Дворянские поросята

Сергей Е. Хитун

ДВОРЯНСКИЕ ПОРОСЯТА

Было что-то в этих коротко остриженных, круглых головах, склонившихся рядами над горячей овсянкой, что-то в их упитанных, подвижных фигурах в белом, что-то в доминирующем розовом цвете их лиц и ушей, что побудило горожан города Чернигова назвать

(и не без зависти) пансионеров - "Дворянские поросята".

г. Сакраменто Калифорния 1974 г.

Посвящается памяти моего отца

Я буду рад, если читатель найдет эту книгу занимательной и узнает в ней о многих, ему малоизвестных и совсем неизвестных, фактах в описываемых годах. Это поможет ему не давать прошлому "зарастать бурьяном путаницы и недомолвок"... Автор

Популярные книги в жанре Русская классическая проза

Константин Михайлович СТАНЮКОВИЧ

ДВА МОРЯКА

Рассказ

Посвящается А. Н. Альмедингену

I

Отставной вице-адмирал Максим Иванович Волынцев только что поднялся с жестковатого дивана, проспавши свой положенный час после обеда.

Откашлявшись, Максим Иванович снял халат, бережно повесил его в шкап и облекся в старенький, но опрятный сюртук с адмиральскими поперечными, как у отставных, погонами, прошелся щеткой по седой, коротко остриженной голове, расчесал белую пушистую бороду и усы, закурил толстую папиросу и присел в плетеное кресло у письменного небольшого стола.

Ранний морозный вечер незаметно проступил в бледном небе желтой звездой. Улица стала неясная, снег – мглистый; скрипели, раскатываясь на поворотах, сани; редкая ярмарочная толпа сновала у балаганов: купцы-самоеды, мужики в малицах, бабы и девки; возле галантерейной лавки хмельной парень размахивал кумачовой рубахой; над калиткой кое-где болтались прибитые гвоздиками куньи и горностаевые шкурки: пушная торговля; мерзлые говяжьи туши, задрав ноги вверх, войском стояли на площади.

— Это напоминает пробуждение в темноте после адской попойки, — сказал Тенброк, — с той разницей, что память в конце концов указывает, где ты лежишь после попойки.

Спангид поднял голову.

— Мы приехали?!

— Да. Но куда, интересно знать?!

Тенброк сел на кровати. Спангид осматривался. Комната заинтересовала его — просторное помещение без картин и украшений, зеленого цвета, кроме простынь и подушек. На зеленом ковре стояли два ночных столика, две кровати и два кресла. Было почти темно, так как опущенные зеленые шторы, достигая ковра, затеняли свет. Утренние или вечерние лучи пробивались по краям штор

Геннадий долго сидел на набережной, щурясь от солнца и задумчивого речного блеска, пока острая тоска внутренностей не заставила его снова встать и идти на ослабевших ногах. Требовательный, злобный голод подталкивал его вперед, к маленьким тесным улицам, где в окнах домов меланхолически пахло воскресными пирогами, маслом, изредка и легким спиртным дыханием подвыпивших обывателей.

Сплевывая, чтобы не так тошнило от голодной слюны, попадавшей в пустой желудок обильными, раздражающими глотками, Геннадий плелся в теневой стороне домов, стиснув за спиной веснушчатые, покоробленные трудом руки. Он был плюгав, тщедушен и неповоротлив; наивные голубые глаза сидели в его по-воробьиному взъерошенном, осунувшемся лице с выражением тоскливого ожидания. Он хотел есть, все его существо было проникнуто этой глубокой, священной мыслью. Рабочие, эстонцы и латыши, шли мимо него под руку с чисто одетыми женщинами и девушками.

В одном из пограничных французских городков, занятом немцами, жил некто Альваж, человек с темным прошлым, не в худом смысле этого слова, а в таком, что никто не знал о его жизни решительно ничего.

Альваж был усталый человек. Действительность смертельно надоела ему. Он жил очень уединенно, скрытно; единственным счастьем его жизни были игрушки, которыми Альваж заменил сложную и тягостную действительность. У него были великолепные картонные фермы с коровками и колодцами; целые городки, крепостцы, пушки, стреляющие горохом, деревянные солдатики, кавалеристы, кораблики и пароходы. Альваж часто устраивал меж двумя игрушечными армиями примерные сражения, расставляя армии на двух ломберных столах в разных концах комнаты и стреляя из пушечек моченым горохом. У Альважа был партнер в этом безобидном занятии — глухонемой парень Симония; но Симония был недавно расстрелян пруссаками, и старик развлекался один.

— Выходя из дома, никогда не знаешь наверное, чем это может окончиться. А если вы, вдобавок, еще рассеянны, то совсем плохо. Тысячи случайностей подстерегут вас в самых разнообразных местах, и бывает иногда — довольно одной из них, чтобы поставить человека в такое положение, где его глубокомыслие и соображение потерпят фиаско, если, в свою очередь, новый случай не уничтожит силу первого случая. Этот несложный вывод, не записанный даже ни в одной из гимназических прописей, дается иногда такою ценою, что усилия, потраченные, скажем, на открытие Америки, покажутся, сравнительно с этим, — плохо сделанной фальшивой монетой. И вот что расскажу я, сидящий перед вами на этом потертом стуле…

Путешествовать с альбомом и красками, несмотря на револьвер и массу охранительных документов, в разоренной, занятой пруссаками стране — предприятие, разумеется, смелое. Но в наше время смельчаками хоть пруд пруди.

Стоял задумчивый, с красной на ясном небе зарей — вечер, когда Шуан, в сопровождении слуги Матиа, крепкого, высокого человека, подъехал к разрушенному городку N. Оба совершали путь верхом.

Они миновали обгоревшие развалины станции и углубились в мертвую тишину улиц. Шуан первый раз видел разрушенный город. Зрелище захватило и смутило его. Далекой древностью, временами Аттилы и Чингисхана отмечены были, казалось, слепые, мертвые обломки стен и оград.

Я шел по местности мало знакомой и тяжелой во всех отношениях. Она была мрачна и темна, как опечаленный трубочист. Голые осенние деревья резали вечернее небо кривыми сучьями. Болотистая почва, полная дыр и кочек, вихляла, едва не ломая ноги. Открытое пространство, бороздимое ветром, купалось в мелком дожде. Смеркалось, и меня, с еще большей тоской, чем прежде, потянуло к жилью.

Я, одетый так, что на мало-мальски чистой улице поймал бы не один косой взгляд и, наверное, жалостливые вздохи старушек, более сердобольных, чем догадливых насчет малой подачки, я, одетый скверно, страдал от холода и дождя. Моей пищей в тот день была чашка собачьей бурды, украденная подле забора. Издавна привыкший к отрадной синеве табачного дыма, я не курил два-три дня. Ноги болели, мне нездоровилось, и отношение к миру в эти часы скитания напоминало отчаяние, хотя я еще шел, еще дышал, еще осматривался вокруг, злобно ища приюта. И мне показалось, что невдалеке, из лощины, где протекала узкая речка, вьется дым.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

ДЖИЛЯЛИ ХЛАС (АЛЖИР)

Осень чиновника

Перевели с арабского Ольга Демкина и Дмитрий Макаров

КАК ЭТО НАЧИНАЛОСЬ

Фотография со вспышкой: новый генеральный директор строительной организации муниципалитета господин Ахмед Тубали вступает в должность. За изящный письменный стол его усаживает скромно улыбающийся молодой человек. Следующий кадр: генеральный директор стоит в окружении чиновников, выражающих на лицах живейшую радость. Тонкие губы г-на директора также растянуты в любезной улыбке.

Марек Хласко

Расскажу вам про Эстер

Перевод с польского Ю.Живовой

Я сидел в кафе на углу улиц Хесс и Алленби, денег у меня оставалось на кружку пива, и тут в зал вошла та девушка, с которой мы ехали в Тверию, а потом в Эйлат. Она села за мой столик, и я снова разглядывал маленький шрам у нее на переносице. Но теперь мне было плохо видно, хотя на улице светило солнце и стояла сорокаградусная жара. Правда, сидел я в темном углу, где сидят те, кто пьет в долг.

Марина Хлебникова

Чемодан

Жизнь чемодана практически не отличается от любой другой жизни. Разве что, существуют профессиональные особенности. Но на вечеринках не принято говорить о профессиональных особенностях. И не принято вываливать на собеседника глыбы собственных проблем, кружева мелких неприятностей и колючий мелкий песок жалоб.. Но, с другой стороны, у нас ведь не вечеринка...

Итак, жизнь чемодана, как правило, начинается блестяще. "Он прекрасен!.. Прекрасен!.. - восхищенно шепчут хозяева. - Ну, видели ли вы когда-нибудь что-либо более совершенное?!.." (И попробуйте только сказать, что видели! Вас обольют презрением, уличат в невежестве и посоветуют обратиться к окулисту!) Чемодан оглаживают, как кошку, его норовят потрогать, понюхать, подхватить на руки. За право обладать им сражаются, Ему отводят лучшее место, Им хвастают. Его ревнуют, лелеют, балуют и повсюду таскают за собой. Его называют - ЧЕМОДАН. Именно так! Потому что, в его имени каждая буква - заглавная. Не чемодан, который может быть и тот, и другой, и в клеточку, а именно ЧЕМОДАН, подразумевая его единственность и неповторимость. И это вовсе не значит, что он непременно аристократ из крокодиловой кожи с золоченными замками и ключиками. Он вполне может быть на змейках, на колесиках, с выдвижной ручкой, с ремнями поверх тела; он может быть большим, маленьким или средним; коричневым, синим, оранжевым или любого цвета. Дело не в том! ОН - любимый! И чувствуя свою избранность, ЧЕМОДАН постепенно раздувается от гордости и высокомерно поблескивает замками. Постепенно - так как поначалу этому мешает щенячий восторг узнавания мира и твердый металлический каркас внутри - заложенная от создания нравственная основа любого чемодана. Но со временем, обтеревшись и утратив блеск новизны, он приобретает матовую респектабельность, вальяжность и снобизм.

Марина Хлебникова

"Отель "Тень ангела"

Трагифарс в трех картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА :

ЕВА - дама бальзаковского возраста, очень состоятельная, самоуверенная, деловая

АДАМ - ее муж

АКТЕР - несостоявшийся трагик с пограничной наружностью

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Трапезная старинного замка. Сводчатый потолок, тяжелая мебель, камин, доспехи, оружие, шкуры - одним словом, антураж рыцарского быта. Из современных примет - телефон, выполненный в виде головы лося. Трубка лежит на его могучих рогах.. Актер полулежит на медвежьей шкуре подле камина, отхлебывая из вполне узнаваемой отечественной бутылки.