До Марса пять минут

В. ЛИШЕВСКИЙ

ДО МАРСА ПЯТЬ МИНУТ

Два ограбления банка за две недели. И оба одинаково странные и непонятные. Охранники ничего не видели, сигнализация не сработала, в помещении никаких следов. А сейфы пусты.

Крокс сидел за столом и анализировал полученную информацию. Он был самым известным криминалистом страны. Все знали его имя, хотя ему не приходилось участвовать в засадах, перестрелках и погонях. Его оружием были феноменальная память, в которой хранилась уголовная хроника за многие годы, и аналитический ум, работавший как компьютер.

Другие книги автора Володар Петрович Лишевский

Журнал «Земля и Вселенная» 1993 г., № 4, стр. 108-110

В. ЛИШЕВСКИЙ

Гонщик No 1

- Впереди Гарри Смит под номером восемнадцать. Он обошел всех на целый круг! - Репродукторы разносили по мотодрому возбужденный голос диктора.

На трибунах нервничали. Разговоры, свист, крики слились в несмолкающий гул. Конечно, это опять трюки дельцов. Впереди не чемпион, не представитель преуспевающей фирмы, а неизвестный гонщик, выступающий за "Грин Рокит". Мотоциклы этой фирмы с нарисованными на баках маленькими зелеными ракетами были неплохими, но и не лучшими, а главное - "Грин Рокит" не имела гонщиков экстракласса и никогда не побеждала на крупных соревнованиях.

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Олиферук Дмитрий

Еще немного...

Она тянет ко мне свои pуки. Уже в котоpый pаз я пытаюсь схватить их, удеpжать, но, как и много pаз до этого, у меня ничего не выходит. Она исчезает, pаствоpяется в бледном утpеннем воздухе. Я хватаю pуками пустоту, котоpая еще хpанит очеpтания ее тела. Hо она исчезла. Кто она такая - я не знаю. Откуда она взялась и почему каждое утpо, едва пpоснувшись, я вижу ее пpекpасные глаза, полные отчаяния и мольбы и эти pуки, эти тянущиеся ко мне pуки. Чего она хочет? Почему я не могу взять ее за pуку? Hа эти, и на многие дpугие вопpосы у меня нет ответа. Единственное, о чем я могу догадываться это то, что ей, по всей видимости, очень плохо и она ждет от меня помощи. Только я не знаю, как ей помочь. Я даже не могу до нее дотpонуться. Я не слышу слов, котоpые шепчут ее губы. А, быть может, даже не шепчут, а кpичат, надpывая гоpло неслышимым для меня кpиком. Что это - галлюцинация? Или видение, котоpое должно повлиять на меня? И если насчет пеpвого я могу быть достаточно увеpен, то втоpое я никак не могу ни доказать, ни опpовеpгнуть.

Еремей Парнов

ОПЫТ АНТИПРЕДИСЛОВИЯ

В наш век, когда физики открыли антипротоны, антинейтроны и даже антинейтрино, в моду стали входить антироманы, антиповести и антирадиопьесы. Чтобы не отстать от времени, я решил написать антипредисловие к этому сборнику зарубежной юмористической фантастики. Как я понимаю жанр антнпреднсловия? Очень просто. Так просто, что Роб Грийе, например, может назвать такую простоту примитивной. Но зато она логична не в пример современной драме абсурда. Суть этой простоты тоже очень проста. Если предисловия обычно хвалили предпосылаемые книги и лишь изредка упоминали об отдельных недостатках, антипредисловия должны, естественно, свои книги изничтожать. Главное - это твердо соблюдать ко многому обязывающую приставку "анти". В нашем, например, случае антипредисловие должно быть скучным и без намека на фантастику. Кроме того, необходимо отдать должное и чисто физической симметрии. Речь идет об инверсии декартовых координат. А если говорить популярно, антипредисловие следует начинать с оценки не первого по порядку произведения, а последнего.

Еремей Парнов

ПО СЛЕДАМ "ВОЗДУШНОГО КОРАБЛЯ"

Инопланетянин в серебристом плаще, наделенный телепатическим даром, лицом к лицу сталкивается с инквизитором. Конфликт эпох, разделенных тысячелетиями, единоборство мировоззрений, случайное пересечение мировых линий...

Есть вечные темы, к которым вновь и вновь, словно наращивая витки спирали, возвращается научная фантастика. Рассказ Эндре Даража "Порог несовместимости" напомнил мне повесть польского писателя Кшиштофа Боруня "Восьмой круг ада" и очень близкую к ней по колориту новеллу чехословацкого фантаста Вацлава Кайдоша "Опыт". Поистине знаменательно, что именно писателей стран социализма заинтересовала по сути одна и та же проблема, которую можно обозначить в трех словах: столкновение прошлого с будущим. И не менее символично, что и повелевающий миром духов Фауст Кайдоша, и инквизитор Боруня, и мракобес из рассказа венгерского писателя Даража выглядят одинаково жалкими и бессильными. Причем не столько в сопоставлении с могуществом людей будущего или звездных пришельцев, сколько в сравнении с их высокой моралью. Поэтому отнюдь не случайно, что венгерский, польский и чехословацкий писатели сумели, каждый по-своему, показать могучую силу нравственной убежденности человека нового мира.

Е. Парнов

Уроки Чапека,

или этапы робоэволюции

Эта книга о роботах, точнее, андроидах - разумных существах из металла и пластика, которые живут и действуют бок о бок с нами. Как же случилось, что мы, люди, могли на это пойти? Я еще допускаю, что позволительно проиграть партию в шахматы железному ящику. Впрочем, бог (нет, не бог, а святые Айзек, Карел и Станислав) с ними, с этими шахматными компьютерами. Это бы еще полбеды. Ходячие железяки вполне терпимы и на подсобных работах. Особенно в наш век, когда прислугу или няньку днем с огнем не сыщешь. Только ведь и эти, искусственные, не лучше! У Джанни Родари, например, робот соня и саботажник (рассказ "Робот, которому захотелось спать"), у Зигберта Гюнцеля ("Одни неприятности с этой прислугой") зазнайка. А железные герои Клиффорда Саймака ("На Землю за вдохновением"), того и гляди, перейдут грань уголовщины. К тому же они бредят научной фантастикой.

Еремей Парнов

Воспоминания о конце света

АТОМНЫЙ ВЕК И УРОКИ ПРОШЛОГО

"Кто контролирует прошлое, контролирует будущее; кто контролирует настоящее, контролирует прошлое" - емкая формула оруэлловского "1984". Вместе с двумя другими всемирно известными антиутопиями оруэлловский роман возвратило нам само время. Вернее, текущий миг, потому что время - запущенная в будущее стрела. Ему не присуща та мистическая цикличность, что кое-кому все еще мерещится в череде минувших веков.

Антон Патрушев

ЖЕЛЕЗКА

- Слушайте! Опять началось! Все, сидевшие на ржавых рельсах у костра, прислушались. Зародившейся где-то далеко теперь все отчетливее набирал силу дробный стук колес. Тяжело и ритмично стучали колеса проходящего поезда, поезда, которого не было и не могло быть. Стук и лязг затих также медленно как и возник. Никто не осмеливался первым нарушить тишину. Только потрескивали сучья, умирая в огне, да ветер, изредка и сонно, шуршал верхушками придорожных камышей. Рука молча пошевелила поленья в костре. Костер беспокойно умирал. Иногда он огрызался на подлетевшую слишком близко бабочку, и та, вспыхнув яркой звездочкой, уносилась вместе с дымом в небеса. Фигуры вставали одна за другой и, кивнув остающимся, исчезали в ночном тумане. Когда первые лучи солнца начали крадучись появляться над насыпью и слизывать пар с поверхности болотца, костер уже давно остыл и лежал, раскинув свои щупальца с отпечатками предсмертной агонии. Со стороны болотца на насыпь выполз ветер. Разогнавшись на старых рельсах, он попробовал с налета уничтожить то, что осталось от костра. Однако лежащий пластами и смоченный утренней росой пепел оказался ему не по зубам, и он полетел дальше, туда, где ночью прошел поезд, которого не было. За долгий душный день солнце выбелило и высушило останки костра, и вечером ветер был тут как тут. Он налетел на закате и сорвал легкий прах с обугленных костей когда-то живого огня. Разметав белый пепел над старой железной дорогой, ветер спрятался в камышах и затих. Садилось солнце. Жалкие головешки жалобно хрустнули, когда на них наступил тяжелый сапог первого. Он остановился. Бульк! - сказал спирт во фляжке на поясе. Под черепной коробкой монотонно стучала одна мысль: Я найду тебя! . Старые рельсы уходили прямо в пасть заходящего солнца. Фигура первого двинулась по насыпи в темноту надвигающейся ночи. Одна за другой на насыпи появлялись размытые очертания ночных звуков на заброшенной много лет железной дороге ведущей в никуда. Он всматривался в лица тех, кто решил пойти вместе с ним и найти разгадку старой железной дороги. Лиц не было. Были только бездонные тени на их месте, там, куда мертвые лучи Луны не попадали из-за капюшонов и шляп. Его слова, сопровождаемые неизменным Бульк! , падали туда, как в бездонный колодец, где даже не было слышно эхо от их падения. - Все вы знаете легенду об этой старой железке. Каждому в нашем поселке она известна с детства. Многие пытались дойти до конца пути, но никто не вернулся. Вчера мы опять слышали Ночной Экспресс и я решил во что бы то ни стало дойти до конца. Вы я вижу тоже. Все согласны с тем, что мы идем искать то, что лежит на конечной станции, а именно Человеческое Горе? Порыв ветра был ответом на его слова. Снова захрустел гравий под сапогами, они, будто зубастые звери, перемалывали крупные и мелкие камни, иногда зубы скрежетали по одинокой консервной банке. По обочинам дороги шла ночная жизнь, дорога же была мертва. Вряд ли стоит пытаться проникнуть в мысли идущих по железнодорожному полотну, если они и есть, то они строятся строго в соответствии со структурой железки. Словно по бесконечной лестнице устремляются они куда-то вверх, когда глаз равномерными движениями отслеживает уходящие назад линии рельс пришпиленные как два большие червя на ровные обрубки шпал. Для идущих время остановилось. Луна же довольно лениво успела описать половину своей дуги, когда из-за высоких придорожных кустов показался безумный красный глаз светофора. Тени замерли. Через мгновение довольно крупный камень, забыв о законе тяготения и окрыленный рукой впереди идущего, взвился над насыпью и своей тяжестью сокрушил хрупкое стекло зловещего красного глаза. Глаз рассыпался на тысячи огоньков похожих на не потухшие окурки, которые разлетелись и расползлись в разные стороны роем маленьких светлячков. Сапоги принялись за свою работу. Луны давно уже не было и первые лучи солнца пытались согреть продрогших путников, когда они остановились у края обрыва в озеро. Спирт прекратил петь свою песню во фляжке еще несколько часов назад, чьи-то бутерброды кончились, кончилась и железка. Она кончилась также тихо и незаметно, как умирает собака из вашего двора, которой много лет подряд вы скармливали половину своего завтрака, идя на работу, и вдруг в один из дней вы не находите ее на старом месте возле скамейки. На краю обрыва валялось огромное количество мертвых вещей, хозяева которых по всем признакам покоились на дне озера. Он поднял одну из множества белых бабочек лежавших тут же, ее крылья суетливо затрепетали от ветра, развернул бумажку и прочел вслух следующее: - Здесь, на этой дороге мы, как и все остальные, искали Человеческое Горе. Мы не нашли его. Мы исследовали все озеро и его окрестности. Ничего. Прошла неделя. Еда подошла к концу. А с ней и надежда на достижение цели. Наши поиски не увенчались ни малейшим успехом. Мы не достигли своей цели. Мы покидаем этот мир в полном отчаянии. Андрей аккуратно сложил записку и убрал в карман. В этот момент какой-то дерзкий луч солнца упал на его лицо и было видно, что оно светится улыбкой. Он тихо побрел обратно. Люди, пришедшие с ним, недоумевающие расступились. Андрей повернулся к ним, в его глазах сверкали две кристально чистые живые слезинки. - Они не правы, они нашли то, что искали. Они нашли Человеческое Горе. Только они не поняли этого! Постепенно лицо каждого озаряла улыбка прозрения.

Уильям Т. Пауэрс

Нечем дышать

В горах

Куда ни глянь, сосновые иглы втоптаны в пыль, и все же это было вполне приличное место для лагеря. Оно находилось близко к вершине хребта, а от прочих стоянок было отделено кустарником, росшим между соснами. Под деревом удачно встала палатка. Вечером, когда поднимался ветер и накрапывал дождь, крона сосны служила надежным прикрытием. К востоку лес спускался по склону. На противоположной стороне ущелья была громадная скала. Предзакатное солнце превращало ее в золотой занавес на фоне темно-синего неба. Авансценой служили темно-зеленые, скрывавшиеся в тени вершины сосен внизу. Питер Лэтроп стоял у костра, любуясь этой картиной. Потом взглянул на часы, глубоко вздохнул, задержал дыхание, с сожалением выпустил воздух, допил пиво из банки и отбросил ее в сторону. - Здесь такой воздух, Грейс, - произнес он, - что его можно пить. - Не везде. - откликнулась Грейс. - Во всяком случае, не в палатке, где я меняю пеленки... - Куда делись дети? - Откуда мне знать? Наверно, внизу, у большой скалы. Ты лучше за ними сходи. - Ладно, - Питер снова поглядел на часы и пустился вниз по тропинке. Тропинка вилась вокруг огромного камня, преграждавшего склон. На камне сидели четверо ребятишек. Старший, уже подросток, стоял на самой вершине, глядя на горевшую в лучах солнца сосну. Остальные - мальчик лет девяти и две девочки, одна десятилетняя, другая не больше пяти, маленькая для своего возраста, - играли неподалеку. Они увидели Питера. - Привет, папа, - сказал подросток. - Поднимайся к нам. - Нет, это уж вы спускайтесь, Тим. И помоги спуститься Пиви. - Я не хочу уезжать, - отозвалась Пиви. - Джуди, Майк, спускайтесь, кому я сказал! - Пап, давай останемся дотемна. Еще так рано! - Мы и так опаздываем. За два дня нам надо одолеть тысячу миль. Хватит. Все вниз. - Пап, поднимись к нам, ну на секундочку! Питер начал сердиться. - Майк, немедленно слезай. Ты что думаешь, мне самому хочется отсюда уезжать? Сколько можно повторять одно и то же?! Нехотя дети подчинились. Тим спускался первым, помогая младшим. Вереницей они вернулись в лагерь. Питер замыкал шествие. Грейс вылезла из палатки в тот момент, когда они показались на лужайке. Она держала на руках грудного ребенка, а двухлетняя малышка держалась за ее юбку. - Пора ехать? - спросила она. - Уже пять часов. На лужайке воцарилось подавленное молчание. Наконец Питер нарушил его: - Тим, складывайте с Майком палатку. Девочки, переносите вещи в машину. Мальчики сняли палатку и принялись прыгать на ней, чтобы скорее вышел воздух. Девочки подбежали к машине, неся полные ладони сосновых шишек. Старшая спросила: - Пап, можно мы их возьмем с собой? Питер выглянул из "фольксвагена". - Куда я их дену? Выбросьте их в лес. - Милый, а можно я парочку захвачу с собой? - спросила Грейс. - Ты же знаешь, что отсюда ничего нельзя брать. Ну ладно, каждая берет по две шишки - остальные бросайте. Обрадованные девочки отбежали, высыпали добычу на землю и принялись выбирать самые красивые шишки. Мальчики сложили палатку и взгромоздили ее на крышу "фольксвагена". Палатка уместилась между чемоданами и большим пропановым баллоном, приваренным к крыше. Две медные трубки тянулись от него к двигателю. - А нам тоже можно взять шишек? - спросил Тим. Они с Майком побежали к девочкам. - Захватите одну для мамы, - крикнула Грейс. - Дети, поглядите вокруг - мы ничего не забыли? Поехали. Питер подергал за трос, которым были примотаны чемоданы и палатка. Грейс вышла из машины, за ней выбрались дети с драгоценными шишками в руках. Все они глядели на гору, которая потемнела и стала оранжевой. - Пап, а нам обязательно надо уезжать? - спросил Тим. -Давай останемся еще на денек. - Не хочу уезжать, - захныкала Пиви. Питер смотрел на гору. - Пап, я ненавижу жить внизу, - сказала Джуди. - Я хочу остаться здесь. Она заплакала, и ог этого во весь голос зарыдала и Пиви. - Грейс, убери детей в машину! - раздраженно проговорил Питер, не отрывая взгляда от горы. - Хорошо, милый. Джуди, дорогая, ты первая. На заднее сиденье. Пиви - за Джуди. Майк, ты возьмешь Крошку. Подвиньтесь, Тиму совсем нет места, - в голосе Грейс звучали слезы. - Да не кладите ноги на коробки с едой! Грейс посадила двухлетнюю малышку на колени, заняв место рядом с водителем. Питер отвернулся от горы, сел в машину и захлопнул дверцу. - Можно закрыть окна, - сказал он, заводя машину. Облако газов вырвалось из выхлопной трубы, застилая кучу пивных банок и картонных тарелок, оставленных ими на поляне. - Это был хороший отпуск, - сказала Грейс. С заднего сиденья доносились приглушенные всхлипывания. Машина съехала с лужайки на пыльную дорогу, которая вилась между деревьями. Когда они проезжали поляны для пикников, отдыхающие махали им руками. Никто в машине не отозвался. Спускались все ниже. Было тихо, лишь гравий скрипел под колесами. Лес постепенно редел, деревья были ниже и тоньше, чем наверху, трава у дороги совсем побурела. Машина достигла широкой площадки, Питер прижался к краю и выключил двигатель. - Все, - сказал он. - Доставайте. Никто не двинулся, и Питер рассердился. - Вы что, не чуете? Надевайте и закрывайте окна. - Дети, слушайтесь папу, - сказала Грейс. - Он прав. Тим, передай, пожалуйста, мне мой, отцовский и малышкин Тим вытащил из сумки три противогаза и передал их вперед. Остальные он раздал соседям. Все стали оттягивать резинки, чтобы надеть маски. - Совсем как свиное рыло - сказала, плача, Джуди Она прижала маску к лицу и откинула назад волосы, чтобы они не мешали. - Я его ненавижу! - Перестань реветь, - сказал отец. - У тебя очки запотеют. - Голос Питера звучал глухо, искаженный маской Он поглядел в зеркало и увидел, что Тим смотрит в окно. - Тим, надень маску Крошке, сколько раз нужно говорить! - Не стану я надевать эту штуку на него, - упрямо сказал Тим - Черт побери! - взорвался отец, но Грейс положила ладонь ему на руку - Я сама, - сказала она. Мать открыла дверцу, вышла из машины, поставила Малышку на дорогу и нагнулась к заднему сиденью. Грудной ребенок начал кричать. Потом рыдания младенца стали глуше. Грейс сказала: - Тим, нет, ты, Майк, держи ручки Крошке, ему надо привыкнуть. Она вылезла наружу, подняла маленькое существо в маске и снова села на переднее сиденье. Дверца захлопнулась, подняли стекла, и машина покатила дальше. За поворотом деревья были бурыми, а дорогу покрывал толстый слой пыли. Машина миновала дом лесничества, спуск стал более пологим. Впереди дорога тонула во мгле. Мгла становилась все более плотной и с каждым километром желтела. Питер двумя руками крепко держал руль и, не отрываясь, вглядывался в дорогу. Грудной снова закричал, потом заплакали Пиви и Джуди, и машина растворилась в плотном желтом тумане.

Андрей ПЕЧЕНЕЖСКИЙ

ЧИСТЫЕ ДЕЛА

Привет, старик, привет, чертовски рад тебя видеть, мы снова вместе, а это уже кое-что, хотя и это ничего не меняет. Все будет так, как будет, вот в чем дело, - именно так, даже если бы нам очень захотелось повертеть колесико иначе. Давай обнимемся, пожмем друг другу руки и присядем на ступеньке трапа, как было заведено у нас когда-то, помнишь? Давным-давно, когда нас называли незаменимыми, когда-то, помнишь? Давным-давно, когда на глухих задворках Галактики немыслимо было обойтись без двух стариков, потому что классных разведчиков во все времена находилось негусто, а мы тогда были моложе на целую жизнь и умели творить чудеса. Оставим чудеса другим, кто идет за нами, и согласимся, что это справедливо. Сверхдальних разведок и свободного поиска нам с тобой досталось на десятерых, но силенок с годами почему-то не прибавляется. Присядем на трапе, посидим-помолчим о разных пустяках, пусть Черепашка подождет еще немного, пусть потерпит, пока старики намолчатся. Старики, старики-чистильщики, в которых постепенно превращаются все незаменимые. Нехитрая работенка здорово приманивает к зеркалу воспоминаний; это зеркало волшебное, и человек невольно поддается его очарованию - вдруг начинает пятиться, а что разглядишь спиной? Но мы-то с тобой понимаем, чистильщики - это тот же космос, это все-таки он, его дыхание, с которым сливается наше; это магнетизм его яростного покоя, который расшевеливает кровь однажды и навсегда, и знает настоящие доказательства того, что жизненный труд наш не был напрасным. Да и Черепашка - не самая дрянная каталка на звездных полях. И потом, старина, будь наш новый транспорт посолидней, поднимала бы Черепаха на борт не пару взрывчатки, а сотню, да ходили бы на ней со скоростью разведчиков, да ждали-встречали бы нас, как после свободного поиска, - разве от этого колесико повернется в другую сторону? Не мы значит, кто-то, и все будет так, как будет, именно так, даже странно, откуда приплелась эта пустая надежда, что все могло быть иначе? Мы посидим на трапе, помолчим, потом ты скажешь: пора, и мы привычно перешагнем потоптанный порожек рубки. Старушка явно заждалась старичков, ну да за нами не пропадет, наверстаем, старики-чистильщики, - и на командный диспетчеру, бодренько: Ч-шестнадцать с готовностью, идем в четвертый, Ч-шестнадцать с готовностью. Голос дежурного молокососа пожелает нам не слишком большой дыры в мешке, я ответно пошлю доброжелателя в эту самую дыру, пусть поторчит для дела, и уже на рулежке прибавлю необязательное: будь здоров, сынок, - так что ты, дед, посмотришь на меня с пониманием. Мы всегда понимали друг друга, - будь здоров, сынок, форсаж, выходим на третьей, по-ошла жестяночка, мы уже там, сынок, будь здоров. Да вы ловкачи, каких свет не видывал, а мешок свой впопыхах не забыли? Как можно, ведь это наша работа, как можно; счастливо погулять, счастливо оставаться, - все будет именно так. Неделю добираться до места, принять дежурство, потом неделю, вторую, месяц - чеши себе по квадрату, нагуливай сводку, обсасывай зубочистку, как леденец. Терпение, дед, терпение, оно спасает от чего угодно и даже от скуки. Сегодня вечером, а может, завтра к обеду Космач выдаст первые цели, ему видней: ребята, облако пыли и пара кусочков, больше пока не нашлось. И на том спасибо, в следующий раз не пожадничай, ладно? Ребята, второй идет чуть пониже, но на всякий случай возьмите и его. Не беспокойтесь, Космач, на нашем дежурстве твой надзирательский стаж не пострадает, а лучше бы выпивки прислал на каком-то из этих камешков; того и гляди - рой, наконец, издохнет, как тогда быть с посылками, Космач? С выпивкой туговато, ребята, могу подкинуть жевательной резины, с тем же райским привкусом. Ну да, жуйте ее сами, асы дальнего наблюдения, все равно ничего другого вы не умеете, - и мы двинемся не спеша навстречу нашим камешкам. Пойдем под мелодии старинных блюзов, пойдем минировать и распылять, и жечь распыленное, чтобы смышленые парни, которым предстоят великие дела, которым некогда мелочиться на трассе, могли бы угонять своих скакунов без опаски, до поры ни о чем не заботясь, как и положено настоящим смышленышам. Когда-то чистили перед нами, теперь наш черед, старина. Будет так, и ты это знаешь, - есть один кусочек, есть второй, поглянцевали дорожку, протерли бархаткой и на время забились в угол квадрата, пропуская транспортный караван. Эй, Космач, твоя пыль полыхает от нашей зажигалки, точно тополиный пух, - отлично, ребята, с почином вас, и прошу внимания: вероятно, уже к понедельнику получите целую пригоршню и опять без выпивки, - с этим не проглядитесь, метят прямо по Дому. Не проглядимся, Космач, не прохлопаем, хоть за нами имеется еще и заслонка безгрешного автоматического действия. Не проглядимся, ведь мы-то понимаем, как скверно спится по ночам, когда всякая дрянь барабанит по крыше. До понедельника, - пока, ребята.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Лиштанберже

Рихард Вагнер как поэт и мыслитель

ВСТУПЛЕНИЕ

Вагнеровская драма. - Философия Вагнера. - Эстетика

Вагнера. - Общий план. - Библиографические указания.

Творчество Рихарда Вагнера представляет интерес не только для истории музыки, но вообще для истории искусства и цивилизации в Германии. В самом деле, Вагнер создал новую форму искусства, музыкальную драму. В его критических сочинениях, которые составляют документ бесконечно ценный для эстетики музыки, изложенный в отвлеченных теориях, мы находим законы его драмы и искусства вообще. Наконец, как все великие художники, размышляя над вечной проблемой значения жизни, он и нам сообщил свои идеи о судьбе человека как в символической форме своих драм, так и в отвлеченной форме своих теоретических сочинений. Одним словом, он не только музыкант, талант которого в настоящее время почти уже неоспорим, но кроме того - драматург, эстет и мыслитель. С этой троякой точки зрения мы и намерены здесь рассмотреть его.

Лишутин Андpей

"Истоpия, котоpой не было, или "Хакнутые ВЫБОРЫ'99"

Посвящается pоссийской hack|crack-"сцене".

От автоpа:

События и лица в данном pассказе вымышлены и любое совпадение имен, названий и дат является случайным.

Hаша pабота во тьме

Мы делаем, что умеем,

Мы отдаём, что имеем,

Hаша pабота во тьме.

Сомнения стали стpастью,

А стpасть стала судьбой.

Всё остальное - искусство

Лисий

Из речи "Об убийстве Эратосфена"

(Пер.С.И.Соболевского)

Лисий

(Приблизительно 459-380 гг. до н. э.)

Лисий, вместе с Демосфеном принадлежащий к числу десяти выдающихся канонических греческих ораторов V-IV вв. до н. э., родился, по-видимому, около середины V в. до н. э. Лисий был уроженцем Афин, но по отцу считался "метэком" (иностранцем, живущим в Афинах). В 404 г. при господстве олигархов, "тридцати тиранов", Лисий должен был, как демократ, бежать из Афин, но с восстановлением демократии в 403 г. вернулся и умер вскоре после 380 г. Лисий - по преимуществу судебный оратор (сохранились более или менее полные 34 его речи), "логограф", то есть писатель речей для других (в афинском суде каждый должен был защищаться и обвинять сам лично); в этих речах он считался мастером "этопойий", то есть искусства составлять речи, по своему стилю вполне соответствующие характеру, манере и образованию своего клиента. Это искусство, сближающее логографа с драматическим поэтом, Лисий особенно проявляет в "рассказах", составляющих часть судебной речи. Рассказы в речах Лисия представляют важный этап в развитии греческой художественной

Вольдемар Лисин

РОЖДЕHИЕ КААЛАHА

Он проснулся. Hехорошие мысли роились в голове Алдариса, предчувствие беды, и, в то же время, чего-то величественного, захватывающего наполняло воздух. Алдарис встал с кровати, бурча под нос что-то невнятное и странное даже для себя самого. Вдруг он почувствовал пульс, странный пульс, наполнивший разум. Тук, тук, тук... Биение учащалось с каждой секундой. Теперь его можно было ощущать не только подсознательно, но и на уровне физическом, четком. Алдарис в недоумении попытался найти источник пульсации. Он прошелся в одну сторону, в другую. Пульсация оказалась наиболее сильной возле громадного письменного стола, расположенного посреди комнаты. Алдарис невольно потянулся к верхнему ящику... Все становилось на свои места - то был пульс Кровавого Сердца. Кольцо, найденное Алдарисом еще давно, в раннем детстве, ожило. Оно тихо томилось, ожидая своего часа, и вот - он настал. Юный маг бережно взял Кровавое Сердце и надел на безымянный палец правой руки. Казалось, что Кольцо предназначено именно Алдарису, так плавно и хорошо село оно на палец. Пульсация на миг утихла, но вскоре возобновилась, только с утроенной силой!