Друг моего детства

Сергей Львов

Друг моего детства

1

Ребятам, которые пришли в клуб, было лет по двенадцать-тринадцать. Девочки пересмеивались около зеркала. Мальчики переговаривались грубыми голосами и толкали друг друга. Один из них - толстый, смуглый - отделился от товарищей, прошел мимо девочек, которые поправляли перед зеркалом свои челки, косы, косички, конские хвосты, прошел, не взглянув на них, неспешно приблизился к стенду с книгами, внимательно изучил его, достал из кармана записную книжку, сделал запись, затем так же неторопливо пересек фойе, подошел к афише, изучил афишу, снова достал записную книжку и снова сделал запись. Я смотрел на него и чувствовал: это я сам хожу по фойе. Это я записываю в записную книжку все, что понадобится мне завтра, когда я буду писать заметку для стенной газеты. Это я не замечаю всех девочек перед зеркалом. Это я не замечаю той одной, главной среди них, ради которой этот проход через весь зал. Я бы еще долго смотрел на самого себя. Но тут меня позвали в кабинет директора.

Другие книги автора Сергей Львович Львов

Художник Питер Брейгель Старший, называемый иногда, согласно старинной традиции, Питером Брейгелем Мужицким, жил в Нидерландах в XVI веке. Большинство современников, как это часто бывает, не считало его великим мастером, ближайшие потомки — за редкими исключениями — либо вовсе забыли его, либо оценивали неполно и неточно. Так продолжалось долгие десятилетия, если не века. Эта несправедливость отчасти объясняется тем, что многие картины Брейгеля, притом едва ли не самые замечательные, оказались при его жизни за прочными запорами и остались неизвестны его современникам, а впоследствии превратностями европейской истории рассеялись по многим странам. Составить себе целостное представление обо всем его творчестве долгое время было очень затруднительно.

Сергей Львов — критик, публицист и прозаик. Ему принадлежат многочисленные статьи о советской и зарубежной литературах, опубликованные в периодике, публицистические статьи, составившие сборники «Сердце слышит» и «Еще один экзамен», художественно-публицистические книги для детей — «Откуда начинается путешествие» и «Можно ли стать Робинзоном», рассказы и повести — «Город не спит», «Пятьдесят строк в номер» и другие.

Писатель работает также в историко-биографическом жанре, он написал книги: «Огонь Прометея» — рассказы из истории и истории литературы, «Эхо в веках» — очерки из истории книг и из жизни писателей, «Питер Брейгель» и «Альбрехт Дюрер» — жизнеописания великих художников.

Повесть «Гражданин Города Солнца» посвящена выдающемуся итальянскому революционеру и мыслителю Томмазо Кампанелле (1568–1639), автору знаменитого «Города Солнца» — трактата о справедливом и разумном государстве. Значительную часть жизни он провел в застенках инквизиции, но не сломился и не смирился, а продолжал мыслить и творить; исключительное мужество, яркость и цельность этого характера вызывают интерес и сочувствие к его героической судьбе.

Крик и брань — не свидетельство силы и не доказательство. Сила — в спокойном достоинстве. Заставить себя уважать, не позволить, чтобы вам грубили нелегко. Но опускаться до уровня хама бессмысленно. Это значит отказываться от самого себя. От собственной личности. Спрашивать: «Зачем вежливость?» так же бессмысленно, как задавать вопросы: «Зачем культура?», «Зачем красота?»

В художественно-публицистической книге писателя С. Л. Львова речь идет о подлинных человеческих ценностях — чувстве социальной ответственности человека перед коллективом, обществом, семьей, его гражданской активности и идейной убежденности, настоящей культуре, в том числе и культуре поведения.

Этим высоким качествам будет противопоставлена погоня некоторых людей за ценностями мнимыми, избыточным материальным благополучием, внешней «престижностью», превратно понятой модой. Автор рассказывает о своих встречах и переписке с людьми равных поколений и судеб.

Это книга рассказов, в которых воплощается героический коллективный облик столичных работников правопорядка, их труд, направленный на обеспечение покоя граждан, соблюдение социалистической законности, предотвращение преступлении.

Авторы книги — известные московские писатели И. Стрелкова, Л. Безуглов, В. Голышкин и другие.

Взрослым, случается, трудно это понять, но мы то с тобой знаем: в двенадцать, тринадцать, четырнадцать лет тоже бывает довольно трудно.

Мама и папа хотят быть абсолютно уверенными, что ты станешь человеком... Как доказать им, что так оно и получится в конце концов, даже если сегодня ты опять схватил двойку по истории? По истории, не по математике! А что сделаешь? Вышел к доске и все забыл, хотя и учил, казалось, старательно...

Подруга, верная и преданная, подвела тебя. Может быть, только кажется, что подвела?..

Вечер. Ася возвращается домой. Одна. Павел ее не провожает. А три часа назад, худой, длинный, в плаще чернильного цвета и новой светлой шляпе, он ждал Асю в вестибюле метро, сунул ей в руку букетик подснежников, обрадовался. Все было хо­рошо. Так бы и оставалось, если бы не ее упрямство. Увидела: отвечать на вопрос ему не хочется, и боль­ше спрашивать не надо было. Но Ася снова спроси­ла. И Павел снова не ответил. Она стала допыты­ваться. И вот добилась: идет домой одна, и больше они никогда не встретятся. Никогда!..

Популярные книги в жанре Советская классическая проза

В день престольного праздника преподобного Сергия в некоем селе загремел боевой клич:

— Братцы! Собирайся! Братцы, не выдавай!

Известный всему населению дядя, по прозванию Козий Зоб, инициатор и болван, вскричал командным голосом:

— Стой, братцы! Не все собрамшись[1]. Некоторые у обедни.

— Правильно! — согласилось боевое население.

В церкви торопливо звякали колокола, и отец настоятель на скорую руку бормотал слова отпуска. Засим, как вздох, донесся заключительный аккорд хора, и мужское население хлынуло на выгон.

Через три дня по опубликовании в газете «Руль»[1] появилось сообщение:

«Нам сообщают из Москвы, что расторжение договора о браке его королевского высочества вызвало грандиозное возмущение среди московских рабочих и в особенности транспортников. Последние всецело на стороне симпатичного молодожена. Они проклинают Раковского, лишившего герцога Эдинбургского возможности продолжать нести сладкие цепи Гименея, возложенные на его высочество в г. С.-Петербурге 50 лет тому назад. По слухам, в Москве произошли беспорядки, во время которых убито 7000 человек, в том числе редактор газеты „Гудок" и фельетонист, автор фельетона „Брачная катастрофа", напечатанного в № 1277 „Гудка"».

— А вот угле-ей... углееееей!..

— Вот чертова глотка.

— ...глей... глей!!

— Который час?

— Половина девятого, чтоб ему издохнуть.

— Это, значит, я с шести не сплю. Они навеки в отдушине поселились. Как шесть часов, отец семейства летит и орет как сумасшедший, а потом дети. Знаешь, что я придумала? Ты в них камнем швырни. Прицелься хорошенько, и попадешь.

— Ну да. Прямо в студию, а потом за стекло два месяца служить.

Был май. Прекрасный месяц май. Я шел по переулку, по тому самому, где помещается Театр. Это был отличный, гладкий, любимый переулок, по которому непрерывно проезжали машины. Проезжая, они хлопали металлической крышкой, вделанной в асфальт. «Может быть, это канализационная крышка, а может быть, крышка водопроводная», — размышлял я. Эти машины отчаянно кричали разными голосами, и каждый раз, как они кричали, сердце падало и подгибались ноги.

«Вот когда-нибудь крикнет так машина, а я возьму и умру», — думал я, тыча концом палки в тротуар и боясь смерти[1]

В последний предотъездный вечер инженер Константин Петрович Мо-ков и я прогуливались по живописной набережной многолюдного летом курортного города Гагры.

Мысленно простившись с морем, закатившимся солнцем и собираясь вернуться в свой санаторий, мы встретили двух женщин. Одной из них едва ли было больше двадцати пяти, а другой за пятьдесят. Они были, несомненно, матерью и дочерью. Я их принял за индианок. Красота младшей и следы красоты старшей были так выразительны, что я не удивился, когда Константин Петрович замедлил шаги и уставился на встречных. Но меня привела в замешательство бледность лица Константина Петровича.

Сонные тучи придавили маленький городок Густой Бор. Шумит ветер мокрой листвой деревьев, мокро блестят старые железные крыши домов, мокрые бревенчатые стены черны, — и сам город, и земля, на которой он стоит, и воздух — все, все обильно пропитано влагой.

Такому городку, отброшенному на пятьдесят километров в сторону от железной дороги, затяжные дожди причиняют великие неудобства: в магазинах исчезает соль и керосин, в Доме культуры перестают показывать новые кинокартины, письма и газеты приходят с запозданием, так как почту доставляют с оказией, на лошадях.

Хочу попробовать написать рассказ, ничего не выдумывая. Последнее время мне нравятся такие рассказы – невыдуманные. Но вот только начал я писать, как сразу запнулся: забыл лицо женщины, про которую собрался рассказать. Забыл! Не ставь я такой задачи – написать только так, как было на самом деле, – я, не задумываясь, подробно описал бы ее внешность… Но я-то собрался иначе. И вот не знаю: как теперь? Вообще, удивительно, что я забыл ее лицо, – я думал: буду помнить его долго-долго, всю жизнь. И вот – забыл. Забыл даже: есть на этом лице бородавка или нету. Кажется, есть, но, может быть, и нету, может быть, это мне со зла кажется, что есть. Стало быть, лицо – пропускаем, не помню. Помню только: не хотелось смотреть в это лицо, неловко как-то было смотреть, стыдно, потому видно, и не запомнилось-то. Помню еще, что немного страшно было смотреть в него, хотя были мгновения, когда я, например, кричал: "Слушайте!.." Значит, смотрел же я в это лицо, а вот – не помню. Значит, не надо кричать и злиться, если хочешь что-нибудь запомнить. Но это так – на будущее. И потом: вовсе я не хотел тогда запомнить лицо этой женщины, мы в те минуты совершенно серьезно НЕНАВИДЕЛИ друг друга… Что же с ненависти спрашивать! Да и теперь, если уж говорить всю правду, не хочу я вспоминать ее лицо, не хочу. Это я за ради документальности решил было начать с того: как выглядит женщина. Никак! Единственное, что я хотел бы сейчас вспомнить: есть на ее лице бородавка или нет, но и этого не могу вспомнить. А прошло-то всего три недели! Множество лиц помню с детского возраста, прекрасно помню, мог бы подробно описать, если бы надо было, а тут… так, отшибло память, и все.

Якутский учитель Сергей Аласов после двадцатилетнего отсутствия возвращается работать в родную деревню. Его ждут встреча со своей девушкой, не дождавшейся возвращения его с войны и вышедшей замуж за своего учителя и встреча с новой любовью. Непримиримо отнесясь к очковтирательству в той школе, где он когда-то учился и в которой он сейчас сам стал учителем, он начинает бороться за правду и более человечное отношение к ученикам...
Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Е.Львова

Происшествие

Роберт Кандалов шел в Спайсы. Он шел краем леса и молился. Как молятся, Роберт не знал, но слова ворошились в памяти.

"Борони мя. Господи!" - воззвал Роберт. Невидимый и неслышный молчал. Молчал и тощий лес. В рыжей воде плавали клочья тины. Дорожный знак без указателя направления торчал на бугорке. "Борони мя, Господи!" - взмолился Роберт в голос, благо дорога в Спайсы была пуста. Как всегда. "Борони... Как это "борони"? - спрашивал себя путник. Борону он видел раз. В музее. Рыжими зубьями вверх топорщилась она в прозрачном кристалле витрины... "Борони мя!" - повторил он, и словно бы ветерок зареял. "Вразуми мя и наставь!" - воззвал Роберт с силой. "Вразуми мя и наставь! На путь истинный", - ехидно отозвалось внутри голосом доктора Терентия Кайдалова. Роберт вспомнил, что Бог тоже отец и обращаться к нему надо бы по-сыновьи. Как - он не знал. "Папа..." - сказал он с сомнением. Отозвался, конечно, Терентий. Доброе лицо его с насмешкой глядело на сына, губы вздрагивали, но слов было не разобрать. "Атеист несчастный", - молвил Роберт, отгоняя отца. "Ну, скорее агностик", - возразил Терентий.

Татьяна Львова

Распятая

Обнаженная, ты лежишь на широкой, как мир, кровати. Ты лежишь на спине. Каждая из твоих рук и лодыжек тянется к одному из четырех углов постели. Ты хочешь, чтобы я тебя успокоил... что-ж, я могу. Но сначала поцелуй. В вишенку пупка, подрагивающую в середине твоего нервного живота.

Эти фантазии, в которых любимую привязывают к предметам мебели, пахнут шоколадом. Горько-сладкий вкус греха, в который мы погружаемся вместе, с твоими мечтами, в которых твой патрон насилует тебя на полированном офисном столе, консьержка заходит в твой номер, когда ты онанируешь в душе, и этот твой старый дядя, который залезал тебе, шестнадцатилетней, под юбку, оглаживая матовые девичьи ноги. Его руки скользили по твоей коже, так же, как и мои сейчас - ты все это помнишь, и в мечтах рождается реальность.

Марк Львовский

Несколько слова автора по завершению

цикла рассказов о Щасливкинде

Из цикла "Здравствуйте, я Щасливкинд"

На этом я намерен расстаться, хотя бы временно, с г-ном Щасливкиндом. Дело в том, что он уже не просит, а требует, пользуясь моим мягким характером, описывать всё, происходящее с ним, включая даже сны. Так, недавно ему приснилось, что его голос на референдуме должен однозначно решить судьбу Голан.

Марк Львовский

Секретная миссия

Из цикла "Здравствуйте, я Щасливкинд"

Эту историю Щасливкинд поклялся не разглашать в течение двадцати пяти лет. Он лишь записал ее от третьего лица, и текст был положен в один из самых секретных сейфов Мосада.

Вот эта история.

Был дивный день конца февраля 1998 года, тот самый день, когда Саддам Хусейн, правитель Ирака, решил отложить на неопределенное время бомбардировку Израиля ракетами, начиненными вирусом сибирской язвы.