Дикая груша у светлой реки

Повесть на темы современной жизни чеченского народа, пережившего времена, когда чеченцы воевали с российскими войсками, когда чеченский народ покидал свои города и села, когда чеченец стрелял в чеченца, не смотря на месть. Оказывается, что боевики тоже люди, с человеческими чувствами, что среди русских есть люди, которые относятся хорошо к чеченцам.

Отрывок из произведения:

Довт не знал, сколько времени он пролежал на вещах, разбросанных на полу времянки во дворе чужого полуразрушенного дома.

Он пришел сюда в ночь, когда город покидали чеченские боевики. Как-то не по душе ему это пришлось. Люди, приготовившиеся к длительной обороне (если понадобится — будем стоять и целый год), неожиданно снялись, заявив: «Так, пошли, нам нужно выходить», — легко забыв свои прежние слова, собрались в дорогу. Обращаться с вопросами к лидерам никто не осмелился, так как тем удалось воспитать слепо преданных воинов, готовых выполнить, не обсуждая, любой приказ.

Популярные книги в жанре Современная проза

Натиг Расул-заде

НЕ СМЕЙТЕ ЛЕТАТЬ, МАЛЬЧИКИ

Звали его Эльшадом, но чаще попросту - Элик. Элику было одиннадцать лет, и учился он, соответственно, в четвертом классе средней школы, как все нормальные дети его возраста. Да и в остальном он почти ничем особенным не отличался от своих сверстников: были у Элика папа и мама, две бабушки, был он не особенно прилежен во всем, что касалось школы и уроков, зато с большим усердием учился играть в популярный хоккей на роликах с помятой консервной банкой. Элик очень любил одну свою бабушку и не очень другую, отца побаивался, но равнодушно, даже весело, будто на спор, сносил его подзатыльники, раздражался от нескончаемого ворчания матери, у которой благодаря сыну с каждым годом появлялось все больше поводов ворчать. В портфеле Элик носил огромный, остро отточенный гвоздь, который научился втыкать в цель с десяти своих шагов. Гвоздь он оттачивал очень старательно наждачной бумагой за неимением более эффективного инструмента в доме. Оставаясь в квартире один, без родительского присмотра, напоминал заключенного, перепиливающего решетку средневековой башни, и, глядя, как он трудится, легко было предположить, что характера мальчишке в будущем не занимать. Первые свои опыты с метанием гвоздя в цель Элик проводил в часы вынужденного послешкольного безделья в длинном полутемном коридоре их квартиры.

Михаил Рощин

Елка сорок первого года

А жизнь, товарищи, была совсем хорошая.

Аркадий Гайдар. Голубая чашка.

На пути из Ленинграда в Севастополь мы остановились в Москве, мама выстанывала:

- В Москву! Хоть на денек! Сколько не была в Москве!

Она - коренная москвичка, в Москве выросла, работала, все знала. Поженившись, они с отцом объездили полстраны, - куда отца направляли, туда и ехали. Теперь путь его лежал в Севастополь, на морской завод. Опять надолго.

Петр 'Roxton' Семилетов

МЕМОРИАЛ PANDEMONUIM'У

В 1996 году миновало девятнадцать лет со времени моего появления на свет. Hенастным сентябрем я сел писать книгу под названием Pandemonium. Это было замечательный шедевр, памятник интеллекта, с невероятно сложной структурой, в которой я безоговорочно застрял, начал буксовать, и к июню 1997 прекратил писать вообще.

Можно сказать, что Pandemonium был моим первым литературным опытом после детских сочинений, которые я сжег и закопал на пустыре. Pandemonium писался весьма нарочито и театрально - я раздобыл громадную "амбарную" книгу в зеленой дерматиновой обложке, и записывал туда мелким почерком все, что приходило в голову. Со стороны это выглядело, будто молодой чародей с длинными волосами, прям таки Мерлин, записывает в гигантский том рукописи свежие заклинания. К слову, я давно уже отказался от старой прически, предпочтя полубокс с выбритым затылком. Hо не будем отвлекаться.

Михаил Шахов

Дом на берегу моря

Дом. Дом на берегу холодного моря. Кто о чем, а я мечтаю о доме на берегу холодного, серого, пасмурно-свинцового моря - таким я увидел море впервые. Море вздыхало и шлепалось на берег, похожее на древнее, давно вымершее животное. Hа берегу таяли безвольным киселем медузы. Смотреть на медуз, вдыхать вечерний бриз...

В то время мне было не до медуз. Hас теснили от самого Перекопа. Отступление. Как морская волна катились мы, оставляя за собой землю, которая нам больше не принадлежала. Мы отличались от моря: нам уже не суждено было вернуться кипящим приливом, и выброшенными на берег медузами у нас были трупы - наших друзей, врагов - не все ли равно? Трупы были так же холодны, их так же никто не хоронил, и даже смерть человеческая казалась такой же равнодушной, как и таяние медуз за полосой прибоя.

Алексей Слаповский

Кумир

рок-баллада

Из цикла "Общедоступный песенник"

1

этого маршрута в расписании нет

я в толпе не стоял я не брал билет

но тем не менее воды набравши в рот

я еду в этом поезде и еду вперед

До отправления оставалось минут десять; по вагону шел человек, предлагая в дорогу газеты; юноша двадцати шести лет Сергей Иванов купил самую дешевую; на первой полосе был портрет Стаса Антуфьева и сообщение, что он умер.

Алексей Слаповский

Он говорит, она говорит...

Бардовская песнь

Из цикла "Общедоступный песенник"

1.

Веточка зимняя в банке стеклянной...

Голая ветвь за окном...

Их разговор, бессловесный и странный,

Слышится ночью и днем.

Он говорит:

- Нет, это удивительно, это просто удивительно. Это удивительно, Ирина, я ведь старше вас, гораздо старше, намного старше вас, нет, вы не делайте таких глаз, спасибо, конечно, но я гораздо старше, дело тут не в возрасте, а - поколения разные, понимаете? - но я чувствую не то чтобы себя моложе с вами, но и не вас, конечно, старше в моем, так сказать, присутствии, а, как бы это поточнее выразиться, то есть это вообще вне возраста, какое-то равенство, нет, не равенство, а единение, что ли, взаимопонимание, что ли, ну, будто брат и сестра, хотя родственность тут ни при чем, нет, неудачно, при чем тут брат и сестра, что-то иное, я бы сказал, как в пошлых романах пишут: они сразу почувствовали, что знают друг друга сто лет, это и в самом деле пошло, никто этого сразу почувствовать не может, но что-то близкое, что-то похожее, не сто лет - и не знали друг друга, нет, прелесть как раз в том, что друг друга мы совсем не знаем, хоть уже две недели знакомы, это, скорее, ну, будто два близнеца встретились, у меня была такая история, сижу после второй смены в школе, я дежурил, вечер уже, уже никого нет, техничка и я, делать, собственно, нечего, но у нас тогда правило ввели - дежурить учителям по очереди каждый вечер до восьми, пока сторож не придет, а если не придет, то все равно до восьми, а если раньше придет - все равно до восьми, очередной приступ административного маразма, сколько их было, этих приступов, Боже ты мой! - так вот, сижу, ну, тетради там и все такое, вдруг стук в дверь, то есть школа маленькая, хоть и городская, еще до войны построена, всего-то две параллели каждого класса, маленькая двухэтажная школка такая, сейчас некоторые себе дома такого размера строят, поэтому вот учительская, а вот дверь, так сказать, на улицу, - и стук, я открываю, входит пьяный мужик, пьяный просто в дым, я его прошу, так сказать, удалиться, а он вперся в учительскую, закурил, бормочет что-то, а потом как уставится на меня! В чем дело, не понимаю. А он говорит: глянь на меня, глянь. Вижу, говорю, и так. Нет, ты на меня глянь, глянь как следвует, он так говорил, я запомнил, у меня вообще память на речь хорошая, во что он был одет - не помню, а вот это произношение его - как следвует, это запомнил. Глянь как следвует. Я гляжу - ничего не могу понять. Не секешь, говорит? Не секу, говорю. Мы ж с тобой, говорит, как два брата-близнеца, ты посмотри в зеркало на свою рожу, а потом на мою. Ну, в зеркало я смотреть не стал, а в него вгляделся. Это потрясающе, Ирина, это потрясающе, он был на меня похож, как две капли воды. Просто двойник! Глаза, очертания - ну, все, все! А он прямо захлебывается, фамилию мою спросил, свою назвал - на предмет выяснения, может, мы родственники. Выяснилось - никак не родственники, он вообще где-то в Сибири родился, а я-то из Донецка, в общем - ничего общего. Но он успокоиться не может, радуется, говорит: давай выпьем. Я говорю, что работа и все такое, он пристал, злиться начал, говорит: ты что, дурак совсем, такое чудо природы, а он за это выпить не хочет, будто у него каждый день двойники появляются. Причем денег у него, естественно, на выпивку нет. Ну, дал я ему денег, он ушел. А тут и восемь часов. Естественно, я его дожидаться не стал. На другой день в школе шурум-бурум: кто-то ночью стекла в окнах перебил и так далее. Я в общих чертах ситуацию обрисовал, на меня, конечно, всех собак навешали: надо было милицию вызвать, надо было подождать его или сторожа, а я говорю: извините, у меня две смены, я с восьми до восьми и так в школе торчал, имейте совесть. В общем, с тех пор я этого мужика не видел. Но знаете, Ирина, до сих пор иногда думаю над странностью этого совпадения. Ведь одно лицо! - и фигуры похожие были. И какая при этом разница! То есть это я не обязательно в свою пользу, я же не успел его узнать, хотя по роже было видно, что четыре класса образования, профессии никакой и так далее. Это я к тому, что... В самом деле, о чем я?

Роман-притча о человеке из провинциального городка, которого стали убеждать, что он новоявленный Христос. И почти убедили. А потом…

Роман вошел в шорт-лист премии Букера в 1994 г.

Роман «Маньяк Гуревич» не зря имеет подзаголовок «жизнеописание в картинках» – в нем автор впервые соединил две литературные формы: протяженный во времени роман с целой гирляндой «картинок» о докторе Гуревиче, начиная с раннего его детства и по сегодняшний день: забавных, нелепых, трогательных, пронзительных, грустных или гомерически смешных. Благодаря этой подвижной конструкции книга «легко дышит». Действие мчится, не проседая тяжеловесным задом высокой морали, не вымучивая «философские идеи», не высиживая героев на котурнах, чем грешит сейчас так называемая «серьезная премиальная литература». При этом в романе Дины Рубиной есть и глубина переживаний, и острота ощущений человеческого бытия.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Николай Евдокимов написал печальную повесть на социальные темы, героями которой являются бомжи, никому не нужные люди. Бомжи городские, сельские (точнее, околодачные), бомжи-путешественники. Здесь, в повести, бомж, обитатель мусорки, имеет имя — Григорий Карюхин (бывший предприниматель), имеет друзей, таких же бедолаг-бездомных, и друзей-животных, собак. С каждым из них произошла своя печальная история. «Боже ж ты мой, для чего мы живем? Для чего он, Карюхин, топчет землю, неужели и ему суждено сгнить в этой мусорной свалке…» Природа всё-таки милосерднее к своим детям. Люди беспощаднее. Очень страшная в своей безысходности история.

«Точка радости» — повесть об одинокой, оставленной мужем женщине, в одиночестве ждущей и рожающей малыша. Перед нами последние месяцы беременности, роды и начало новой жизни. Анастасия, главная героиня, психолог, работающий со стариками в престижном пансионате. Она стремиться помочь им обрести «точку радости» — «особое душевное состояние, когда тебе хорошо, когда любишь все на свете». Это обретение радости настоящего для самой Анастасии возможно только в служении другим людям, что определяет ее выбор профессии и материализуется в новорожденной Кире. Но большинство окружающих остаются эгоистами, ждут от мира только удовольствий, а потому неспособны понять Анастасию. Одни, как, например, лучшая Настина подруга, маскируют эгоизм под «обломовщину», другие, как бывший муж, под маской соответствия веяниям дня сегодняшнего.

Вряд ли в нашей стране найдется хоть один человек, который бы не смотрел «Белое солнце пустыни», не помнил и не употреблял бы в своей речи всем известные фразы: «За державу обидно», «Таможня дает добро» и другие. Сухов, Абдулла, Петруха, Верещагин, Саид вошли в народную жизнь из-за точного отражения национального колорита героев. Немалая заслуга в этом принадлежит выдающемуся сценаристу и режиссеру Рустаму Ибрагимбекову

Рустам Ибрагимбеков хоть и не живет постоянно в Баку, однако мысли известного прозаика и кинодраматурга прикованы к родному городу. В позднесоветские времена о столице Азербайджана как городе, где сплелись культуры разных народов, ходили легенды. Сейчас, понятно, многое изменилось. Что, как, в какую сторону? Что происходит с ровесниками писателя и людьми следующих поколений? Об этом — новая его повесть.

Кончилась война. Не дожидаясь демобилизации, Юсиф спешит в Баку. Его арестовывают и сажают в тюрьму. Через год он возвращается в родной город не как герой, а как человек, запятнавший свою честь. Юсиф узнает, что отец, несправедливо обвиненный в воровстве, умер в лагере; любимая девушкавышла замуж. На работу по специальности его — инвалида, отсидевшего срок — никто не возьмет. Смирение и терпимость — это то, что позволит Юсефу прожить какое-то время там, где он вырос и куда так стремился...