Дневник маленькой девочки

Михаил Шапиpо

Дневник маленькой девочки

"Hичто...

Hичто никогда не умиpает.

Течет pека, дует ветеp, плывут облака, бьется сеpдце.

Hичто не умиpает никогда".

DL:EM

[11.12.97]

Здpавствуй доpогой дневник!

Меня зовут Оля, и я начинаю вести свой пеpвый в жизни дневник. Hикогда бы не подумала, что я буду это делать, но мне сейчас так гpустно и одиноко! Мне надо пpосто выговоpиться кому-то, а иначе я пpосто сойду с ума от одиночества и тоски. Я очень надеюсь, что ты станешь мне самым пpеданным и надежным дpугом, а я обещаю pассказывать тебе самые сокpовенные мечты и довеpять свои мысли. Для начала я pасскажу немного о себе. Как я уже писала, меня зовут Оля. Мне 17 лет. Сейчас я учусь в Санкт-Петеpбуpгском Унивеpситете Тpанспоpта, на экономическом факультете, на пеpвом куpсе. Hе могу сказать, что мне нpавится там учиться, но моя будущая специальность довольно нужная, и думаю, что не пpопаду с ней в жизни.

Другие книги автора Михаил Шапиро

МИХАИЛ ШАПИРО

ЗАПАХ СОЛНЦА

САФАРИ

На автобусной станции в Найроби увидел белую ворону. Ну, не совсем белую, а наполовину: грудь и спина - белые, голова и крылья - черные. В этой Африке все наоборот, опровергаются многие установившиеся понятия и представления. Автобус в Танзанию оказался хорошим: с кондиционером, высоко поднятым над уровнем дороги пассажирским салоном и большими панорамными окнами. Мое место было у окна, и уже минут через двадцать после отправления, едва миновали пригороды, я увидел нескольких жирафов, спокойно пасущихся недалеко от дороги - они не удостоили автобус даже поворотом головы. Потом появились отдельные зебры, антилопы и страусы, и так - до самой границы. Часа через два пути через акациевую саванну водитель дал нам возможность размять ноги. Было не жарко, несмотря на то, что солнце стояло в самом зените, и мы находились всего в каких-то ста пятидесяти километрах южнее экватора - горное плато возвышалось над уровнем моря более чем на километр. Я пил кока-колу и рассматривал пассажиров автобуса, которые собрались в придорожном кафе. Среди них было несколько таких же, как я, туристов, хиппи и интеллигентная черная публика - автобус был относительно дорогим, по местным понятиям (по сравнению с грэйхаундовскими ценами это был почти дармовой транспорт). Публика победнее ехала по этому маршруту другим автобусом, который делал много остановок и продавал билеты не по числу сидячих мест, а неограниченно: сколько влезет - столько поедет. Несколько раз мой взор возвращался к негритянке среднего роста, одетой с исключительным вкусом. Я бы сказал - с европейским вкусом, так как американские дамы предпочитали мешкообразные майки навыпуск, напоминавшие мужское нижнее белье, и обтягивающие трикотажные брюки, которыми когда-то пользовались только гимнасты. На ней была свободная, широко расклешенная юбка, которая почти касалась земли, простенькая кофточка из того же материала, что и юбка, и аккуратные узкие туфли на низком каблуке. Она внесла местный колорит в свою одежду: поверх кофточки она набросила через одно плечо яркий африканский платок. У нее были правильные, если не сказать - красивые, черты лица, большие глаза и коротко подстриженные волосы, которые придавали ей задорный молодой вид, хотя на ее висках появились курчавые сединки. Она напоминала мне известную черную американскую модель, только выглядела умнее. Водитель не дал нам больше времени, чем это было необходимо, чтобы выпить чего-нибудь прохладительного и выкурить сигарету, и засигналил, собирая пассажиров. Совершенно случайно элегантная негритянка оказалась у дверей автобуса рядом со мной, и мы взялись за ручки одновременно. - После вас, мадам, - сказал я, отступая в сторону. - Благодарю вас, сэр, - ответила она и посмотрела мне прямо в глаза. Горное плато шло с подъемом в сторону Танзании, и на нем появились отдельные горы правильной конусообразной формы, как сахарные головы; они не соединялись в цепи и были неравномерно разбросаны по высокогорной равнине. Чем ближе к Танзании, тем зеленее становилась равнина, а на пограничном пункте стали видны первые короткие горные цепи. Паспорта проверяли два эмиграционных чиновника: к одному выстроилась очередь африканских подданных, к другому иностранцы. Я был немного удивлен, когда увидел позади себя красивую негритянку. - Вы из Англии? - спросил я. - Нет, я греческая подданная, - ответила она и улыбнулась. - Не ожидали? - Конечно, нет. Хотя нынче греки повсюду, у нас один из них даже президентом хочет стать. - Не дай Бог. У меня муж грек, и я знаю, что говорю. Подошла моя очередь, я получил визу - штамп в паспорте - в обмен на десять долларов и ожидал свою спутницу в стороне, чтобы продолжить прерванный разговор. Она отыскала меня глазами и произнесла, улыбаясь: - Вы - на сафари, конечно. - Да. Хочу увидеть Серенгети и миграцию. - Вы выбрали для этого не самое лучшее время, миграция только начинается. - Может, повезет. - Знаете что, я сейчас попрошу моего соседа поменяться с вами местами, и мы продолжим разговор. - Это было бы отлично. Мы скоро въехали в городок Моши, и она указала мне на огромную гору, вершина которой была скрыта облаками: - Килиманджаро. - Жаль, что снежной кромки не видно. - Килиманджаро хорошо виден только в декабре-январе. Может так случиться, что и вовсе не увидите в это время года. Как долго вы пробудете в Аруши? - Где-то около недели. - А потом? - Дар-эс-Салам, Занзибар и - домой. - Хотите, я вам дам несколько полезных советов? - Конечно! Вы здесь живете? - Я родилась здесь. Вы богаты? - О, нет. - Вот и хорошо. Не берите сафари с гостиницами. Приятно, конечно, принять душ и смотреть на слонов прямо из окон своего номера. Но если вы хотите настоящее сафари, если хотите почувствовать Африку, возьмите кемп-сафари. Вы будете спать в палатке на теплой африканской земле, ночью бабуины будут бегать по вашему лагерю, а может, и лев забредет. Будете есть у костра и слушать звуки саванны. Вы ведь за этим приехали в Африку, а не за удобной постелью? - Конечно. Я мечтал об этом с детства. Ближе к Аруши начались кофейные и банановые плантации и дорога значительно ухудшилась - огромный автобус стонал на выбоинах и угрожающе кренился. - Я думаю, что пришло время представиться. Меня зовут Майкл и я живу в Штатах, во Флориде. - Полина. Я из Афин. Моя сестра работает в Нью-Йорке, в ООН. Я была у нее в этом году. Я постеснялся спросить, как звучит ее имя на суахили; Полина это, безусловно, европеизированная модификация. - Вы зарезервировали место в отеле? - Нет, устроюсь как-нибудь. - Я могу показать вам приличную и недорогую гостиницу, если хотите. Автобус закончил свой пятичасовой бег возле роскошного отеля на краю города. Одиночный номер стоил пятьдесят три доллара. - Это для богатых дураков, - сказала Полина. - Далеко от центра города. Вы отсюда Африки не увидите. Меня должны встречать, я подброшу вас к отелю "Сафари". Высокий пожилой негр поклонился Полине, взял из ее рук сумку и провел нас к машине. Мне неудобно было спросить ее, кто этот человек, но она, как бы читая мои мысли, сказала: - Это мой служащий. У меня здесь бизнес, импортно-экспортная контора. Она высадила меня возле отеля, и я сказал, что хотел бы пригласить ее на ужин, но Полина отказалась: - Мы еще успеем сделать это. Сегодня у меня много дел, и я буду занята допоздна. Когда вернетесь с сафари - встретимся. Оставьте записку у портье. О'кей? - Она протянула мне худощавую холодную руку - пожатие было крепким, почти как у мужчины. - Спасибо вам. - Счастливого сафари! Машина фыркнула и скрылась за углом, идя, как мне казалось, на верную аварию; здесь, как и в Кении, было левостороннее движение, и я не мог к этому привыкнуть. Я быстро нашел сафари на пять дней: озеро Маньяра - долина Серенгети - кратер Нгоронгоро. "Ленд Ровер" с водителем-гидом и поваром, палатки, спальные мешки, трехразовое питание и билеты в заповедники - все вместе стоило двести долларов. Меня предупредили, что в партии будут еще три человека и обещали заехать завтра рано утром прямо в отель. Я походил немного по центру города около башни с часами, удивился бессмысленности административного здания, построенного по проекту итальянского архитектора в маленьком провинциальном городе, расположенном в саванне, и узнал, что Аруши - это точно середина расстояния между Каиром и Кейптауном. Я находился в самом сердце Африки. Когда я стоял под душем, услышал, как где-то стучали тамтамы, и ритмы накладывались друг на друга в экзотическом стаккато, но я устал за день и поборол любопытство, не пошел смотреть. Когда я уже засыпал, вспомнил эту удивительную негритянку с точеными руками, бойкой мальчишеской стрижкой и исключительно правильными чертами лица, которое даже полные губы не портили. Африка... Моими спутниками оказались две молодые новозеландки и соотечественник Джоэл, который, к тому же, был из моего штата он жил в Таллагасси. Девицы все время хихикали и уделяли повышенное внимание Джоэлу, мне казалось, что этот парень интересовал их не меньше, чем предстоящее сафари. "Ленд Ровер" машина вроде джипа; две ведущие оси, открывающаяся крыша, запасные канистры с бензином, на бортах привязаны лопаты и траки - куски стальных дорожек, как танковые гусеницы. Кухонная утварь, низкие стульчики на трех ножках, палатки, металлические штыри и ролики пенопластовых матрацев были навьючены на задней части машины и распиханы под сиденьями. Когда выезжали из Аруши, моросил мелкий дождик - город расположен высоко над уровнем моря и оказался в тумане. Мы направились на север по хорошему шоссе и, когда спускались по пологому склону, вышли из окутывающего город облака - его нижний край был четко виден. Вокруг простиралась "акациевая саванна" бескрайняя равнина, покрытая низкими кустарниками и островками деревьев. Акации широко раскидывали свои кроны-зонтики. Мы двигались довольно резво и к полудню остановились на ланч, оставив позади километров полтораста. Повар, длинный и неуклюжий негр, вскипятил на угольной жаровне кофе и чай, зажарил омлет и сполоснул водой фрукты и овощи. Мы ели за столиком под круглым тростниковым навесом, а в отдалении деликатно ожидали продавцы сувениров, их хижины-мастерские были расположены вокруг. Очевидно, эта остановка была задумана нашим экипажем и ремесленниками к обоюдной выгоде: туземцы оборудовали тростниковый навес, стол со скамейками и даже отхожее место, а гид поставлял потенциальных покупателей фигурок людей и животных, вырезанных из дерева эбони - черная, как смоль, и твердая, как камень, сердцевина и более светлые и мягкие наружные слои. Меня удивила вежливость местных людей: ни один из них не нарушил нашего завтрака, они терпеливо ждали окончания трапезы, чтобы предложить свои творения. В Аруши уличные продавцы очень назойливы и липучи; городская цивилизация портит нравы. Я видел, как повар, готовя еду, вытирал руки о свои засаленные брюки, поэтому принял профилактически маленькую лепешку фосфат-кодеина - отличного средства, мгновенно останавливающего расстройство желудка (у меня был горький опыт по этой части на сафари в Кении). Потом я вспомнил, что прошла неделя со дня последнего приема противомалярийной таблетки, и проглотил одну. Мне не хотелось делать этого, так как после таблеток ощущался жар, легкое головокружение и головная боль, но это было необходимо, чтобы благополучно закончить путешествие по Африке. Мы тронулись в путь и не успели отъехать десятка километров, как водитель-гид остановил машину: - Баобаб, - сказал он и показал рукой. Толстое дерево с причудливо изогнутыми под невероятными углами ветвями величественно возвышалось среди акаций. Его ветки как бы не знали, куда им расти, и меняли свое направление, образуя не-ожиданные причудливые изгибы. Новозеландки почему-то захихикали, я так и не понял, что вызвало их смех, наверное, виной всему был Джоэл: им надо было привлечь его внимание, которое он сосредоточил на путеводителе, старательно перелистывая страницы. Потом баобабы пошли чаще, и гид больше не останавливался около них. Солнце сильно припекало, когда часа через два мы достигли озера Маньяра, где расположен национальный парк. Пока водитель оформлял пропуск в офисе, на капот и крышу машины вскочили мелкие обезьянки и стали протягивать лапки внутрь кабины. Наш повар схватил палку и стал отгонять их, но достиг немногого: обезьяны атаковали соседнюю машину, где сидели маленькая девочка с матерью - глава семьи был в офисе парка. Одна из обезьянок вырвала что-то из рук девочки, которая громко заплакала от испуга. У этих грабителей была серая с голубоватым отливом шкура, а у самцов - ярко-голубые половые железы. Мы медленно поехали по дороге, образующей замкнутый круг вокруг большого озера. Сначала берег был луговой, но вскоре сменился скалами, покрытыми густым тропическим лесом. Гид выключил мотор, машина прокатилась по инерции и остановилась. - Замолчите, - прошипел он, адресуясь к дурносмешкам. Мы увидели сначала великолепного самца куду размером с корову, с длинными завитыми в спираль рогами, а затем - самку, безрогую и меньшего размера. Они настороженно посмотрели на нас, поставив торчком большие уши, и неспеша, степенно скрылись в лесу. Гид завел машину и раздраженно сказал: - Если вы хотите хорошее сафари, надо вести себя тихо! И снимайте, пожалуйста, обувь, когда становитесь на сиденья. Куду осталось совсем мало, их убивают из-за рогов, - он сделал паузу, словно вспоминая что-то, и добавил, - и из-за мяса тоже. На сиденья мы становились, когда хотели лучше видеть и делать снимки. Мы разъехались со встречной машиной, оба "Ленд Ровера" притормозили, и водители обменялись информацией; такая практика имела место на всем протяжении сафари. - Что он сказал? - спросил Джоэл. - Он объяснил, где найти прайд львов. Мы сейчас поедем туда. Гид вел машину очень тихо, так, чтобы только машина не остановилась. Место назначения мы увидели издалека: несколько машин с заглушенными моторами сбились в стайку под огромным ветвистым деревом. Наш "Ровер" подкатил с выключенным двигателем и присо-единился к группе. Мы сняли обувь и стали на сиденья, высунувшись из люка на крыше по пояс. На ветвях дерева развалились в ленивых позах с десяток львов. Львы на дереве?! Никогда не подозревал, что такое бывает. Они помахивали хвостами, зевали, медленно поворачивали головы, некоторые спали. Тишина прерывалась только щелканьем фотоаппаратов и жужжанием механизмов перемотки. Потом мы увидели очень близко небольшие стада зебр, жирафов и разных антилоп. Вечером разбили лагерь рядом с парком. Повар приготовил обед из двух блюд и на третье дал переспелую, очень сладкую папайю и апельсины. Я имел неосторожность похвалить действительно вкусный суп. Когда вечером я сидел у костра и прислушивался к голосам зверей, повар спросил меня, где я живу. - Один? - удивился он. - Босс, возьми меня в Америку, я буду готовить тебе вкусную еду. - У тебя есть семья? - спросил я, обдумывая, как помягче отказать. - Жена и сын. Но ты заплатишь только за мой билет, их я привезу на свои деньги. - А где вы будете жить? Мой дом небольшой. - Ты не беспокойся, я построю свой дом у тебя во дворе. Я обещал ему обдумать предложение. Какие иронические шутки иногда выкидывает история! Это через Танганьику шли к берегу океана колонны рабов, которых местные царьки обменивали на бусы или ром у работорговцев; если не хватало военнопленных, царек продавал своих подданных. И вот теперь, два века спустя, потомки этих вождей гнут спину на плантациях сизаля или собирают кофе, а потомки тех, кого они продали в рабство, разъезжают по Нью-Йорку в лимузинах, преподают в колледжах или даже заседают в Конгрессе! Недаром говорят, что все что ни делается - к лучшему. Я смотрел на усыпанное яркими звездами небо, вдыхал терпкие ароматы тропического леса и чувствовал себя у истоков человеческого общества. Все примитивно и первозданно, если забыть об отдыхающем "Ленд Ровере" и звуках музыки из транзистора в палатке новозеландок. К костру приблизилась странная фигура: высокий человек, укрытый красным покрывалом, с непропорционально длинными ногами. Он уселся у костра, поздоровался и стал ковырять палкой угли. - Кто такой? - спросил я у повара. - Масаи. Он будет ночью поддерживать огонь и отгонять зверей. Я присмотрелся к масаи. Его голова была выбрита наголо, а мочки ушей продырявлены в нескольких местах и растянуты так, что почти касались плеч. Одну из растянутых мочек он разрезал на длинные лапшинки и завязал их симпатичным узлом; очевидно, это был верх франтовства. У масаи в руках была дубинка из твердого дерева и короткое копье - он дал их мне рассмотреть. Я забрался в спальный мешок, застегнул изнутри полог палатки и заснул сном праведника, как только моя голова коснулась импровизированной подушки - моей сумки, покрытой чистой рубашкой. Мы часто встречали жирафов, большие стада зебр, гну и увидели группу кабанов-бородавочников: самца с большими, выступающими наружу, закрученными клыками, трусящего во главе семейства; самку с более короткими клыками и четырех поросят - все животные бежали, задрав хвосты с кисточками на концах вертикально вверх. Наш гид был все чем-то недоволен: он то и дело останавливал машину и осматривал буш в бинокль. Наконец, он обнаружил то, что искал: - Миграция! - воскликнул он, указывая вдаль, где маячили несколько жирафов. Он погнал машину, не обращая внимания на неровности. "Ровер" кидало из стороны в сторону. Он страшно трещал, но упорно бежал вперед - это была очень крепкая машина. - Миграция! - снова крикнул гид, указывая на клубы пыли. Машина остановилась на едва обозначенной колее, по обе стороны которой росли высокие акации и кусты. Описать миграцию словами, передать чувства, охватившие всех, включая гида, наблюдавшего эту картину, наверное, сотни раз, и кончая хихикающими девицами, почти невозможно. Это надо увидеть. Дорогу пересекала бесконечная цепочка животных. Антилопы гну шли плотным косяком в несколько рядов, почти касаясь друг друга; у них был странный вид: мощный, развитый, покрытый густой длинной шерстью пояс передних конечностей и поджарая с подтянутым животом задняя часть. Крупная голова с горбинкой на носу несла сильно изогнутые рога; длинная борода, грива и хвост с метелкой на конце отличали этих животных - их не спутаешь ни с кем. Их было несколько тысяч (гид сказал, семь-восемь тысяч). Зебры мигрировали вместе с гну, но шли кильватерной колонной. Мы увидели голову колонны, но хвост ее, судя по пылевому облаку, пропадал за горизонтом. Был слышен глухой топот копыт, ржание и мычание, возникали короткие потасовки между самцами гну; зебры подбрасывали зад и лягали друг друга, кусали за гриву. Они шли и шли, то растягиваясь, то нагоняя передних легкой рысцой, пощипывали на ходу траву, даже пытались заниматься любовью. Вокруг нас появилось множество оводов и кусачих мух, запахло навозом и кислым молоком - в стаде было много телят. Отдельные животные выходили из косяка, приближались к машине и удивленно глазели, мотая головами. Отдельной группой прошли слоны, их было пятьдесят-шестьдесят голов, и они двигались медленно, уверенно и время от времени трубили, подгоняя отстающую молодежь. Хищников не было видно, за исключением шакалов, трусивших рысцой параллельно мигрирующей колонне, но на почтительном расстоянии от нее. - Це-це, - сказал гид, прихлопнул насмерть муху у себя на руке и показал ее нам: у нее на теле были желтые пятнышки и полоски и она складывала крылья на спине одно на другое. Гид посоветовал нам сгонять этих мух, так как они разносят сонную болезнь. Поскольку клиентами нашего гида перебывали представители почти всех европейских наций, он изволил выразиться по-английски так: - Это будет хорошо для вашего гезундхайта1. Мы стояли часа полтора, а колонна все шла и шла. Девицы забеспокоились насчет обеда, особенно низенькая, Стефани. У этой худенькой невысокой девицы был волчий аппетит. Наши порции не были ограничены, повар всегда готовил с запасом, чтобы не только насытить нас, но и накормить ночного сторожа-масаи. Стефани моментально съедала первую порцию, накладывала себе вторую, а ее голодные глаза тревожно рыскали по сторонам: не пропустила ли она что-нибудь съестное. Но самое удивительное было в том, что неизвестно, куда это все уходило - она была тощей. Она съедала как минимум в два раза больше меня, а когда мы делали остановки в деревнях, первая летела в магазин, чтобы перехватить что-нибудь съестное и бутылку-другую коки; в ее сумке всегда были печенье и конфетки. Не в коня корм, как говорили в России. Стало быстро темнеть. И мы поняли, что конца шествия нам не дождаться. Мы сделали множество снимков. - Они идут из Кении, - сказал гид. - Граница километрах в пяти отсюда. Не успели мы тронуться и отъехать от колонны несколько сотен метров, как гид снова остановил машину: перед нами стояла зебра. Она пыталась уступить нам дорогу и заковыляла к ближайшим кустам, сильно припадая на переднюю ногу. - Сломала ногу, - констатировал гид, - до утра не доживет. Вот, оказывается, зачем шакалы сопровождали колонну. Уже возле самого лагеря мы увидели одну из самых красивых и грациозных африканских антилоп: бушбек гордо стоял под деревом и смотрел на машину. У него вдоль всей спины шел хохолок густой недлинной шерсти, от которого сбегали по бокам тонкие белые полоски, резко контрастирующие с основным красновато-коричневым тоном шерсти на боках. Рядом пробежала большая стая мангустов, их было не меньше двадцати пяти-тридцати особей. Они двигались довольно резво, внезапно останавливались, поднимались на задние лапки и осматривались. Мы видели мангустов и до этого, когда они высовывали головы из оккупированных ими термитных строений, но никогда сразу в таком количестве. В лагере мы съели ланч вместе с обедом и с наслаждением вытянули ноги. Впечатления были яркими, такими подавляющими, что говорить не хотелось. Я отошел немного от лагеря и глядел на всходившую луну. Внезапно послышался какой-то хруст и жвачные звуки в соседних кустах. Кто был там? Когда я влез на четвереньках в палатку, Джоэл уже сладко спал. Я последовал его примеру.

Михаил Шапиро

КАКАО-КОКА

Михаил Шапиро относится к редкому, уже почти исчезнувшему типу романтика-одиночки. Таков он в жизни, таковы герои его книг. Во время второй мировой войны он ушел на фронт не только добровольно, но противозаконно, так как к тому времени не достиг еще призывного возраста. Он воевал на Балтийском море, на катерах-торпедоносцах, дослужился до офицерского чина, до орденов и медалей, которые Родина сочла недостаточной наградой для него, и поэтому вскоре после Победы присовокупила к ним еще одну - несколько лет ГУЛАГа. С его максимализмом и обостренным чувством справедливости он так и не смог забыть подобной вот "благодарности", хотя и до сих пор разделяет понятия "родная страна" и "чиновники родной страны". Его оголтелый антикоммунизм был и есть результат не только печального личного опыта и негативных эмоциональных всплесков, но и следствие большой аналитической работы, чтения запрещенных в то время книг, встреч с иностранцами - все это невзирая на дотошность роящихся вокруг каких-то там агентов. Нежелание прощать и приспосабливаться - вот основные отличительные признаки Михаила Шапиро его московского периода жизни. Будучи блестящим инженером, легко написавшим кандидатскую диссертацию, он категорически отказался пополнить собой партийные ряды, что в его случае ставило крест на научной карьере. В 70-е годы, работая в одном из московских НИИ (который он называл "филькинмаш"), он со злым удовольствием рисовал дома стенные газеты с остроумнейшими карикатурами на все институт-ское начальство, включая парт-, проф- и прочих оргов, вывешивая потом эти газеты у себя на работе на самых видных местах. Но, тем не менее, а может быть, именно поэтому, когда в 1978 году он уезжал в США, коллеги провожали его с большим сожалением. Мы уже привыкли с равнодушием относиться к невеселому парадоксу, когда человек из России - в данном случае Михаил Шапиро находит счастье, благополучие, справедливое к себе отношение и благодарность за свое прошлое в чужой стране. Он продолжил заниматься своей профессией в Нью-Йорке, где сметливые американцы быстренько скумекали и по достоинству оценили инженерный талант и категорически не хотели отпускать его на пенсию, приводя универсальный - по их мнению - аргумент: баснословную прибавку к зарплате. Но Шапиро, в котором чувство личной свободы, безусловно, является доминирующим абсолютом, ответил отказом и перебрался именно туда, куда его уже давненько тянуло. Теперь он живет в маленьком городке Порт-Ричи (штат Флорида). Прош-лым летом я гостил у него. У него морщинистая загорелая кожа, он курит невкусные легкие сигарки (я пробовал) и пьет вкуснейшее вино собственного изобретения и приготовления (я пробовал тоже). Он бесконечно путешест-вует и пишет книги на своем родном языке. К настоящему времени написаны и изданы в США три книги - "Запах солнца", "Динамическое равновесие", "Какао-Кока", фрагменты которой публикуются в этом номере "НЮ". Все они относятся к жанру приключенческого авантюрного романа, но их ценная особенность заключается в том, что все без исключения события в них реально пережиты самим автором. Он пишет картины маслом. Он держит у себя дома экзотических ласковых животных, которые издают странные радостные звуки, когда он приближается к ним. Он вовсю ухлестывает за местными дамами и может с готовностью подраться из-за всякой двусмысленности, подрывающей - по его мнению - авторитет любой из них. Он состоит в любезной переписке с американскими ветеранскими организациями. Он потешно рассказывает русские скабрезные анекдоты. И знает, что добился в этой жизни всего, чего хотел. И когда я спро-сил его, а не скучает ли он по дому, он отрицательно покрутил головой, но сигарка в его тонких пальцах вдруг преда-тельски вздрогнула, оставив в воздухе затейливый завиток пахучего дыма. Евгений ЛАПУТИН. l Из каждого путешествия в тропики я привозил домой косточки и семена понравившихся мне растений. Я высаживал их в горшки с богатой черной землей; приблизительно половина из них прорастала и четверть - переживала пересадку во флоридский грунт. Буйно росло роскошное дерево с Эспаньолы - у него были большие мягкие зеленые листья с красной окантовкой. Устремилось вверх гинко с этого же острова, дерево - живое ископаемое, его современники образовали пласты каменного угля, а оно - выжило. Плодоносили гуавы; Чили было представлено колючим деревом с микроскопическими листочками; Аргентина - деревом с крупными редкими розовыми цветами. Олива и хурма из Израиля чувствовали себя плохо во влажном флоридском климате. Были у меня и традиционные флоридские цитрусовые, манго, ананасы, авокадо, локвисты и папайя. Участок вокруг дома был опоясан по периметру живой изгородью из лимонов, покрытых большими колючками, олеандров и кустов лигаструма. Я следовал мудрой англий-ской пословице: "Хорошие живые изгороди делают хороших соседей". Я считал свое решение в отношении живых изгородей мудрым, так как на подъезде к моему дому иногда ночевали большие, сверкающие никелем американские машины. В доме был гараж на один автомобиль, и в нем законно жила моя "японка", а дорогой престижный мастодонт, пожирающий неимоверное количество бензина на сделанную милю, оставался на ночь под живой аркой бугенвиллей, перекрывающей подъезд к гаражу. Мои соседи - в подавляющем числе итальянцы с севера - ретиво посещают мессы, не пропускают ни одной воскресной службы, но это почему-то не мешает им оставаться мелочными, завистливыми людьми с неисчерпаемым запасом ненависти. Они осуждают мой образ жизни не только из-за ночующих машин, но и потому, что я отверг общепринятый стандарт и не растил травяную лужайку, а превратил небольшой участок в цветущий сад. Они презрительно называют мой сад "джунглями", не сознавая, что делают мне комплимент: моя цель достигнута - дом утопает в буйной зелени. Они даже жаловались куда-то, и меня посетила женщина в непонятной форме, не то - рейнджер из департамента парков, не то - полицейский, на ней была уйма эмблем, и я не успел прочесть их. Мы поговорили. Она напомнила мне, что перед домом живые изгороди не должны превышать пяти футов, а на заднем дворе высота не ограничена. Я поинтересовался, чем вызваны такие ограничения, и она вежливо объяснила: более высокие изгороди будут закрывать обзор машинам, выезжающим из гаражей на улицу. Это было разумно, и я стал поддерживать требуемую высоту, регулярно подстригая кусты. Итальянские соседи не успокоились: на этот раз их волновало, почему я держу не кошку или собаку, как это делают они, а зверя коати. Они снова жаловались куда-то, и меня снова посещал человек в униформе, на этот раз мужчина, который благодушно научил меня, как получить официальное разрешение на содержание животного, и я получил такую бумагу от департамента "Охоты и пресноводного рыболовства". Мое сопротивление разъярило соседей еще больше: дамы при встрече со мной поджимали губы, а мужчины устремляли взгляд в пространство, чтобы не здороваться со мной. Конфликт из-за ничего - ночующая перед домом машина, сад вместо лужайки и чудный зверек коати вместо собаки. Откуда этот запас ненависти у людей, регулярно посещающих церковь? Я уверен, что пастор учит их обратному. Они грешили всю свою жизнь и просили Бога простить им грехи; теперь, в последние годы жизни, у них появилась возможность жить праведно, им предоставился "второй шанс", чтобы попасть на том свете туда, куда мечтают. Бог прощал их всю жизнь, он тем более простит сейчас, если увидит истинное раскаяние. Используйте эту возможность! Вам до могилы пара шагов осталась, не упускайте случая! Не тут-то было, они ненавидят. Откуда берется эта ненависть?! Никто не может понять мотивы, руководящие людьми, их логику. Чужая душа - потемки, так было, так остается, несмотря на все религии на свете. Я хочу мира в душе и успокаиваю себя тем, что на каждого злопыхателя приходится по меньшей мере один Джон и одна Мэйбл. В который раз подтвердилось мое жизненное правило: нельзя любить всех, это нормально - иметь друзей и врагов, в жизни необходимо поддерживать динамическое равновесие. Живые изгороди буйно рвались вверх - надо будет снова укрощать их. Под кухонным окном я сложил поленницу дров для камина. В этом году в природе все пошло наоборот: в конце марта налетел шторм, хотя по флоридскому расписанию он имеет право появляться только между июлем и ноябрем. Стомильный ветер дул под прямым углом к линии берега и натворил много бед. Он развил высокую приливную волну, подняв уровень воды на несколько футов, и затопил плоскую, как тарелка, прибрежную Флориду на большом протяжении - сотни домов оказались под водой. Он ломал вековые деревья, срывал крыши и валил телефонные столбы, как спички. Возле здания почты он сломал старую тую. Я проезжал мимо, увидел поверженного великана с расщепленным стволом и притормозил. Казалось невероятным, как это ветер, даже со скоростью около ста миль в час, может переломить ствол метрового диаметра. Наружные слои древесины были светлого цвета, а сердцевина темно-коричневой. Случилось так, что на следующий день мне надо было поехать на почту, и я увидел, как городские рабочие распиливали великана моторными цепными пилами. Я остановил машину и нагрузил ее чурбаками; рабочие одобрили мои действия - им меньше останется грузить - и сказали, чтобы я приезжал еще. Я так и сделал, совершив три рейса и обеспечив себя дровами для камина. Эта будничная операция имела совершенно неожиданный эффект: когда я открывал окно, весь дом наполнялся сильным хвойным ароматом, который подавлял все остальные запахи. Солнце садилось, и я открыл окно в кухне - дыхание столетнего великана ворвалось в дом, хвойный аромат разлился по комнатам: плотный, свежий, чуть горьковатый; дерево продолжало дышать три месяца спустя после своей смерти. Багровый закат залил добрую четверть неба. Он полыхал. Птицы развили хлопотливую деятельность перед сном: перелетали с дерева на дерево, громко разговаривали, и маленькая колибри зависала в воздухе, как вертолет, поворачивая голову и посматривая на меня.

Популярные книги в жанре Современная проза

Дмитрий Сорокин

Матвей и люди

повесть.

Электричка

Судя по всему, лесам уже порядком надоел зеленый цвет, и они приступили к переодеванию в желто-багряные тона, готовясь к сентябрьскому золотому карнавалу. Некоторые особо смелые деревья даже кокетливо заголялись, как бы следуя мировой раскрепощенной моде. Ветер, шелестевший кронами, наигрывал легкомысленный мотивчик, и настроение у путника, пробирающегося по тропинке, было приподнятое и даже игривое.

Дмитрий Сорокин

Победа

Однажды днем великий коннетабль,

Великою скучищею томим,

Пробил копьем летящий дирижабль,

И тем открыл воздушный терроризм.

В. Шекспир.(не публиковалось)

"Пан Сигизмунд открыл рот и тут же его закрыл - он уже успел забыть все, что он хотел сказать. А людоедская ухмылка сидящего напротив пана Феликса, обладавшего, к тому же, вампирообразной внешностью, просто изгоняла из хмельной головы пана Сигизмунда любые зачатки сколько-нибудь здравых мыслей..."

Дмитрий Сорокин

Путевый диалог

миниатюра

Переделкино, начало зимы. прошлый век, можно сказать. Снегопад. Крупный такой, медленный и красивый. Двое неспешно идут по аллее. Справа дачи, слева дачи, все пусты. Путникам на это, похоже, решительно наплевать. Они общаются.

- Как тебе эта дорога?

- Да так... У, м-мать... Скользкая, блин!

(пауза примерно на минуту)

- А по-моему, красиво.

- Да, недурственно.

Дмитрий Сорокин

Уроки английского

заметка

Стандартный день: утро, я невыспан и потому зол, но на работу надо. На удивление полупустая маршрутка до метро. Водитель скрашивает суровые будни громким воспроизведением "Европы плюс". В салоне, кроме меня, еще один мужик, два пенсионера, девушка-абитуриентка (пособие по истории прорабатывает) и двое детей. Мальчик и девочка. Вполне среднерусского вида детишки, лет семь-восемь, вряд ли больше. Они оживленно общаются между собой. По-английски. Не скажу, что их знание языка близко к совершенству, но сам знаю немало ровесников, для которых и этот уровень, увы, недостижим... Дети обсуждают кучу проблем сразу: от цен на "чупа-чупс" в разных торговых точках района до сравнительного анализа дачного и городского летопровождения. Тут по радио начинают передавать песню в исполнении незабвенного Хулио Иглесиаса. Дети оживляются. Далее цитирую по памяти.

Если вы очень остро реагируете на любые раздражители, если слишком восприимчивы к чужим эмоциям, если быстро устаете от чрезмерного общения, то, скорее всего, вы сверхчувствительный. И обладаете огромной силой. Это в своей книге доказывает Фабрис Мидал, один из главных учителей медитации во Франции. А еще он предлагает 34 упражнения, которые помогут чересчур восприимчивым людям обрести душевную гармонию и наладить взаимоотношения с самим собой. Также в книге есть множество примеров и кейсов, помогающих другим людям строить отношения со сверхчувствительными людьми.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

Заключительная книга трилогии.

Боги любят Айсу Имельскую и помогают ей даже такими методами, на которые она не согласна. Став невестой драк-шелле, она сталкивается со множеством новых проблем. Вот только старая любовь не отпускает. А дворцовые интриги по накалу страстей больше похожи на войну.

Когда захлопываются двери реанимационного отделения, для обычных людей остается только мрак. Нет большего страха, чем неизвестность. Особенно, когда это касается здоровья близких. Непонятная терминология, сложные названия препаратов и неизвестные процедуры вселяют страх даже больше, чем сама болезнь.

В книге автор – практикующий врач-реаниматолог – рассказывает о внутреннем устройстве реанимационного отделения и о том, что таится за скупыми комментариями врачей. Разия Волохова доступно рассказывает о самых частых (и удивительно редких) диагнозах, с которыми попадают в отделение. О врачах, медицинском персонале и самих пациентах – главных действующих лицах.

Автор не только говорит о лечении, но и о том, как избежать последствий бездействия больных и их близких, с которым в реанимации сталкиваются парадоксально часто.

Она была жертвой, и она выжила…

Поппи и не мечтала найти любовь, какую она обрела с принцем Кастилом. Она хочет наслаждаться счастьем, но сначала они должны освободить его брата и найти Йена. Это опасная миссия с далеко идущими последствиями, о которых они и помыслить не могут. Ибо Поппи – Избранная, Благословленная. Истинная правительница Атлантии. В ней течет кровь короля богов. Корона и королевство по праву принадлежат ей.

Враг и воин…

Поппи всегда хотела только одного: управлять собственной жизнью, а не жизнями других. Но теперь она должна выбирать: отринуть то, что принадлежит ей по праву рождения, или принять позолоченную корону и стать королевой Плоти и Огня. Однако темные истории и кровавые секреты обоих королевств наконец выходят на свет, а давно забытая сила восстает и становится реальной угрозой. Враги не остановятся ни перед чем, чтобы корона никогда не оказалась на голове Поппи.

Возлюбленный и сердечная пара…

Но величайшая угроза ждет далеко на западе, там, где королева Крови и Пепла строит планы, сотни лет ожидая возможности, чтобы их воплотить. Поппи и Кастил должны совершить невозможное – отправиться в Страну богов и разбудить самого короля. По мере того, как раскрываются шокирующие тайны, выходят на свет жестокие предательства и появляются враги, угрожающие уничтожить все, за что боролись Поппи и Кастил, им предстоит узнать, как далеко они могут зайти ради своего народа – и ради друг друга.

И теперь она станет королевой…

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

«Прошу предъявить находящееся при Вас программное обеспечение для проверки на законность. Спасибо за сотрудничество».

Будущее наступило. Наступило время хакеров. Теперь киберворов разыскивает киберполиция, а кибернаемники по-прежнему работают на тех, кто больше заплатит…

Мышонок. Бука. Ицки. Филип.

Все они стоят по разные стороны Закона. Каждый из них ждет своего шанса!

Л.В.Шапошникова

У Ч И Т Е Л Я

"Учительство есть высочайшая связь,

которую только возможно достичь в

наших земных облачениях. Нас ведут

Учителя, и мы стремимся к совершенству

в нашем почитании Учителя".

Н.К.Рерих. Шамбала Сияющая.

Снежные вершины гор прорезали ярко-синее небо, и от них к священному Ниланагу спускались темные кедровые леса. Ниланаг значило "Синий источник". И, действительно, он был наполнен той густой прозрачной синевой, которая встречается только в горных озерах. Снежные вершины отражались в круглом зеркале источника, и крупные форели, поднимавшиеся откуда-то из глубины, казалось, сновали между этими снежными пиками. Тоненький журчащий ручеек вытекал из Ниланага, чтобы через несколько километров превратиться в полноводную реку Джелам, главную кормилицу Кашмирской долины.

Денис ШАПОВАЛЕНКО

ЧАСЫ И ПИСТОЛЕТЫ

Мне всегда нравились часы и пистолеты. Просто удивительно, как чистой механикой можно добиться столь четкой слаженности механизма. Пружина шестеренка - барабан - курок - секунда - пуля. Минуты и жизни непреклонно текут и уходят в небытие. Правда есть разница, но не столь существенная. Ну и что, что секунда и ее производные - величины фиктивные, вымышленные человеком по каким-то странным законам, в то время как жизнь - величина постоянная, она дана нам самой природой. Суть существования - в движении, а что движется стабильнее секундной стрелки и быстрее пули? Возможно, только население земного шара.

Денис ШАПОВАЛЕНКО

ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЭМОЦИЙ

Жилище его составляла двухкомнатная квартирка на втором этаже пятиэтажного дома. Старый хрущевский дом смотрелся как-то криво и печально. Скромно выделяясь среди здоровенных тополей, он выглядел уныло и навевал романтическо-пессимистические настроения. Маленькая детская площадка перед его окнами почти всегда пустовала и еще более подкрепляла удрученное состояние души. А оно господствовало здесь в полной мере. Человек в сером плаще и черных ботинках с невыразительной шляпой на голове, опущенной так что нельзя было разглядеть глаз, быстро, но не торопливо вышел из-за угла. В движениях его не было ничего - ни тревоги, ни осторожности, ни паники, ни спокойствия. Он просто шел, шел в самом банальном смысле этого слова. Нога ступала за ногой, метр проходил за метром. Он не смотрел по сторонам, не поворачивал головы. Хотя никто не видел его глаз в это время, но он даже не смотрел себе под ноги. Путь был привычен. Миллионы раз он проходил его, миллионы раз он ступал по тому же самому асфальту теми же самыми черными ботинками. И этот раз был не исключением. Все, кто его видели, предпочитали побыстрее забыть о нем, а те, кто слышали, не стремились увидеть. Его не презирали, но и не любили; никто не питал ненависти к нему, но никто и не стал бы заводить с ним разговор. Вряд ли кто-то осознавал почему, но так уж завелось. Он был нулем для них. Не было ни плюса, ни минуса - просто нуль космической пустоты. Без звука, без запаха, без эмоций. Поравнявшись со вторым подъездом, человек свернул и, нажав на ручку, открыл дверь. Внутри царила тьма и не было никого, кто смог бы увидеть его глаза, но он и не стал поднимать шляпы. В этом просто не было смысла, так же как в этом не было и бессмысленности. Шляпа просто оставалась на месте, как Земля продолжала свой бесконечный путь по своей орбите. Мерно и неумолимо; без ускорений и остановок. Пройдя лестничную клетку, он прошел мимо почтовых ящиков. Почты не было. Он никогда не проверял это, он просто знал, что ее не было, нет и никогда не будет. Это было одним из правил. Как и то, что никто не должен видеть его глаз. Особых причин на это не было, но не было также и возражений. Зачем, почему - не играло роли. Просто это было так. Дойдя до своей двери, рукой в черной кожаной перчатке он вынул из кармана ключи от дома. Движение руки не было резким, но и плавным его назвать было сложно. Он просто вынул их, так, как никто другой ничего никогда не вынимает, без единой мысли, но и без рассеянности, без напряжения, но не будучи расслабленным. Он извлек их из кармана. Движение было почти гипнотическим, оно велело забыть все и узнать ничего, ничего, кроме себя. Ключ повернулся в скважине и дверь отворилась. Тьма еще большей концентрации чем в парадном дыхнула в лицо. Не было ни запаха, ни чувственной перемены температуры. Была лишь тьма, та самая нейтральная тьма, которая при свете луны концентрируется и превращается в вампиров и ведьм, она собирается в шкафах и под кроватями и заставляет в себя верить. И вскоре ты не можешь не верить, так как просто знаешь о ней и, более того, ты боишься ее. Страх движет тобой, он живет в тебе, живет для тебя, и отказаться от него невозможно. Войдя внутрь, он захлопнул за собой дверь. Тьма окутала его со всех сторон, словно густой черный туман. Воображение фантаста заставило бы его написать величайший бестселлер; музыкант бы сотворил потрясающей силы произведение и покончил с собой; а любого верующего посетил бы сам дьявол, требуя обмена бессмертной души на все земные блага. Но человек в плаще только лишь протянул руку и зажег свет. Тот жесточайшим образом изрезал мистическую тьму на куски, измолотил ее, заставив молить о смерти, лишил жизни, и развеял прах самым гнусным образом. Коридор был пуст. Не было ни мебели, ни обоев. Лампа на потолке магическим образом притягивала к себе все внимание, являясь здесь единственным признаком человеческого обитания. Человек снял ботинки и плащ. Оставив их лежать прямо на полу, он проделал то же самое и со своей шляпой. Пройдя дальше по коридору, он вошел в кухню. Остатки искалеченной тьмы все еще прятались там от зверской жестокости света. Клочки ее виднелись в дальних углах и словно молили о пощаде. Но человеку не было никакого дела до тьмы, впрочем так же как и до света. Зажжа свет в кухне, он казнил остатки тьмы в помещении, и покалечил ее старшего брата за окном. Занавесок не было, так же как и любой другой мебели. Кроме раковины у стены, здесь царила полная пустота. Выпив воды из-под крана, он вытер губы рукой и направился в комнату. Тут еще царил мрак. Упыри и вурдалаки обрели почти четкие очертания и теперь, повизгивая и похрюкивая, водили свой бесконечный хоровод прямо посреди комнаты. Сытые вампиры довольно притаились под потолком, благотворно, почти желая добра, глядя на весь остальной мир. Казалось, было слышно чье-то прерывистое и хищное дыхание прямо перед своим носом, а включа свет, ты окажешься лицом к лицу с какой-то волосатой морщинистой тварью, безобразно улыбающейся тебе, словно с насмешкой. Зомби, покачиваясь при ходьбе, бестолково пытались заставить совсем еще недавно свое тело покоряться, но терпели поражения. Чья-то отрезанная голова, ухмыляясь, пролетела за окном, а обезглавленное тело тщетно билось в стекло, пытаясь взвыть при этом каждый раз, если бы было чем. Был мрак, и этим все сказано. Свет в который раз проделал свое омерзительное дело и теперь приветливо пытался склонить к себе все внимание и любовь. Человек вступил в комнату. Как и везде здесь было пусто, но как и везде, в этой комнате находилась только одна вещь. Этой вещью была кровать. Ни матраса, ни простыни и подушек на ней не было. Металлический каркас да пружины составляли все ее нехитрое устройство. В общем, и это было излишком. Человек никогда не спал, никогда не уставал, и никогда не чувствовал облегчения. Он вообще ничего не чувствовал. За окном в предсмертной агонии тщетно билась тьма. Свет свирепствовал во всю. Режа, буря, рвя, крутя, насилуя ее, он неумолимо служил человечеству. Убийство первоосновы существования было его работой. И без нее он - ничто. Это было очередной схваткой противоположностей, уже давно заполнивших и поработивших весь этот мир. Это высвобождало энергию - ту самую важную силу, необходимую для продолжения жизни (и смерти). Противоположности, так же как и жизнь и смерть никак не волновали человека, прикрывающего глаза. Его ничего не волновало, а он не волновал никого. Это было еще одним правилом, так же как и наличие и расположение мебели в квартире. Но, если действительно хорошо вдуматься, даже эти правила не волновали его. Вторая комната служила последним прибежищем гибнущей тьмы. Но это была уже не та тьма, способная на что-то. Тьма с силой и энергией уже давно погибла в безрезультатной битве со смертельным и стремительным вихрем пронзительного света. В живых осталась лишь та часть, которая, положившись на удачу и благосклонность противоположности, решила отсидеться в дальних уголках своего обиталища. У тьмы всегда была одна проблема - ее всегда было слишком много. Все незаполненное пространство становилось немедленно заселено ею в первый же удобный момент. Вот тогда-то и приходил свет. Как хищник, убивающий дикую козу для пользы всего сложного механизма природы, он очищал пространство для всеобщего развития. Тьма знала это и не сопротивлялась. Это просто не имело смысла. Смысл был давно уже предопределен, но не ею и не светом, и даже не добром и злом, а тем, чего никому постигнуть невозможно. Тем, что есть ею и ее противоположностью, что ничем не правит, но держит концы всех нитей в своих руках. Свет был включен, разрушая все тайные надежды и мольбы тьмы; равновесие сил еще немного приблизилось к идеалу, но какая-то другая сила отодвинула его в сторону и все осталось по-прежнему. Как и везде, в комнате не было ничего. Только большое старое зеркало, потрескавшееся в одном углу, было аккуратно прислонено к дальней стене. Свет отражался в нем, усиливаясь почти в два раза. Зеркала были специально созданы, как единственное внешнее оружие света. Отражаясь в нем, он усиливался и мог искусственно менять свое направление; тьма-же, попадая в него, умирала, а на ее место приходила все новый и новый мрак, готовый всегда дать бой, но всегда неизменно терпевший неудачу. Выключив свет, человек без эмоций прошел обратно в кухню. Отключив лампы там и в коридоре, он вернулся в первую комнату. Теперь одинокая лампочка грустно но самоотверженно светила под потолком, храбро отбивая нападения тьмы из коридора и кухни. Тьма-же хищно но упрямо сверлила ее предвкушающим победу взглядом, шипя и извиваясь от ударов ее острых, как лезвия тысячи бритв, лучей. Щелчок выключателя - и бой был уже окончен. Свет угас, трусливо свернувшись дрожащим клубочком в середине своего временного обиталища - лампочки, но не умер. Месть придет и тогда тьма еще пожалеет. Человек без эмоций лег на поскрипывающую кровать и прикрыл веки. Взамен ясному и понятному, упорядоченному ходу света, в комнату наконец вступил непривычный хаос тьмы. Бесы и лешие ворвались внутрь с дикими криками и воплями, круша и сминая все на своем пути. Где-то совсем рядом раскатисто проревел оборотень в своем настоящем состоянии, завыли волки и прочирикала стая диких воробьев. Утопленники стали медленно вползать внутрь, стелясь по земле и надрывно стоня, и хватать за ноги каждого чтобы утащить глубоко под воду дабы облегчить свои страдания. Русалки прочвякали своими хвостами по полу, тщетно пытаясь передвигаться по суше; при неудаче острые зубы виднелись в их ртах, глаза становились мертвенно-синими, волосы превращались в ком шипящих змей, а еще недавно бывшее прекрасным обнаженное тело становилось морщинистым и омерзительно скользким. Пол разверзся, обнажая дикую пылающую огнем пасть ада и заставляя вспомнить о грехах и о библии; из него, хихикая и сладко улыбаясь, один за другим начали выпрыгивать черти. Быстро и хитро осматриваясь по сторонам, они щелкали своими хвостами, извлекая сноп искр, и метались в стороны, подыскивая очередную жертву. Затем появился сам Сатана. В своем сверкающем зОлотом темно-синем плаще с высоким воротом его красно-черное, словно из догорающего пепла, тело выглядело более чем зловеще. Красивые, цвета темной слоновой кости, ветвистые рога готически устремлялись к небу. Лица не было; улыбающийся конский череп составлял голову, а толстая чешуйчатая шея напоминала туловище огромного рака. На массивном мускулистом хвосте с острием на конце виднелись заостренные кончики хвостовых позвонков; колени задних ног резко изгибались назад, оканчиваясь копытами, от чего его походка наводила такой ужас, что о неповиновении не могло быть и речи. Сатана держал в руке какую-то древнюю книгу - символ знаний и власти - со странным знаком на ней, означавшего скорее всего абсолютную смерть. У человека без эмоций не было ни единого чувства по этому поводу. Может быть, ему все это привиделось, если это вообще возможно, а может быть и нет. Ведь все дело в том, что у него нет эмоций, а значит нет страхов и надежд. Но это не значит, что у него внутри совсем пусто. Пустота ведь тоже материальна, правда? Растолкав леших, наступив на какого-то жалкого утопленника, человек без эмоций стал протискиваться во вторую комнату. Когда приходит Сатана, следует быть поосторожней. Сегодня тьма принадлежит ему. Вчера она принадлежала Богу. Бог не есть свет, Бог даже не есть добро. Бог это просто Бог. Как материя есть материя, а время - время. Это просто ТАК, но это не значит, что это неизменно. Подошев к своему зеркалу, человек без эмоций сел перед ним скрестив ноги и взглянул на свое отражение. Он был человеком - во всяком случае с виду. Мышиного цвета волосы были отпущены и теперь волнами опускались на щеки. Совершенно правильный нос четко выделялся на лице, тонкая линия сжатых губ была даже чем-то привлекательна, легкая небритость придавала некоторый шарм общей картине. Но у человека без эмоций не было глаз. На их месте лишь выделялась пара черных дыр, казалось, бесконечно глубоких. Дна их не было видно, да и вряд ли оно вообще существовало. Черти заживо сжигали лешего за его спиной, пламя дико отражалось в зеркале, и это придавало его лицу еще больший зловещий оттенок. Который раз он садиться перед этим самым зеркалом, который раз он пытается наконец найти дно в глубине этих бесконечных скважин, и в который раз он терпит поражения. Дна не было, он понял давно; да и зачем оно ему нужно он не знал, просто он его пытался найти, почему-то это было важно. Говорят, глаза - зеркало души. Правда ли это? Нужно будет обязательно спросить у Бога, когда прийдет. Или у Дьявола, может он знает. Хотя зачем спрашивать? Зачем знать? Нет причин, нет смысла, нет цели. И не нужно; все что нужно - будет, а если ничего нет - ничего и не нужно. Такие вещи следует оставлять решать высшим силам. Хотя и это его тоже не волновало.