Доброе утро, химеры!

Андрей Дмитрук

Доброе утро, химеры!

Цикл "Летящая" #2

Пролетев над гнездом кратеров, Виола сразу заметила среди ржавой изрытой пустыни предгорий, на старом лавовом языке блестящую бусинку. Она спустилась пониже. Бусинка оказалась капсулой, вокруг которой прыгал и махал руками человек, как в старинной книжке махали с необитаемого острова приближающемуся парусу.

Если верить приборам, атмосфера здесь состояла чуть ли не из одного сернистого газа. Приземлившись, Виола спрыгнула из люка и пошла, твердо хрустя шлаком, готовая к жестокостям нового мира; скафандр высшей защиты был массивен и бел, словно кокон. Потерпевший, в полосатом десантном костюме, медведем вперевалку бежал навстречу, растопырив для объятия рукава-баллоны.

Рекомендуем почитать

Безымянная планета не была чрезмерно опасной для землян, но и не радовала уютом; была заключена в две оболочки: облачную и болотную. В болотах копошилась обильная прожорливая жизнь, рожденная темно-красным солнцем. А в заманчивой близости от болотного мира серебрился в небе объект Икс — предположительно вселенная-карлик, изолированный микроконтинуум, исследовать который направлены двое разведчиков…

Андрей Дмитрук

Дорога к источнику

Цикл "Летящая" #5

Потом Виоле иногда снилась эта женщина. Женщина, которой не существовало. Почему-то представлялась она невысокой крепкотелой блондинкой с прозрачными, полными отчаяния васильковыми глазами. Блондинка в розовом комбинезоне, с криком бегущая по кольцевому коридору под зловещий вой экстренного ускорения. Восстановитель дал другую картину катастрофы и другую внешность погибших членов экипажа, но сон продолжал повторяться, и Виола много лет не хотела убирать его из памяти.

Андрей Дмитрук

Аурентина

Цикл "Летящая" #1

Коралловый песок, блестящий, белый и тонкий, как алмазный порошок, песок, уходящий с края необозримых пляжей в изжелта-голубую, почти невидимую глубину воды; слоистые обрывы, прикрытые фестонами разноцветных мхов; буйный, пронизанный солнцем лес в ущельях, ледяные родники, играющие прозрачной галькой, - такой встречала гостей Аурентина.

Когда легкий алый "Эльф", спасательный катер П-7655, коснулся воды и встал на три опорные подошвы, на дне, подобном застывшему сахарному сиропу, заметались голубые многоножки, испуганно взвихряя пышную дыхательную бахрому. И каждый капилляр этой бахромы был отчетливо виден на глубине в десять человеческих ростов.

Андрей Дмитрук

Рай без охотников

Цикл "Летящая" #4

Он приехал на Дикий Запад из старушки Европы - фоторепортер крупной газеты, любопытной ко всему на свете. Покинув дилижанс, который пять минут назад чудом избежал ограбления, фотограф стоял посреди взрытого колесами проселка - главной улицы деревянного городка. На европейце, невероятно худом и длинном, был нелепо нахлобучен котелок. Горячий ветер прерии трепал его клетчатые брюки. Допотопную камеру - черный ящик с треногой фотограф держал, как ружье, на плече...

Андрей Дмитрук

День рождения амазонки

Цикл "Летящая" #6

Виола первой освободилась от жестких объятий леса. До края осыпи был всего десяток шагов. Виола стремительно преодолела их и остановилась у края настолько неожиданно, что Хельга чуть не налетела сзади. Ни один человек не сумел бы приноровиться к движениям Виолы. Только что скользила пантерой, вроде бы не замечая густого колючего самшита, и вдруг - будто остановили видеопленку... Хельга взмахнула руками, чтобы удержаться. Куда там! Надо было успевать вслед.

Андрей Дмитрук

Бегство Ромула

Цикл "Летящая" #7

...Любовь, что движет солнце и светила...

Данте Алигьери

Трехцветная кошка охотилась. Почти ползла в гуще трав, длиннолапая, тощая, мускулистая, сплошной каучук. От холеных пращуров осталась у кошки только неудобная для охоты, некогда престижная окраска.

На расстоянии прыжка хищница сжалась, готовая схватить ближайшую птицу, но белые ширококрылые птицы, давно косившиеся в сторону шороха, вдруг тяжело вспорхнули, паническим кудахтаньем воскрешая образ нелетающих домашних предков.

Другие книги автора Андрей Всеволодович Дмитрук

В книгу вошли первая и вторая части дилогии «Битва богов»: «Мы лишь пена морская» и «Хроника тысячелетней войны».

В первой части нас встречает ожившая глубочайшая древность с ее жестокой реальностью працивилизации, технические артефакты, созданные на уровне технологий XX века, всемирная катастрофа и гибель сверхцивилизации.

Вторая часть открывает панораму Второй мировой войны. Действие происходит в фашистском Третьем Райхе и в загадочном мистическом Тибете. Именно туда, в заоблачную гималайскую высь, в легендарную страну Меру-Агарти, оккультный Черный Орден СС направляет своего посланца за смертельными знаниями для создания «Оружия возмездия».

Андрей Дмитрук

Чудо

Гравиход опустился, подмяв одуванчики. Вся семья отставила недопитые стаканы и смотрела, как приближается незнакомый мужчина.

Он шел по колено в траве меж двумя рядами яблонь - старый и крепкий, одетый в черную кожу. Углы его рта были навсегда опущены, улыбка только приподнимала губы над передними зубами; седой "ежик" подползал к самым бровям и шевелился вместе с ними.

Мужчина остановился перед чайным столом.

Индра, имперский стажер на полузабытом богом армейском посту, Арджуна, маленький абориген, пригретый солдатней и ненавидящий таких же как он, Вирайя, бывший архитектор, почти иерофант, будущий беглец... Всемогущий Орден, всевидящая глава религиозно-полицейского государства, ядерные грибы взрывов Сестер Смерти — такая-вот Атлантида, непоколебимая и бескопромиссная — да только летит к планете комета, и один из ее маленьких спутников обязательно упадет в океан, смывая копошащуюся людскую пену...

Гулкий мелодичный удар, подобный аккорду, взятому на басах органа, прокатился в бестеневом круглом зале, под молочно сиявшим куполом. Посреди равнины пола, в зеленом фосфорическом кругу, призрачным вихрем завертелись сполохи, образуя зыбкий конус.

Алия Месрин подалась вперед; смуглое скуластое лицо ее осталось невозмутимым, но руки резко сжались в кулаки.

Валентин Лобанов и Уве Бьернсон, стоявшие за спиной начальницы Станции среди инженеров и операторов, невольно шагнули друг к другу, соприкоснулись плечами. Зеленоватый конус сгустился, стал плотным, как луч прожектора, и в широком основании его проглянули объемы будто бы человеческого тела, простертого на полу.

Дмитрук А. Следы на траве: Фантастические повести и рассказы. / Худ. М. Турбовской. — М.: Молодая гвардия, 1990. — (Библиотека советской фантастики). — 256 стр., 1р. 50к., 100 000 экз. — подписано в печать 28.09.90 г.

Сборник научно-фантастических повестей и рассказов ставит сложные проблемы взаимоотношений человека с живой природой, рассматривает варианты развития земных обществ.

Сборник фантастики, составленный и изданный Всесоюзным творческим объединением молодых писателей-фантастов при ИПО ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» по материалам семинара, состоявшегося в Ялте в январе-феврале 1991 года.

«Эта страна зовётся — Сувер, и там сегодня нашим посланником пробита брешь в доселе непроницаемой обороне света! Туда отправляется флот, который вы видите, чтобы вступить во владение краем, где скоро выйдет наземь Тот, Чьё имя…»

Андрей Дмитрук

Скользящий по морю жизни

Перед рассветом 14 мая 19... года "ночные люди" из магической общины Пра Бхата, уже потрясшей страну невиданными злодеяниями, захватили одну из важнейших стратегических ракетных баз. Одетые в черные шелковые халаты и маски лемуров, смертники вороньем обрушились на ограду.

Повторяю, база была одной из важнейших. "Аякс", в просторечии "спейс фортресс", космическая крепость, - вы слышали об этом драконе последних лет перед разоружением? В его брюхе притаился, сжавшись до размеров железнодорожной цистерны, радиоактивный пустырь чуть поменьше Бельгии.

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Джон Браннер

Бюллетень фактов N 6

- Какого дьявола, что произошло с акциями "Лаптон энд Уайт"?

Мервин Грей, прозванный вундеркиндом делового мира, стал в двадцать девять лет миллионером отнюдь не по недостатку решимости в характере.

Кассон был готов ко всему. Но в своем умении справляться с разозленным Греем он бывал уверен лишь до тех пор, пока Грей находился по другую сторону Атлантического океана. Теперь же он нервно облизнул пересохшие губы и заискивающе сказал:

Джон Браннер

Усовершенствованная мышеловка

РАССКАЗ

1.

- Я хочу познакомить вас с профессором Айвордом из обсерватории в Копернике, - сказал Ангус. До этой минуты капитан Мартину всерьез подумывал, не удрать ли ему с этого вечера. Оркестр зазывал слишком громко, танцы были слишком энергичны для человека, привыкшего к долгим периодам расслабляющей невесомости, а обещанные встречи с интересными людьми, которыми Ангус его и заманил, оказались блефом. Теперь, однако, пожимая руку невысокому, лысеющему человеку в очках, он почувствовал искру интереса.

Герхард Бранстнер

Встряхнуть детектив

Космическое путешествие длилось значительно дольше, чем рассчитали Френки с Иошкой. Они прочли все до единой книги из бортовой библиотеки, и Френки начал ломать голову, как бы помочь беде. И через некоторое время смастерил похожую с виду на книгу штуковину, которую и протянул с ухмылкой своему другу.

- Что это такое? - спросил Иошка.

- Это всем детективам детектив, - объяснил Френки. - Если ты прочтешь книгу до конца, а потом закроешь и хорошенько встряхнешь, все в ней смешается и образует новые сюжеты, а у тебя в руках окажется новый детектив. Прочтешь его до конца, встряхни покрепче снова, и так без конца.

Олег Игоревич Чарушников

Два сеанса

С первых же кадров Чичигин понял: фильм грустный. Герои картины не спеша ходили из комнаты в комнату, беседовали, курили, думали... Текла размеренная, канительная жизнь, словно в замедленно снятом муравейнике. Такой темп как нельзя лучше подходил настроению Чичигина. День на работе выдался нехороший - путаный, сумбурный, с разборками и беготней. Кто-то из технологов поднаврал в документации, Чичигина ловко "подставили", сунули под горячую руку, и он получил втык разом за всех и за все - что было, чего не было и авансом на будущее. Теперь ему хотелось выбросить все это из головы и рассеяться. Он следил за неспешными перемещениями персонажей, разговорами ни о чем успокаивался, отходил, смягчался. Фильм понемногу стал увлекать. Самое интересное, главный герой оказался похож на самого Чичигина. Симпатичный неудачник, он бросил университет и теперь прозябал в глуши, женатый к тому же на доброй дуре с виноватым лицом... Постепенно возникло сочувствие и к другим персонажам - сельскому доктору, задерганному нарывами и поносами, старичку с бакенбардами, безнадежно влюбленному в хозяйку дома, да и к самой хозяйке тоже. Действие разворачивалось, подчиняясь завораживающей внутренней мелодии. Все пронзительнее и беззащитнее становились интонации, жесты, взгляды... Росло напряжение, и путался, путался клубок человеческих отношений. Приближалась кульминация. Она подступала все ближе, люди метались по экрану, ища, куда спрятаться, и Чичигин метался вместе с ними. Он уже не противился ощущению предстоящей грозы и слез, они подступали, и он торопил их приближение. И когда началось - грянул взрыв на экране - Чичигин, не стесняясь, заплакал. Неудачник герой понял, что не успел сделать ничего, ни крохи, ни капли из того, к чему готовился всю жизнь. Ничего уже не будет. Остался только этот медленный дом-муравейник, виноватая жена и скука, и дождь... И Чичигин тоже понял все это с пугающей ясностью. Неудачник, словно пытаясь что-то спасти, побежал через дом, сквозь коридоры и комнаты - вперед, на свободу, к реке! Он упал в эту реку, и Чичигин упал вместе с ним. Когда жена гладила неудачника по мокрому лицу, твердя слова жалости и любви, Чичигин стоял рядом, и вода тоже стекала по его щекам вперемешку со слезами. Вся глупость и суета прошедшего дня растворились и пропали. Осталось счастье видеть искусство, ощущать радость от прикосновения к нему... Сзади опять захохотали. Этот наглый, бесцеремонный смех и раньше коробил Чичигина, но сейчас звучал особенно грубо и резко. Смеялась компания, начавшая веселиться буквально с первых сцеп картины. Чичигин обернулся и крикнул: - Прекратите! Что вы за люди такие? Перестаньте! Но компания продолжала хохотать, глядя на экран, - взвизгивала, тыкала пальцем, гнула и кисла со смеху. Чичигин сжал кулаки и отвернулся. По берегу реки бежали растревоженные жители муравейника. Фильм заканчивался. Зрители вставали, не дожидаясь последних кадров; зажегся свет, и вместе со всеми вышел на улицу потухший Чичигин. Дома, не говоря ни слова жене, он улегся в постель и сразу же уснул. Утро выдалось солнечное и счастливое, как в детстве. Чичигин открыл глаза и засмеялся от забытого ощущения беспричинной радости и уверенности в том, что день будет долгим и безмятежным. И день действительно оказался таким. Прежде всего, на работе перед Чичигиным извинились. О вчерашнем инциденте очень сожалели. Было бы крайне жаль, сказали Чичигину, если бы этот досадный случай каким-либо образом нежелательно отразился на работе, породил ненужные кривотолки и т. д. ... Чичигин простил. Его похлопали по плечу и сказали, что он умница, на него вся надежда. Чичигин стерпел. Тогда сообщили, что квартальная премия, сверх ожиданий, будет куда солиднее. Чичигин выразил радость - всем лицом, руками и отчасти фигурой... В отделе известие о большой квартальной встретили с энтузиазмом. К обеду удалось закончить задание, над которым Чичигин бился всю неделю. Даже пообедать сумели без обычной очереди и толкотни. День, словом, вышел на редкость. А когда в конце работы выдали долгожданную премию, коллектив решил отметить такое событие культпоходом в кино. После неизбежных смешков, путаницы и комментариев, кто с кем сидит, распределились по местам. Зажегся экран, и Чичигин увидел знакомый дом-муравейник. Взад-вперед заходили персонажи - такие же неторопливые и скучающие, как вчера. Чичигин смотрел на экран и понемногу стал замечать многое, что упустил накануне, увлеченный переживаниями. Во-первых, неприятно поразило толстое лицо главного героя. Для своей неудавшейся судьбы он выглядел явно слишком упитанным. Герой скучал, жаловался па жизнь, но при всем том не забывал плотно обедать, со вкусом курить, привлекать внимание женщин ироничными шуточками... Кстати, ирония была разлита по всей картине. Чувствовалась рука режиссера - дерзкого, остроумного, зло-насмешливого человека. Персонажи ничего не делали - и страдали. Они задыхались от скуки, портили и путали друг другу жизнь, страдали еще больше - и все равно ничегошеньки не делали. Режиссер издевался над ними, и Чичигин понимал режиссера. Временами ирония переходила в открытую насмешку. Когда на экране появилась глупейшая физиономия генерала, самозабвенно изображавшего влюбленного изюбра. Чичигин прыснул. Покатились со смеху и все отдельские. А когда героя-страдальца застукали с чужой женой на берегу реки, оживление стало всеобщим. Посыпались замечания, шутливые намеки, подковырки. Чичигину со смешком напомнили об одной бывшей сотруднице, причем довольно чувствительно ткнули локотком в бок. Чичигин ответил па это улыбочкой типа: "знаю, да не скажу", отчего хихиканье усилилось... Режиссер не жалел красок. Кому-то во время чтения подожгли газету. Болван слуга раз за разом ронял в пруд вытащенный было стул. Дело дошло до поездки верхом на свинье. Самое смешное, от всей этой кутерьмы атмосфера в доме-муравейнике ничуть не менялась. Персонажи по-прежнему слонялись из комнаты в комнату и страдали вовсю. Чичигин открывал для себя все новые детали и обращал на них внимание сослуживцев. Мешал смотреть какой-то впередисидящий гражданин с оттопыренными ушами все время ерзал, раскачивался, менял позу... Чичигин молча указал пальцем на торчащие уши гражданина, и коллектив затрясся в беззвучном хохоте. Кульминация наступила, когда главный герой, совершенно ошалев от безделья, выскочил из дому и нелепо шлепнулся в речку. Глинистая речушка настолько обмелела, что на середине вода едва достигала колеи. Тем не менее, герой сумел вымазаться с головы до ног и теперь жалко ревел, стоя на мелководье. С его бороды текло и капало, как с мочалки. Чичигин отчаянно хохотал, наслаждаясь талантливо сделанной потешной сценой, как вдруг ушастый гражданин подскочил на месте, обернулся и что-то тоненько прокричал. - Не слышу! - крикнул Чичигин сквозь хохот. - Да сядьте, не мешайте! И тут он с удивлением заметил на лице гражданина слезы. - Вы можете замолчать? - прокричал гражданин. - Что вы за нелюди? Не смейте!.. В Чичигине разом будто что-то выключили. Он растерянно улыбнулся и развел руками. По берету реки побежали жители разбуженного муравейника. Зрители вставали, зажегся свет, все кончилось. На выходе Чичигин запутался в толпе и отстал от своих. Он заворачивал за угол, когда его заметили и закричали вслед, что надо проводить дам. Чичигин не оглянулся. Почему-то ему все время представлялось, как утром он выражал радость по поводу усиленной квартальной - всем лицом, руками и даже отчасти фигурой. Эта картинка вертелась и вертелась в уме, словно дубль за дублем неотступно снимали какую-то важную сиену, а она не получалась, выходила фальшивой и наигранной. Чичигин шел домой и чувствовал себя так, будто обокрал кого-то.

Олег Игоревич Чарушников

Если так рассуждать...

- Наша измученная земля Заработала у вечности, Чтобы счастье отсчитывалось От бесконечности, А не от абсолютного нуля!

Вы слушали радиокомпозицию по стихам советских и зарубежных поэтов. Режиссер Александр Акуленко, звукооператор Инна Клепцова. - Вот как? - сказал Николай Федорович. - А что слышно насчет погоды? - В эфире передача "Взрослым о детях". Сегодня у нас в гостях... Николай Федорович выключил радио и стал собираться. "Туманные стихи, думал он, выходя из подъезда. - Абсолютный нуль, вечность какая-то... Писали бы о жизни. О производстве в конце концов. Нет, типичное не то!" Николай Федорович не так давно был переведен из заместителей в начальники цеха и теперь старался формулировать свои мысли четче, конкретнее, как бы подводя черту. "Нет ясно выраженной главной идеи. Плюс не злободневно". На этом он завершил свои рассуждения и впрыгнул в троллейбус. Усевшись на сиденье, Николай Федорович развернул газету и с удовольствием отметил про себя: "Народу немного, хорошо! Если штанги не соскочат, доберусь минут за тридцать..." Штанги не соскочили. Двери не заедало и не тормозили гаишники за проезд на красный свет. Поэтому на завод Николай Федорович прибыл с большим запасом. "В принципе, все логично, - думал он, входя в кабинет. - Мало народу можно спокойно сесть. Давки нет - водитель не нервничает, правил не нарушает - значит и гаишники не докапываются. В итоге: отлично доехали... Хотя нет, неправильно. По такой логике, - Николай Федорович усмехнулся, по такой логике для идеальной работы транспорта нужно что? Чтобы пассажиров было как можно меньше, так получается? А в идеале - чтобы вовсе не было?.. Ладно, хватит, занимаюсь делом!" В кабинете он пока ничего не менял. Все было, как при прежнем начальнике. Распорядок дня тоже. Первой пришла табельщица. - У Нечаевой бюллетень, - доложила она. - Миркин в военкомате. Остальное на местах. - Варыгин опоздал? - Варыгин опоздал, - с готовностью подтвердила табельщица. - Но... как пришпоренный бежал. Наши все смеялись. Подействовал, видать, ваш разговор, Николай Федорович! Табельщица по-свойски хихикнула. - Запах? - Не поняла, Николай Федорович? - Трезвый он, спрашиваю? - Николай Федорович почему-то избегал смотреть разбитной табельщице в глаза. И вообще он испытывал странное чувство неловкости, когда его называли по имени-отчеству. А табельщица, казалось ему, еще и специально нажимает на имя-отчество, будто полный титул произносит... - Запашок есть небольшой. Но вчерашний, слабенький совсем... Да чего там, Николай Федорович! Дела с дисциплиной лучше пошли, это вам любой скажет. Не то, что до вас было. Ух, бывало!.. - Все-таки вы неправильно рассуждаете, Симонова, - сказал Николай Федорович, и табельщица сразу независимо поджала губы. - Дела хороши... Опоздал Варыгин на пять минут - хорошо, что не на час. С запахом явился умница, что со вчерашним, а не свеженьким. А если он вовремя прийти вздумает, да еще как стеклышко? Премию ему тогда выписывать, что ли? За успехи в труде? Табельщица захлопнула папку. - Я вам обстановку доложила, а вы уж решайте, как и что. Мне можно идти, Николай Федорович? И не дожидаясь ответа, она исчезла, толкнув дверь папкой, причем из коридора довольно явственно донеслось: "Молодой еще..." Николай Федорович немножко поругал себя за то, что не умеет разговаривать с подчиненными, и нажал кнопку селектора: - Плановое, как вчера вторая смена сработала? Да, доброе утро, товарищи, здравствуйте... - Отлично сработала! - с энтузиазмом откликнулось планово-диспетчерское бюро. - Девяносто два процента, ого! Почти норма! - Даже "ого"... Чему же радоваться? - Как же? Еще вчера было восемьдесят шесть. А если прошлый квартал взять... - Вы еще прошлый век возьмите, - хмуро посоветовал Николай Федорович. Или Древний Рим. Его-то мы уж точно обскакали. По гальваническим изделиям. В ПДБ обиделись. - У нас, Николай Федорович, по нашим данным, прослеживается явное улучшение. Это факт. Между прочим, раньше когда восемьдесят давали праздником считалось. На таком оборудовании и при нехватке кадров... - Плакать надо в такие праздники, - отрезал Николай Федорович. - Рыдать. Это по моим данным. Если так рассуждать, милые товарищи, самое лучшее выполнить сегодня план на один процент и все. - Почему это на один? - А чтобы завтра сделать два процента и доложить наверх: вот, мол, мы какие, вдвое перекрыли вчерашний результат! Послезавтра дать четыре опять вдвое. Затем все восемь с половиной - и об ордене подумать можно... Так получается? "Милые товарищи" молчали. - Хорошо. Возвраты от ОТК были? - С возвратами значительно лучше, Николай Федорович, - сказал вошедший в кабинет новый заместитель, бывший начальник планово-диспетчерского. Забраковано всего шесть чайников, и то по ерунде. Я сверялся с данными за прошлый месяц, прогресс налицо. - Вы что, сговорились сегодня? - кротко возмутился Николай Федорович. Чего вы все к истории обращаетесь? Да, мы сейчас работаем лучше, чем при нэпе. Радоваться теперь? Скакать? Николай Федорович спохватился, что выбивается из нужного тона, и заговорил четче, категоричнее. - Абсолютно без возвратов мы сможем работать - это по-вашему так получается! - только в одном-единственном случае. Догадываетесь, в каком? - Ну и в каком же? - с долей иронии спросил новый заместитель. - А в такси, если вообще прекратим собирать электрочайники! Тогда, естественно, и браковать станет нечего! - Я этого не утверждал, - начал заместитель, - я только сказал, что... - Закончили, - сказал Николай Федорович, испытывая ужасное чувство неловкости и злясь от этого. - Приступили к работе, товарищи. И день пошел. Николай Федорович занимался текучкой, звонил, ругался и договаривался, принимал людей, отсидел на важном и скучнейшем совещании у генерального, потом опять занимался текучкой. Но что-то все время мешало, сбивало с ритма - будто надо было разобраться до конца, доспорить, доказать, а он не разобрался, не доказал, не доспорил. Случай представился уже после работы, в овощном магазине. Николай Федорович забежал купить картошки и овощей к ужину. Но получилось все как-то неприятно. Николай Федорович примерялся ловчей подставить авоську под транспортер, подающий картошку. Рядом топтался румяный пенсионер, полузнакомый старикан, кажется с завода, а может из соседнего дома. - Во как... - общительно, с добродушно-ворчливой интонацией заговорил старикан. - И главное, они еще жалуются, черти драповые... Лучше ведь жить стали, без очков видно! Пять лет назад как было? Половину картошки я в мусоропровод спускал. Каждую вторую картофелину! Можно сказать, каждую первую и ноль-шестую! А теперь - во. Красавец клубень. Нет, они недовольны, все им не так... Неизвестно, кого он так честил. Скорее, говорил так, по привычке, для себя. - Он у вас вообще-то подморожен, красавец этот, - обернувшись, заметил Николай Федорович. - Заменили бы лучше... - Где подморожен, где? - засуетился старикан. - Вот. И еще вот, сбоку. Видите? Старикан огорченно подавил мороженные места пальцами и вдруг воинственно вскинул голову. - Да, чуть-чуть тронуло. Ну и что? А раньше как бывало? Вспомнить противно! - Опять раньше, - усмехнулся Николай Федорович, вспомнив утренние разговоры. -А чему вы, собственно, смеетесь? - завелся старикан. - Чему обрадовались? Я вырежу немного, ничего страшного. Не привыкать-стать. - Да-да, - сказал Николай Федорович несколько неосторожно. - Привычка вторая натура. - Лебеду вы не едали! - заявил заметно осерчавший старикан. - По-другому бы запели. Лебеду! - При чем тут лебеда, - с досадой сказал Николай Федорович. - При том! - старикан дрожащими руками запихнул картофелину в сумку и заковылял к кассе. - При том, что вы не патриот! - крикнул он отойдя подальше. - Не патриот вы! Заелись! - Стыдно, гражданин, - сказала полная женщина из очереди. - Прицепились к пожилому. - Я прицепился?! - Николай Федорович развел руками и несколько клубней выкатились из авоськи. - Если уж на то пошло, я действительно не патриот... - Вот именно! - вставил старикан издали. - Не патриот мороженой картошки! И не патриот всякого хлама, который был раньше и теперь дорог кому-то как память. Сейчас-то зачем умиляться? Лебеду я не ел... Так черт с пей, с лебедой! Картошка хорошая должна быть, и нечего лебеду вспоминать! - Подберите что рассыпали, - сказала женщина. - Размахался... Николай Федорович в сердцах вывалил картошку обратно па ленту транспортера и зашагал к выходу. Проходя мимо старикана, он демонстративно отвернулся, и старикан тоже. Так они спинами и шаркнули друг об друга. - Ни в чем уважения нет. Совсем распустились! - громко произнес при этом старикан, но Николай Федорович не стал с ним связываться. Всю дорогу до дома он мысленно возражая старикану, а заодно табельщице, и своему заму, и тому парню из ПДБ, что все это не так, неверно и неправильно. Не уважает он не прошлое, а только ту накипь, то дурное я страшное, что было в прошлом, и что считалось неизбежным и даже необходимым, - а сейчас, через много лет, стало казаться далеким, милым сердцу и прекрасным, как и вся прошедшая молодость, далекая, милая и прекрасная... Не лебеда - точка отсчета радости, и не девяносто процентов против вчерашних восьмидесяти... Николай Федорович почти бежал домой и уже не пытался следить за четкостью и категоричностью формулировок. Повторяясь и путаясь, он торопился доказать самому себе что-то очень важное, без чего потом нельзя будет прийти в цех и работать с людьми. - Капельку лучше, еще не счастье... - бормотал он, поднимаясь по лестнице через три ступеньки. - Это всего лишь немного лучше и все. И все! Не больше. Надо наоборот, почему они не хотят этого понять?.. И только уже дома Николай Федорович сообразил, что этот ни с того ни с сего вспыхнувший спор о логике счастья начался не с табельщицы и не с троллейбуса, а раньше, утром, дома. Началось со стихов, нечетких и странных, услышанных по радио, - о вечности и абсолютном нуле. Стихи вспомнились разом, будто дождались своей очереди:

Олег Игоревич Чарушников

Флюс

- Это не берем! - объявила приемщица. - Только молочные бутылки. Следующий, подходите! На прилавке остались девять литровых банок. - Опять "не берем"? - заворчал Пряхин, укладывая банки обратно в сетку. Тут "не берем", там "не берем"... Где ж тогда "берем", а, хозяйка? Приемщица стеклотары ответом не удостоила. - Я знаю где, - сообщил подошедший мужчина с альпинистским рюкзаком. Есть у меня одно верное местечко. - В "Молоке" я уже был, - сказал Пряхин. - Имел удовольствие. Там у них с конца прошлого века - "не берем". Пора памятную доску вешать: "В этом доме с 1896 г. не приняли ни одной стеклянной банки". Золотом по граниту. - Нет это ближе, через два квартала. Пойдемте, на пару веселей. Побрякивая банками, они направились к верному местечку. - Один ведь черт - стекло и стекло! - возмущался по дороге Пряхин. - Нет, они выбирать изволят. Какая, в сущности, разница? - Разделение труда, - объяснил напарник. - Везде так. Сейчас и магазинов много фирменных, специализированных. "Рыба", например, "Дары" всякие... - Угу, - кивнул Пряхин. - В одном магазине только рыбы хорошей нет, в другом - только фруктов. А всем остальным они вообще не торгуют. Узкие специалисты. В верном местечке банки действительно принимали. Но исключительно маленькие - из-под сметаны. - Попробуем у вокзала, - предложил мужчина с рюкзаком. - Сосед мой только там сдает. Поехали на вокзал. Там вообще было закрыто: "Киоск загружен". Хотели еще мотануться в центр, но тут настал мертвый сезон - обеденное время. Деваться некуда, напарники зашли в скверик перекурить. Мужчина, кряхтя, снял свой грандиозный рюкзак и удобно устроился на лавочке. Пряхин, которому банки поотбили все ноги, бродил вокруг и злился. Вдобавок его едва не оштрафовали в автобусе, когда он хотел закомпостировать два трамвайных талончика. - Черте что! - кипятился Пряхин, с ненавистью глядя на сетку с банками. Полдня двое взрослых мужиков не в состоянии избавиться от дурацкой стеклотары. Специализация у них, видите ли, тьфу! - Не все сразу делается, - рассудительно заметил напарник. - Сдадим где-нибудь. Не надо себе нервы попусту портить, как врач вам говорю. - Каждый за свою банку отвечает... "Извините великодушно, мой профиль бутылочки из-под кетчупа. По проблеме литровых банок вас примет профессор Терентьев, кабинет № 76. Спасибо за внимание!" - Ну, зачем так, зачем? Все правильно... - Неправильно! - заявил Пряхин. - Безобразия творятся! За что вот они меня штрафануть хотели, а? - Автобусные компостировать надо. Порядок есть порядок. - Так ведь те же самые шесть копеек! В Вильнюсе я был - пожалуйста, любые компостируй. Какая разница? - Министерства разные, вот и разница. Вы что, ребенок? - Редко сталкиваться приходится, вот и возмущаюсь. - А вы кем работаете, геологом? В экспедициях? - Почему геологом? Художником-оформителем работаю. - Ну так и отреагируйте, - предложил напарник. - Нарисуйте на них карикатуру. Мол, такие-то и такие-то недостатки. Изобразите этак... в гадком виде. - Не обучен я карикатурам, - сердито ответил Пряхин. - У нас свои задачи. Наглядная агитация, в основном. - Видите, в вашем деле тоже есть специализация. Помните, у Пруткова: "Специалист подобен флюсу, полпота его одностороння". - Во-вторых, вы не равняйте, А во-вторых, надо меру знать. Поголовный флюс получается! Нельзя же все доводить до идиотизма. - Можно, - весело сказал напарник. - При желании все можно! - А, не надо. Коснись вас лично, первый запоете... Впрочем, вы ведь врач, да? Ну, так вас уже коснулось. Был я недавно в стоматологической - то же самое разделение труда. Один лечит, другой рвет,.. Третий - по флюсам... А вы кто по специальности? - Акушер. - Роды принимаете? - обрадовался Пряхин. - Случайно, не в "девятке"? - Принимаю. Причем именно в "девятке". Что, жена рожать собралась? - Само собой! - закричал Пряхин в полном восторге. - Доктор, миленький, хорошо-то как! Первые роды у нас, боимся... Пряхина она, Надежда Павловна... Срок через недельку должен подойти... - Хорошо, - сказал напарник. - Я посмотрю, как и что. Ладно. - Чудесно, доктор! Спасибо вам. Ведь мы уже и как назвать решили: Галюшей. Красиво, правда? - Выходит, вы девочку ждете? - Для начала хотим дочурку, - скромно ответил Пряхин. - Вот как? Тогда прошу извинить. Не по адресу обратились. Врач встал и взялся за рюкзак. - Но вы же акушер? - растерялся Пряхин. - Акушер-то я акушер, - со значением произнес врач. - Но у нас в роддоме тоже есть своя специализация. Я, к сожалению, занимаюсь исключительно мальчиками. Мальчики - мой профиль! Всего доброго! Он вскинул па плечи рюкзак и удалился. Пряхин долго еще сидел на лавочке в сквере. Мимо прошел актер, постоянно играющий в кино роли жуликов и спекулянтов. По своим делам спешили известный спортсмен, чемпион в беге на 800 метров с барьерами, и ученый-биолог - специалист по рыбам отряда целакантообразных. Объявления на заборе возвещали, что издательству требуются травильщики, сливщики-разливщики и печатники глубокой печати, а Дому моделей мужчины-манекенщики с размерами 48 и 50. Вокруг деловито шумел целенаправленный, специализированный и узкопрофилированный людской мир. Пряхин печально вздохнул и пошел домой заканчивать очередную серию плакатов об осторожном обращении с огнем. Банки в этот день он так и не сдал.

Олег Игоревич Чарушников

Грибы всмятку

Лева Степин стоял па остановке и внимательно читал "Календарь домохозяйки". В заметке "Как солить грибы" говорилось: - Принесенные из леса грибы положите в воду и вымачивайте сутки и более в зависимости от вида..." Лева посмотрел на часы: "Однако! Полчаса уже прождал!" И стал читать дальше. "Выдержанные таким образом грибы нужно очистить от мусора. С маслят снять кожицу..." Толпа занесла Леву в подошедший автобус и прижала к поручню. Лева рванулся, потерял две пуговицы, поймал на лету сбитую шапку, но календарь удержал. "Уложив грибы ровными рядами в банку, прижмите их грузом, желательно вымытым булыжником". На ноги Леве поставили обмотанный ремнями чемодан. - Послушайте, вы... - закряхтел сосед сзади. - Не наваливайтесь так, дышать невозможно! Устроился, дьявол, и лежит, как каменный! Соседский локоть больно уперся в спину. Из чемодана медленно капало что-то теплое. Лева вникал в текст: "Холодный способ отличается от горячего тем, что варить грибы не нужно. Что касается приправ..." Лева вытер рукавом лицо и порадовался, что попал не в троллейбус. Там он давно уже окоченел бы. Справа жарко дышали беляшами. От ног несло чем-то химически чистым... "По мере усаливания следует подкладывать новую порцию грибов, а излишний рассол сливать." На остановке сошли двое. В двери втиснулись шесть человек, причем один из них, зажатый створками, поехал отчасти по воздуху. - Эй, ты, там, подай назад! Зачитался... Грамотеи, понял, на голову их поставь - не заметят. Кому говорят! Водитель смело тормознул. Пассажиров бросило вперед. Освободилось пространство, застрявший вырвался и с радостным визгом занял его. Автобус ревел и прыгал. Лева раскачивался в такт, прикованный к полу якорем-чемоданом, и читал: "Только после всего этого соленые грибы годны к употреблению. Выложите их на тарелку и подавайте к столу в качестве отличной холодной закуски". Лева выпал из дверей и зашагал через дорогу. Дочитав заметку "Как солить грибы", он перевернул страничку. - "Как приготовить котлеты". Ну-ка, ну-ка... Смешавшись с плотной толпой горожан, Лева вошел в гостеприимно распахнутые двери трамвая.

Олег Игоревич Чарушников

Хоть бы проснуться!

Хулиганы сразу вышли из-за угла. - Дай закурить! - сказал который поблатнее. - Бог подаст, - холодно ответил я. - Чё-ё-ё? - протянул который поблатнее. - То, - ответил я. - Что слышал. - Гера, сунь ему в зубы, - посоветовал второй, с фиксой. Я подпрыгнул и несложным приемом каратэ ткнул пяткой в челюсть первому хулигану. Он икнул и укатился в темноту. Я оглянулся на второго. Тот, угодливо облизывая фиксу, подавал мне раскрытую пачку "Мальборо" и горящую зажигалку. - Н-ну? - сказал я. Хулиган рассыпался в прах. Я посмотрел па Веронику. Ее глаза влажно сняли, губы приоткрылись... - Что ты, моя крошка, - шепнул я. - Ничего не бойся, ты ведь со мной... Наши губы медленно сближались... Звонок. Эх, всегда я просыпаюсь на самом интересном месте! Однако пора вставать. Я поднялся с кровати, позавтракал, пошел на работу. На лестнице повстречалась соседка Вероника Степановна. - Ах, это вы, Славочка, доброе утро! Мы сегодня опять вышли вместе... А почему вы такой хмурый, ммм? "О черт!" - подумал я. ...Хулиганы появились, как и во сне. Сразу. - Дай закурить! - точно так же сказал один. - Извините, не курю. Проходите, Вероника Степановна... - Фигуристая, - иронически протянул тот, что с фиксой. - Ух ты, пышечка... - и протянул волосатую лапу. Вероника Степановна покрылась пятнами. - В чем дело, ребята? - спросил я, заслоняя ее плечом. - Пшел, сопляк... - прошипел который поблатнее. Каратэ и дзюдо я не знаю, поэтому простым крепким с правой сбил мерзавца с ног. Он грузно упал на заплеванные ступеньки. Второй оскалил фиксатый рот, по напасть побоялся. Стоял у стены, смотрел пронзительными глазами... Мы вышли. - Какой вы смелый, Слава, - прошептала Вероника Степановна. - И сильный... Ой, у вас шарф сбился! "А ее очень красит волнение", - подумал я. Вероника стала поправлять мне шарф. Наши губы медленно... Звонок, черт бы его драл!!! Почему, ну почему я всегда просыплюсь на самом интересном месте?.. Ну, теперь-то уж точно не сон. В комнате холодина. Вставил ноги в тапочки, прошлепал на кухню. Там соседка баба Вера посудой гремит. "Твоя очередь мыть полы", - говорит. "Да знаю я, знаю..." Лезу в холодильник. Пусто. Пью воду, одеваюсь, тащусь на работу. Слышу, за мной кто-то по лестнице пыхтит. Баба Вера на рынок соленые грибы тащит. - Помог бы хоть, Славка! Молча беру сумку с банками, несу. У входа хулиган стоит... Сипит: - Дай закурить, земеля... Я протягиваю пачку "Примы". - Че ты прямо в рожу тычешь? - неожиданно обижается хулиган. Сбоку выдвигается второй, советует: - Тресни ему по зубам, вежливей будет! Первый медленно, как во сне, разворачивается... У меня из рук рвут сетку с банками... Удар! Еще удар! Приоткрываю один глаз. Хулиган, закрывая голову руками, выбегает из подъезда. Его напарник уже мчится по двору, испуганно оглядываясь на бабу Веру. Баба Вера, размахивая сумкой, кричит вслед: - Чтобы и духу вашего не было! Потом оборачивается ко мне и говорит: - Держи сумку-то, кавалер.., И пристально смотрит на меня. Господи, хоть бы мне проснуться!

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Андрей Всеволодович ДМИТРУК

КОФЕ В ЧАС ВОЛКА

Автор приносит благодарность за помощь

Анатолию Кириллову

Под утро художнику-оформителю приснился сон - один из тех поразительно счастливых снов, где сверкают улыбка и приключение. Не успеваешь проснуться, и вот уже испарились события, и остается только щемящая сладость - иной раз надолго, надолго...

Он лежал, не желая разнимать накрепко спаянные веки. Ловил последние вздохи приснившегося леса, глубину и свежесть; великий покой, подчеркнутый резким щебетом пичуг и гнусавым звоном насекомых. Скрипнули в вышине сучья, синицы обменялись короткими возгласами. И вдруг, сламывая и смешивая дрему, над самым ухом пробили главные часы страны, и вагонами покатились сообщения. Дикторов было двое - мужчина и женщина. Судя по категорически-бодрым голосам, они успели отменно выспаться.

Андрей Дмитрук

Наследники

Недавно я впервые в жизни обратился к психиатру.

Чувство, охватившее меня при входе в его кабинет, нисколько не напоминало ту щемящую тревогу, которой обычно полны приемные врачей. Наоборот, мне захотелось поскорее окунуться в зеленый свет больших папоротников, что так уютно сомкнулись над глубокими креслами. И сам врач, восседающий в своем светлом тропическом уголке - великий Валентин Вишневский, - казался удивительно "своим парнем". Молодой, с мягкими нервными глазами на худом носатом лице, с нежной и длинной мальчишеской шеей, выступающей из открытого ворота белой рубахи, - неужели ему ведомы шахты человеческой души? Назвать бы его не доктором, а просто Валиком, да пригласить в мою гасиенду пить чай на веранде и слушать ночной концерт леса...

Андрей Дмитрук

Орудие

Резкий утренний холод, особенно чувствительный после нагретого уютного салона, заставил Нину поднять воротник меховой куртки. Масса холодного воздуха кружилась в кольце голых пиков, несла клочковатые хмурые тучи. Несколько грязных лам дергали губами жесткие пыльные кусты у дороги. Их пасла маленькая девочка, одетая в юбку до земли, клетчатую ковбойку, красную выцветшую накидку и черную мужскую шляпу-котелок. Лицо у девочки было старообразное, обветренное, на верхней губе - лихорадка, очевидно, прижженная головней. Забыв о ламах, она во все глаза разглядывала светловолосую Нину в лохматой куртке и кожаных брюках, ее серый лакированный автомобиль. Очевидно, подобные гости нечасто являлись на пустынное плоскогорье, где жались к берегам бурной реки несколько индейских деревушек, а полоски низкорослой кукурузы обрывались у железобетонной ограды Орудия. Нина улыбнулась и помахала девочке. Но та, нелепо вскинув руку, - будто начала махать в ответ и раздумала,- отвернулась и убежала к своим ламам. Не оставалось ничего другого, как нажать кнопку на бронированных воротах, вложить перфокарту пропуска в приемную щель и ждать, пока расступятся массивные створы. Нина опять села за руль, въехала, и ворота громыхнули, смыкаясь за ее спиной. Здесь росли деревья, целый лес цепких, корявых деревьев с серебристой изнанкой листа, - деревьев, мигавших на ветру тысячами белых огоньков. Лес окружал кубическое двухэтажное здание центрального поста и башни подъемников инвентарных шахт: жерло самого Орудия было скрыто. Нина вышла возле дома, по привычке заперла дверцу, усмехнулась, но отпирать уже не стала. Навстречу ей вышел крупный шестидесятилетний мужчина, с лицом властным, открытым и добрым, с гладкой кожей, ярко-розовой на носу и щеках, как после ожога, с веерами глубоких морщин у глаз и седеющими острыми усами. Был на нем белый шерстяной комбинезон с эмблемой МАКС - Нина подумала, что комбинезон надет только ради ее приезда. Ей почему-то представилось, что начальник Орудия любит одеваться в темное, добротно и чуть старомодно, как подобает человеку с лицом гранда времен Веласкеса. К руке Нины он приложился умело и с достоинством, согласно внешности. - Хуан Гарсиа Санчас де Уртадо-и-Каррера, к услугам сеньоры инспектора. - Нечаева Нина Павловна, лучше всего просто Нина. К тому же я пока что сеньорита, дорогой сеньор Каррера! Он пропустил Нину и повел через холл к лестнице на второй этаж, рассказывая по дороге, что в его стране тоже есть имя Нина, или Нинья, и оно многим нравится, В несколько захламленном холле теснился десяток кресел, на бильярде лежали рулоны кальки. Под лестницей находился аквариум: в нем заметались напуганные шагами рыбы-месяцы. Пахло мастикой для паркета, озоном и горелой резиной; дом почему-то не представлялся жилым, он был похож на учреждение, покинутое сотрудниками во время обеденного перерыва. Пульт управления на втором этаже вполне соответствовал духу "казенного дома", - впрочем, ни один пульт в мире не имеет своего лица, все они близнецы и воплощают только порядок и механическую чистоту. Если бы не стесненное дыхание и клокотанье в груди, Нина преспокойно могла бы вообразить эту бело-голубую пластмассовую комнату не на высоченном южноамериканском плоскогорье, а в Москве, в родном здании Совета МАКС. Ей показалось странным, что люди, на долгие годы поселившиеся возле Орудия, не стремятся сделать свое жилище уютным. Неспешно повернув круглый кожаный стул, поднялся от главной панели и отвесил поклон оператор Орудия, первый и единственный помощник Карреры, передававший волю своего начальника всем хитросплетениям машинного мозга. Как антропологический тип, оператор представлял полную противоположность своему шефу: приземистый, ширококостный, почти лишенный шеи, зато с огромными кистями рук. На бульдожьем ноздреватом лице сидели, как изюминки в буханке, яркие черные глаза. Пожимая влажную ручищу, Нина испытала непривычное чувство брезгливой завороженности. В упорном цепком взгляде оператора, странно противоречившем приветливой улыбке губ, в ленивых мощных движениях этого старого, одышливого человека чудилась некая особая сила, манящая и бессознательно-жестокая, избыток первозданной биологической энергии. Глядя на его изящно сплетенные туфли, Нина почему-то вообразила ступни старика, широкие и тяжелые, с кривыми растоптанными пальцами. Каррера представил оператора - Игнасио Ласе. Странный был у Карреро Санчо Панса. Игнасио спросил у Нины, явно соревнуясь в галантности с патроном: предпочитает ли сеньорита принять с дороги ванну и позавтракать или ограниченность времени заставляет уважаемого инспектора сразу перейти к делу? Нина не смогла ответить быстро. Ока робела все сильнее, поскольку чувствовала, что перед ней непростые люди, - непоколебимо сформированные, всезнающие, а главное - бог знает, с каким прошлым за плечами... Ласе и Каррера не допускали в своем обращении к инспектору ни "отеческого" благодушия, ни нарочитой почтительности, которая только подчеркнула бы ироничность отношения; галантность и предупредительность предназначались Нине в равной степени как ответственному работнику и как даме. Именно так должны были вести себя мудрые, многоопытные мужчины с молоденькой проверяющей из МАКС. Робость Нины была истолкована, как деликатность и нежелание затруднять хозяев. Поэтому Каррера отправился на кухню, а его жутковатый помощник пошел открывать краны в маленькой, сверкающе-чистой ванной... Вода принесла легкость и успокоение. Даже хозяева казались теперь Нине не такими уж сложными и таинственными. Выпив две-три рюмки сухого вина, темно-красного и терпкого, с запахом осени, она совсем повеселела и окунулась в застольный разговор. Еду подавала низенькая косолапая индианка монгольской внешности, в уродливом платье с блестками, с алыми лентами в иссиня-черных косах, - очевидно, принарядилась в честь инспектора. Подавая, приседала и тщательно улыбалась Нине, демонстрируя изъеденные зубы. Каррера сообщал, что "томатль", то есть помидоры, выращены в оранжерее при теплообменниках Орудия, что брынза из молока ламы куда жирнее такой же из коровьего молока и мед горных пчел вылечит любую хворь. Обсосав кончик уса, цитировал по-латыни строки Вергилия, воспевающие жизнь и труд земледельца, и клялся, что не знает ничего лучшего, чем простая сельская жизнь (вздох) и ничего более вкусного, чем простая крестьянская пища. - Увы, жизнь возбуждает в человеке иные, суетные, мнимые интересы, печально проповедовал Каррера, - и они до такой степени входят в плоть и кровь, что на склоне лет кажутся главными, единственными... Это не привычка, нет - кажется, словно в тебе родилось и живет другое "я", автономное, как персонаж твоего сна или, вернее, как некий божок, требующий жертв. И этот божок, это фальшивое, тщеславное "я" правит самовластно, и только изредка позволяешь себе чувствовать, что иная жизнь принесла бы больше счастья... больше душевной гармонии! - Как это вы хорошо сказали: позволяешь себе чувствовать! - восхитилась Нина. - Значит, вам и сеньору Лассу все-таки тяжело жить отшельниками? Складчатые слоновьи веки оператора дрогнули, он поднял рассеянно-удивленный взгляд, а Каррера ответил с тонкой невеселой улыбкой: - О, нет. Как Одиссею, боги отпустили нам столько переживаний и впечатлений, что хватило бы на десять обычных жизней... - Да, - мечтательно сказал Ласе. - Если нам с доном Хуаном чего-нибудь не хватало, так это покоя и возможности хорошенько поговорить. Мы получили все это, и не уйдем отсюда до конца жизни... - Много же у вас тем для разговора, - улыбнулась Нина. - Много, - серьезно сказал Каррера, и Нина пожалела о своей шутке. Казалось, - вот-вот приоткроется какая-то завеса. К девушке возвращалось давешнее "детективное" настроение, и хозяева делали все, чтобы его усугубить... - А может, вы нас выгоните отсюда после сегодняшней проверки, и мы не успеем наговориться, -добродушно подтрунил оператор. - Что вы, я ведь ничего не решаю, я только собираю данные... И вообще, Ассоциация считает ваш расчет лучшим в мире! - Ну, спасибо, - хрюкнул Ласе и принялся за кукурузные лепешки, тщательно макая их в масло и посыпая солью. Он ел много и жадно, в то время как опечаленный чем-то Каррера только пощипывал салат. Индианка, убрав со стола, вернулась и глубоко присела перед сеньорами, после чего Каррера отпустил ее взмахом руки. Хозяева встали, готовые к услугам. Нина все острее чувствовала себя участницей старого авантюрного романа. Но действительность оказалась далекой от авантюр. До самой ночи осматривали безлюдные комплексы, обслуживавшие Орудие; спускались к зарядной части ствола, шахтой пробуровившего плоскогорье почти до самой подошвы. Последние десять лет Международная Ассоциация Космического Строительства (МАКС) осваивала безракетный способ транспортировки больших нехрупких грузов. Снаряд с электрически заряженной оболочкой разгонялся в электромагнитном поле до первой или второй космической скорости: ствол орудия представлял собой соленоид. Постройка электромагнитных пушек была дороговата, но они быстро окупали себя. Орудие, которое посетила Нина, обслуживало сборщиков самой крупной в мире орбитальной станции. Гигантский спутник, выраставший в четырехстах километрах от Земли, должен был разместить на борту обсерваторию и телефонный узел для абонентов целого полушария. Не реже раза в сутки, когда остов станции повисал над пустынными горами, Орудие выбрасывало ледяной цилиндр, в сердцевине которого находилась капсула с грузом. Толстая ледяная шуба не давала капсуле сгореть в атмосфере: несмотря на то, что жерло Орудия выходило на высоте трех с лишним километров, гигантская начальная скорость снаряда могла испарить его и в разреженном воздухе... Плоскогорье было увенчано выходом Орудия. Круглая шахта, огороженная мощными брусьями с натянутой стальной сетью, украшенная зловещими плакатами - на черном фоне кровавые буквы и белый череп. Деревья не смели склониться над бездонной чернотой ствола,- холод, создававший ледяные саркофаги капсул, постоянно вытекал из Орудия, убивая ветви, постепенно расширяя вокруг ограды кольцо сухостоя. Кутаясь в лохматую куртку, Нина выходила из кабины лифта в голые бетонные коридоры разных уровней, где перспектива была стерта слепящим светом. На нижнем горизонте гулко вздыхали детандеры, словно чудища, заблудившиеся в зарослях обледенелых труб. Бронированные кабели змеями вползали под глухие стальные двери отсеков контроля и управления; и, взбудораженные ими, в отсеках поднимали писк и стрекот миллиарды электронных муравьев. Чрево Орудия было вспорото и галантно вывернуто перед серьоритой-инспектором - в беспощадном свете прожекторов и ледяной полутьме, на просторном полу машинных залов и в тесных коленах коридоров, на эскалаторах и в лифтах ни на шаг не отходили от Нины два седеющих сеньора, каждый старше ее отца. Докладывали, объясняли, растолковывали, предостерегали. "Тут скользко", - нежно говорил Каррера и подавал холодную сухую руку с длинными пальцами. "Тут ступеньки", - бурчал Ласе и подставлял свою короткопалую ручищу. После осмотра стояков водоснабжения их вынесла на землю клеть инвентарной шахты, и Нина с облегчением смотрела, как тяжело и медленно катятся по кольцевым рельсам массивные колеса параболической антенны. ...Когда кофе, артистически сваренный Лассом, был почти допит, и с сигар обоих сеньоров упали хрупкие сосульки пепла, орбитальная станция в ночном небе достигла долготы горной цепи. Могучий мелодичный звон ворвался в столовую. Орудие позвало своих хозяев, они пришли к главному пульту и коснулись его точными движениями, достойными пианистов-виртуозов, играющих в четыре руки. Плоскогорье вздрогнуло, как зверь, укушенный во сне, Нина от неожиданности схватилась за шкаф магнитной памяти. Огненный след метеора тронул румянцем бледные снега вершин, сверкнули нити водопадов, простучали по деревьям горячие капли растаявшей ледяной брони, и разом загалдели проснувшиеся птицы. Но птиц больше никто не потревожил, они устроились поуютнее и снова уснули. В отличие от них Нина не сразу успокоилась, потому что во время выстрела дон Хуан прижал ладони к бедрам и несколько секунд стоял неестественно прямо, а сеньор Ласе посматривал на него из тени пульта с нескрываемой иронией. Потом Каррера вернулся в столовую и прикурил погасшую сигару, Ласе, прихватив джезву, скрылся на кухне, поскольку заваривал кофе только собственноручно... Нина, сидя перед старшим из хозяев, восхищалась Орудием среди холодных диких гор, - символом культуры куда более могущественной, чем сказочная индейская цивилизация, процветавшая здесь давным-давно, стертая завоевателями и похороненная под тощими деревенскими полями. - Интересно, что индейцы говорят об Орудии? - спросила Нина. - Ничего. Их мало интересует назначение наших строек и машин. Но индейцы радуются, что строительство Орудия принесло им заработок. Так сказать, сугубо практическое отношение к прогрессу... Горела тусклая настольная лампа о четырех рожках, имитировавшая канделябр. На внушительном носу дона Хуана рельефно выделялись поры, он философствовал, время от времени пуская дым через выпяченную нижнюю губу и внимательно следя за ним. Очевидно, Каррере давно хотелось выговориться. - Да, прогресс, прогресс, - понятие загадочное и банальное. Пожалуй, самое отрадное в прогрессе то, что он не зависит ни от чьей личной воли. Любые попытки воспрепятствовать естественному, наиболее вероятному статистически ходу событий заранее обречены на провал,- нравится нам это, или нет. Сторонники многодетной семьи могли сколько угодно поощрять людей на обзаведение детьми, - но население благоустроенных стран все-таки уменьшается, вернее - стабилизировалось только за счет возросшего срока жизни... И так во всем. Тот, чья личная воля совпадает с необходимостью, счастлив - он творит прогресс сознательно. В противном случае вы испытываете болезненное крушение всех планов... и все равно будете служить прогрессу, из соображений выгоды или под страхом наказания. Увы! Грабитель, насильник, мошенник своим трудом в тюремных мастерских укрепляет то самое общество, которое он пытался подорвать, следуя личной воле. Таким образом, моя милая, любой наш враг рано или поздно станет полезным... или погибнет под колесами прогресса! - Мне трудно сообразить сразу, - волнуясь, ответила Нина. Ей казалось, что разговор этот с каким-то подвохом. - Я никогда не видела... врага, но мне кажется, что настоящий враг не может стать полезным. Ни при каких обстоятельствах. Я родилась в России через сорок лет после войны, но то, что я читала и видела в кино... о них... не позволило бы мне простить... таких людей... и сотрудничать с ними! - Все-таки испанский язык, даже отлично изученный, был чужим. От волнения она совсем запуталась, смешалась и умолкла, по-девичьи глядя в пол. - Хм, вы не очень-то логичны: враг не может стать полезным, или вы не станете с ним сотрудничать, - посмеивался Каррера, внимательно следя за дымом. Учуяв состояние Нины, спохватился: - Ну, ну, я шучу, все правильно. Я вас понимаю. Да, не прощают преступников, садистов, бешеных животных. Да, такие не могут стать полезными, даже если они ушли от возмездия, поскольку своим существованием отравляют нравственный климат,- а этот факт важнее любой материальной выгоды. А что касается честных идейных противников, тем более искреннее желающих работать... скажем, отличных специалистов в своей отрасли... кажется, даже ваша революция не отвергала их услуги? - Вы прекрасно знаете историю, дон Хуан... - Это не так, но благодарю. В общем... знаете ли, хватит крови. Земля больше не сможет ее впитывать. Слава богу, недавно мы похоронили свои бомбы, и сняли броню с танков, и демонтировали боевые лазеры. Давайте же расстанемся с привычкой пускать все это в ход. Похороним желание продолжать все эти тысячелетние вендетты. Никуда не денешься: нам работать всем вместе, шести миллиардам человек, - сознательно или вынужденно для единой цели! Каким бы ни было наше прошлое... Явился Ласе, держа на отлете дымящуюся джезву, и Каррера сразу умолк. В молчании пригубили кофе. Нина отказалась допить чашку, сославшись на боязнь бессонницы. Тогда встал сразу помрачневший Игнасио и, ни на кого не глядя, заявил: - Ваша правда. С разрешения сеньориты, я первым пойду спать. Следующий выстрел меньше, чем через шесть часов, и подготовка к нему сложная, - мы посылаем увеличенный заряд, пакет труб большого диаметра... Нина вскочила. Раскрасневшийся Ласе поклонился, тяжело дыша, и ушел в боковую дверь. Она беспомощно обернулась и посмотрела в смеющиеся глаза Карреры. - Нет, мы его ничем не обидели, - предупреждая вопрос, заговорил дон Хуан. - Просто он - бобыль, одинокий, угрюмый человек. Со странностями. Лет через тридцать вы поймете его лучше. - И спросил, сразу сменив тон: Желаете побыть здесь или прикажете проводить вас в спальню? - Мне, право, неудобно... - начала Нина традиционную фразу, но старый гранд уже стоял рядом, чуть склонясь и отставив локоть. Пришлось взять его под руку. В импровизированную спальню, устроенную к приезду Нины в библиотеке, Каррера не вошел. Только приложился к руке и сказал уходя: - Если что-нибудь понадобится, здесь звонок: Панчита привыкла вставать по ночам. Надеюсь, что вы немного почитаете и уснете спокойным сном. Не зная почему, Нина решила, что спальни Карреры и Ласса должны быть похожими на эту комнату: такая же в них казенная, нежилая чистота, армейский порядок, аккуратно заправленные складные кровати. Только по стенам, разумеется, не идут до потолка стеллажи с книгами, где снизу доверху укреплены в алфавитном порядке картонки с буквами, а под каждым корешком наклеен номер. Очевидно, хозяевам Орудия не до уюта, - но почему? По причине большой занятости или из каких-то непонятных Нине соображений? Сеньоры позаботились о торшере на длинном проводе - все-таки для инспектора пытались создать домашнюю обстановку. Оставалось только выбрать книгу. Это было нелегким делом, поскольку библиотека оказалась сугубо технической, а Нина в этот день буквально "объелась" сложнейшей техникой. К счастью, под номером С-972 обнаружился прекрасно изданный альбом для туристов, с рекламной глянцевой обложкой: огромные канделябровые молочаи на ультрамариновом фоне озера Солнца. Нина собралась сразу открыть отдел фотоиллюстраций, но невольно пробежала глазами трехъязычное предисловие, где кратко излагалась история республики. И сразу же, поскольку взгляд человека, привычного к чтению, обладает высокой избирательностью, - сразу мигнуло ей из длинных колонок знакомое имя. Это имя было - Каррера. Но без всякой связи с Орудием: когда альбом издавался, оно еще не было построено. Глава военного переворота, случившегося тридцать лет назад, руководитель армейского общества "Национальный Феникс", первый президент революционного правительства, генерал артиллерии Хуан Гарсиа Санчес де Уртадо-и-Каррера. Народный герой республики, изгнавший иностранных монополистов и укрепивший демократию... Теперь Нина уверенно взяла в руки каталог библиотеки, лежавший в отдельном ящике, - и быстро нашла то, что хотела, "История национальной революции". Статьи участников и очевидцев. Факсимиле документов с затейливой подписью Карреры (той самой, что стояла подзапросами и отчетами, приходившими в МАКС). Фотографии: черноусый генерал Каррера в каске, с биноклем в руках на башне танка - он руководит боем с сепаратистами. Генерал Каррера, сияющий улыбкой, орденами и аксельбантами, провозглашает с трибуны демократическую программу "Феникса". Он же - председатель революционного трибунала - выносит приговор группе офицеров-сепаратистов, развязавших гражданскую войну. К десяти годам каторжных работ приговорены: бывший шеф армейской контрразведки, полковник Альваро Вильяэрмоса; бывший начальник политической полиции, опаснейший враг реформ и демократии, полковник... Полковник Игнасио Ласе. Она погасила свет и долго лежала вверх лицом, глядя в темноту. Она улыбнулась, поймав себя на том, что испытывает материнскую жалость к двум старым сеньорам, одиноко живущим в горах и, судя по всему, до сих не сумевшим даже расслабиться, открыться друг перед другом... Мир вам, старый генерал артиллерии, дон Кихот, доживающий медленные годы рядом с Орудием, в миллионы раз превосходящим силой самую большую из его прежних пушек, и мрачный старик, некогда отправлявший людей на каторгу, затем побывавший в их шкуре, вернувшийся, чтобы вечно жить и работать рядом со своим судьей!.. Мир и покой вашим душам. Через несколько часов земля вздрогнула, задребезжал торшер и опрокинулся на столе стакан с карандашами. Нина проснулась только на мгновение" сон ее был спокоен и глубок, и дыхание уже приспособилось к разреженной атмосфере. Утром она встала бодрой, без всякого желания поваляться в постели, и нашла на стуле у изголовья длинный стеганый халат. Пошла в ванную, опасаясь встречи с хозяевами: она не знала, как посмотрит им теперь в глаза, что скажет. А лгать было трудно... Панчита подметала коридор. Ее косы с красными лентами были заплетены еще кокетливее, чем накануне. Глубоко присев перед Ниной, она доложила, что сеньор Каррера передает сеньорите свои извинения: он был вынужден уехать в Сьерра-Бланка. А сеньор Ласе ушел в деревню за свежим сыром и яйцами, приказав Панчи-те подать кофе высокочтимой гостье. У Нины полегчало на душе. Она быстренько умылась, выпила чашку кофе с печеньем - напиток оказался похуже, чем приготовленный Лассом, - и попросила Панчиту передать сеньорам, что неотложные дела заставляют ее немедленно покинуть их гостеприимный дом. Когда она уже шла по аллее между деревьями, мигающими на ветру тысячами белых огоньков, вдруг подумала о некоторой нарочитости ситуации. Действительно ли нужно было Каррере уезжать в город? Только ли сам Ласе мог покупать в деревне сыр и яйца? Неужели с этим не справилась бы Панчита? Наконец - и эта мысль была самой поразительной, - не с умыслом ли посоветовал вчера Каррера почитать перед сном?.. Искать ответы было некогда, да и невозможно. Нина вывела машину из ворот - и сразу увидела Игнасио. Большой и темный, как горилла, он тащил объемистую кожаную сумку, левой рукой ведя за ручонку ту самую индейскую девочку, что пасла вчера лам. И ламы были на месте - длинными губами теребили сухую, замученную ветрами зелень. Девочка несла бутыль молока, доверительно шепча что-то Лассу, и он внимал с подчеркнутой серьезностью, как слушают обычно маленьких детей, не желая их обидеть. Увидев серую рычащую машину Нины, девочка отпрянула, а Ласе чуть не выронил сумку и как-то жалобно протянул руку вперед. Она остановилась, открыла дверцу. - Как жаль, - хрипло дыша, воскликнул подбежавший Игнасио. - Как жаль, что вы уже... - Я не виновата, дорогой сеньор. Я на службе! Даже очаровательная улыбка Нины не смогла смягчить казенный жесткости этих слов, и она взяла Игнасио за руку. - Дон Хуан... ах, боже мой... я-то хоть прощусь с вами, а он... Понимаете, мы строим новый пакгауз для грузов МАКС... старый не обеспечивает бесперебойной подачи автоматических поездов... Хоть сыру с собой возьмите! А? Ведь это же... - Я знаю, - сказала Нина. - Куда жирнее и калорийнее коровьего. Так? Он послушно кивнул. Подкравшаяся девочка опять уцепилась за палец полковника, но все же пряталась за его широкими брюками. - Я вернусь к вам. Обещаю! - сказала Нина и тряхнула руку Ласса. Потом закрыла дверцу и сняла тормоз. Так и остались в ее памяти - горная дорога, чахлый кустарник, неуклюже машущий Ласе, девочка и три ламы. И растерянные черные глаза полковника, в искреннем порыве решившего сходить за сыром и яйцами для сеньориты...

Андрей Дмитрук

Ответный визит

Нежным июньским утром по колено в ромашках, клевере, мяте и ржавом конском щавеле стоял Координатор Святополк Лосев, подняв глаза к ясному небу. Руки Координатор глубоко всунул в карманы кожаных брюк, ноги твердо расставил, словно готовился простоять так сутки. За спиной Лосева пилот Мухаммед аль-Фаттах делился воспоминаниями со старейшиной Центра Прямых Контактов Марчеллой Штефанеску.

- ...Когда переходишь границу контроля - это почти световой год от оболочки, - двигатель сразу выключается, а тебя охватывает жуткая слабость. Просто падаешь навзничь и лежишь, пока корабль буксируют в порт... Можно умереть со страху.