и я сжимаю руками её лодыжки. Она всегда за моей спиной, но мне никогда не увидеть её, обернувшись.

Иннокентий А. Сергеев

Леди и Зеркало

Леди Совершенство

С ней невозможно никуда выйти; она так подолгу одевается, что погода успевает измениться, и ей приходится начинать всё сначала. Сколько раз, бывало, я сидел на диване в гостиной или на табуретке в прихожей и, с тоской глядя на часы, ждал, уже давно собравшись, потел в парадной рубашке, костюме, выглаженных брюках, а когда она, наконец, выходила, говорил: "Нас приглашали к восьми. Они уже легли спать". Или: "Они только что звонили. Они переехали в другой город, теперь до них нужно добираться самолётом". Она обиженно пожимала плечиками и уходила, а я стягивал с себя ненужную больше одежду и отправлялся на кухню что-нибудь пожевать перед сном. Что ни день нас куда-нибудь приглашают. Первое время я надеялся, что поток приглашений сам собой иссякнет: один раз пригласили - не пришли, другой... ну сколько же можно. А потом я понял, что, приглашая нас, они заранее рассчитывают, что мы не придём. И ничем не рискуют. Если в доме отключают свет, я зажигаю свечи и сажусь за пианино, и она поёт. А я аккомпанирую ей. Так и живём. Меня иногда просят взглянуть на неё хотя бы глазком, но она никогда не выходит к моим гостям. И только если её очень долго упрашивать, она, наконец, сдаётся: "Ну хорошо. Я сейчас спущусь, только надену что-нибудь..."

Иннокентий А. Сергеев

ЛИБРЕТТО ДЛЯ ЖОНГЛЁРА

Пролог

Было летнее утро. На утоптанном песке дороги, пустынной, как обычно в это время суток, сидел человек и уплетал бананы. Одет он был скорее странно, нежели неряшливо. Возраст его определить было бы столь же трудно, как возраст рыцаря на миниатюре старинной рукописи, - можно было сказать только, что он не молод, но пожалуй, что и не стар. Бороды у него не было, или же она у него не росла, как это сказано об Александре Македонском, неважно кем. Человек этот сидел спиной к дороге и был настолько поглощён своим занятием, - не лишённым, видимо, известной приятности, - что даже не заметил, как справа от него на песок легла тень. Доев очередной банан, он обернулся, вероятно, для того чтобы аккуратно разложить кожуру на дороге в виде морской звезды, как он это проделал предыдущие пять раз, и только тогда обнаружил, что за его спиной стоит некий упитанный господин, одетый по-дорожному - с саквояжем в руке, благородной внешности, добродетельный, милостивый и великодушный, мудрый и щедрый, стоял он в непринуждённой позе, возложив свою правую руку в белоснежной перчатке на изящную, ручной работы трость и, словно бы задумавшись о чём-то важном, смотрел. Скарамуш, - а это был именно он, - застыв с банановой кожурой в руке, приветливо улыбнулся. - Вот, - пожаловался он незнакомцу. - Не могу удержаться. Он помахал кожурой. - Не могу устоять. Вредно есть столько мучного, а вот... - Мучнистого, - негромко поправил его господин с тростью. - Позвольте, однако, спросить, на что вы собираетесь употребить эту кожуру? - Разложу её на дороге, - просто ответил Скарамуш. - Позвольте узнать, зачем? - Вдруг кто-нибудь поскользнётся. Смешно будет. Незнакомец осуждающе покачал головой. - Дурацкая шутка, - сурово заметил он. - Верно! - весело согласился Скарамуш. - Дурак будет, если поскользнётся! Незнакомец не засмеялся. - Мне представляется, - сказал он после некоторой паузы, - что мы попутчики. - Это зависит от того, куда следует ваша милость. - Скорее, от того, куда следуете вы. - А куда-нибудь, - беспечно отозвался Скарамуш. - Позвольте, однако, спросить, как вы предполагаете узнать то место, куда вы идёте. Скарамуш погрузился в раздумье. - Что-то я не понял, - признался он наконец. - Когда вы придёте... - Да? - Как вы узнаете, что пришли? - Куда? - Туда, куда вы идёте. - Не знаю, - пожал Скарамуш плечами и тут же добавил. - А вы как думаете? Ответа не последовало. Скарамуш поднялся на ноги. - А я вот виноградом торговать пытался. Вы бы лучше спросили, откуда я иду. - Мне это не интересно, - сказал незнакомец. - Напрасно. У меня был виноград всех-всех сортов, самый отборный! И дамские пальчики, и дамские зубки, и дамские коготки, и... - Можете, не продолжать. - Но увы! - Я вижу, вы не слишком преуспели. Скарамуш скорбно вздохнул. - Не повезло? - Очень повезло! Повезло, что ноги унес... - Как же мне называть вас... - задумчиво проговорил незнакомец. - Что вы, ваша милость! - всплеснув руками, заторопился Скарамуш. - Я не более, чем скромный виноградарь, какое уж тут названье! - Но теперь вы более не виноградарь, - заметил незнакомец. - Если я вас правильно понял. - Увы, - печально произнес Скарамуш. - Вы меня поняли правильно. - Я буду называть вас Попутчик. Скарамуш смиренно склонил голову. - Как будет угодно вашей милости. - Пойдёмте, я что-то устал стоять. - Постойте! - Да? - незнакомец обернулся. - В чём дело? - А как мы узнаем, что уже пришли? - Я пойму, - сказал он и едва слышно добавил. - Я большой мастер по таким делам. - Тогда я буду называть вас Мастер! - сказал Скарамуш, воодушевляясь. Мой Мастер, могу ли я просить вас об одной милости? - Сколько угодно, однако, пойдёмте же! Скарамуш бросился догонять. - Зовите меня Скарамуш, мой Мастер. Видите ли, таково моё имя. - Ну что ж, пожалуй, так будет даже лучше, - согласился незнакомец. - А ваше имя?.. - спросил Скарамуш, всё более набираясь смелости. - Людовик, - с достоинством произнёс его теперь уже спутник. - Людовик?.. - Людовик Пятнадцатый. Скарамуш встал как вкопанный и, молитвенно заломив руки, воскликнул: - О мой король! Мы объедем весь свет! Неизвестно, к кому он обращался, ибо глаза его были возведены к небу, бывшему, к слову сказать, безупречно ясным, как обычно в это время года. Здесь