Девять граммов пластита

Несколько слов об авторе: Марианна Баконина – родилась 1-го марта. Популярная телеведущая. Программы «Обратный отсчет», «ТСБ – телевизионная служба безопасности», «Между строк», «Информ TV». Главная героиня её произведений – тоже популярная телеведущая, которую сама профессия сталкивает с различными преступлениями. Первая книга автора «Школа двойников» имела большой успех у читателей.

Несколько слов о книге: В петербургской пекарне обнаружен отравленный хлеб... В Лондоне расстреляны два чеченских авторитета... Взрывают машину ведущей телевидения... Убит журналист информационного агенства... Покушаются на жизнь оперативного работника РУБОП... Есть ли связь между столь разными преступлениями? Журналистам питерского телевидения удается такую связь установить, но дело принимает совсем неожиданный поворот... Занимаясь этими столь разными происшествиями, тележурналистка Елизавета Зорина выясняет, что главный мотив, соединяющий несколько очень разных преступлений в единую цепь, – старая как мир ревность...

Отрывок из произведения:

Террористы любят звонить по телефону, особенно журналистам. Не поболтать, а по суровой «производственной» необходимости.

«Производство» у людей, ставших на тропу террора, тяжелое, кровавое, нервное. К тому же многое зависит от трудно учитываемых факторов. Ведь мало удачно подсунуть бомбу к какому-нибудь памятнику или разместить ее на том или ином вокзале. Надо, чтобы все об этом узнали – испугались, засуетились и выполнили определенные условия.

Другие книги автора Марианна Станиславовна Баконина

Достоверная информация — самый дорогой и порой самый опасный товар. В погоне за сенсацией или в поисках истины герой этой книги — журналисты и репортеры — вторгаются в сферы, где секреты ценятся дороже человеческой жизни. Выбор темы неслучаен для автора, ведь Марианна Баконина — популярная телеведущая петербургского Пятого канала.

На этот раз Марианна Баконина выступает как автор детективов. Вместе с героями «Апокрифического клада» читатель перенесется в знойную среднеазиатскую пустыню, в песках которой сокрыт древний клад — казна некогда влиятельного восточного ордена бекташи. Да и остальные повести, включенные в эту книгу, не оставят читателю возможности скучать.

В московском парламентском центре скоропостижно умирает помощник депутата... В Петербурге таинственно исчезает специалист по портретному гриму... Отравлен репортер телевидения... Искалечен известный политпсихолог... За этими преступлениями встает загадочная школа телохранителей, в которой тренируются двойники ближайшего окружения крупных политических деятелей. Подготовке заговора пытаются помешать петербургские тележурналисты. И все эти тревожные события разворачиваются на фоне реальных парламентских и президентских выборов...

Популярные книги в жанре Детективы: прочее

Президент Соединенных Штатов беседовал в своем частном кабинете с сидевшим напротив него Ником Картером.

— Мутушими, — говорил он, — вовсе не уехал из Америки, как мы все полагали! Он все еще находится здесь и продолжает свое шпионство с неослабленной энергией и еще большей ловкостью, чем прежде!

— Этого надо было ожидать! — заметил Ник Картер.

— Этот японский барон самый хитрый негодяй, о котором мне когда-либо приходилось слышать, — продолжал президент, — он хорошо знает, что его выслеживает вся сыскная полиция и что его ожидает тюремное заключение в случае поимки, в особенности после гнусного покушения на вас и сенатора Марка Галлана, которое вам обоим чуть не стоило жизни.

Что мы знаем о тех, кто нас окружает?

Что нам известно о наших друзьях и близких?

Сколько загадок таится в самых невинных воспоминаниях нашего детства?

Дочь человека, погибшего при загадочных обстоятельствах, возвращается в город, где выросла, чтобы узнать правду о смерти отца от его старого друга — неудачливого художника.

Разговор за разговором, история за историей — прошлое отслаивается, как старая краска.

Постепенно обнажается ТРАГИЧЕСКАЯ и ЖЕСТОКАЯ ИСТИНА…

В сборник вошли три остросюжетные повести американских авторов. Наряду с детективной занимательностью фабулы в книге содержится интересная информация о работе американских судебных и следственных органов; освещаются многие морально-этические аспекты работы адвоката, его ответственность перед обществом и личностью.

Для широкого круга читателей.

Боб Руланд и Генрих Моррисон, два старших помощника Ната Пинкертона, сидели в конторе знаменитого сыщика. Вдруг они с удивлением переглянулись: на лестнице, ведущей в контору, раздавались торопливые шаги и чей-то хриплый отчаянный голос несколько раз прокричал:

— Помогите! Помогите!

Наконец в комнату ворвался уже пожилой, приблизительно семидесятилетний старик, с шумом захлопнул за собой дверь и, не выпуская из рук ее ручки, не переставал кричать диким, неистовым голосом:

Все население Нью-Йорка было сильно взволновано.

В газетах появились длинные статьи, и газетчики выкрикивали экстренные приложения, которые раскупались нарасхват, что само по себе уже доказывало, что случилось что-то совершенно необычное.

Газетные сообщения, из-за которых поднялось такое волнение, гласили следующее:

«В ночь на вчерашнее число из фамильного склепа похищен труп Вильяма Стуарта! До настоящего времени не удалось выяснить, кем совершено это преступление. Госпожа Стуарт предлагает 20000 долларов тому, кто окажет содействие в розыске трупа! Наши читатели, конечно, помнят, что четыре недели назад состоялись похороны известного миллионера Вильяма Стуарта! Он скончался 29-го апреля после продолжительной болезни и оставил после себя не только огромный магазин, принадлежащий к числу достопримечательностей Нью-Йорка как крупнейшее дело во всей Америке, но еще и наличный капитал свыше десяти миллионов долларов. Лет пятьдесят тому назад Вильям Стуарт, совсем еще молодым человеком, переселился в Соединенные Штаты из Ирландии. У себя на родине он сильно бедствовал. Убедившись после целого ряда лет упорного труда, что здесь ему не добиться лучшего, Стуарт решил переселиться в Новый Свет, где и поступил приказчиком в небольшой модный магазин в южной части Нью-Йорка. Прослужив пять лет и скопив значительную сумму денег, он купил собственный магазин. Дела его сразу пошли хорошо, и он постепенно стал расширять свой магазин. В конце концов он стал собственником крупнейшего торгового предприятия, известного под фирмою «Базар». Магазин этот пользовался в Нью-Йорке широкой популярностью, и все, кто хотел купить что-нибудь хорошее, шли к Стуарту. Благодаря этому он нажил миллионы. Так как Стуарт умел находить своим деньгам выгодное помещение, то состояние его быстро возросло до колоссальных размеров. Все это баснословное богатство после смерти Стуарта досталось в наследство его вдове. Детей у покойного не было. Похороны состоялись 2-го мая. Гроб с останками покойного был поставлен в склеп, приобретенный Стуартом на кладбище вблизи Бродвея. Тело покоилось в дорогом металлическом гробу, завинченном крепкими болтами. После похорон ключ от склепа был взят вдовою. Сегодня утром могильщик Илья Росс во время своего обычного обхода заметил, что дверь склепа Стуартов полуоткрыта, а не заперта; он предположил, что в склепе находится вдова покойного и молится; а потому Росс продолжал обход. Но когда он спустя продолжительное время вернулся к склепу, то увидел, что дверь еще открыта. Он подошел ближе и окликнул госпожу Стуарт. Так как ответа не последовало, то он заподозрил неладное. Вблизи склепа находилось случайно несколько лиц; Росс поспешил сообщить им, в чем дело, и попросил их спуститься вместе с ним в склеп, так как он не хотел сделать этого один, без свидетелей. Вошедшим в склеп представилась ужасная картина: металлический гроб был сброшен с возвышения и валялся на полу разбитый и пустой. Труп же покойного исчез бесследно. Недоставало также покрова, которым был покрыт гроб. В остальном царившем внутри склепа порядок ничем не был нарушен. Немедленно о происшедшем была извещена полиция. Но явившаяся затем полиция могла лишь только установить, что труп, несомненно, был похищен и что кража была совершена ночью. Само собою разумеется, что о происходившем была извещена вдова. Она пришла в сильнейшее волнение и заявила, что заплатит 20000 долларов тому, кто наведет полицию на след преступников. Явилось предположение, что похищение трупа Стуарта было совершено с целью шантажа и вымогательства и, очевидно, преступники рассчитывали, что г-жа Стуарт не пожалеет никаких денег, чтобы обеспечить своему скончавшемуся супругу вечный покой, и что ее будет терзать мысль, что труп его находится во власти чужих лиц. Похищение трупа миллионера поставило на ноги всю нью-йоркскую полицию, занявшуюся усиленными розысками».

В тот день я дежурил и допоздна засиделся в пресс-клубе префектурального управления полиции. Компания подобралась довольно многолюдная — репортеры из разных газет. Чтобы скоротать время, все резались по маленькой в маджан, я же сидел поодаль, развалясь на диване, и лениво смотрел на телеэкран., Шел заграничный боевик про какого-то сыщика, который, по-моему, ничего не умел, кроме как ухлестывать за бабами.

Я уже начинал клевать носом, когда меня окликнул Нацумура из газеты «В». — пожаловаться на моего коллегу Нино, который, похоже, собрался выйти из игры.

С окружной дороги они свернули на Ярославский тракт, и капитан вспомнил о том, как Лидия не раз просила отвезти ее в Сергиев Посад, жене давно хотелось побывать на месте проживания всерусского патриарха.

«Теперь он в Москву перебрался, — подумал капитан, — а мы так и не удосужились съездить…»

Чуть защемило сердце, колыхнуло душу чувство вины перед Лидией, он помыслил о соотношении двух вин, которые отягощали его совесть, той, что возникла от невыполненного обещания, и едва помаячившей в окаеме, еще и не осознаваемой вовсе, а все же неотвратимо надвигавшейся на Ярослава с каждым исчезавшим под капотом «Спутника» асфальтовым километром.

Когда разлили из третьей бутылки, Гришка вызвал Платоновну в коридор.

— Ты, хозяйка, бабу пригласила б, что ли… Соседку какую, — сказал он.

Кивнула Платоновна понимающе, Гришку в бок сухоньким кулачком подтолкнула, накинула на плечи странного покроя полупиджак-полукофту и грохнула щеколдой.

А Гришка вернулся в комнату, где муж Платоновны Сан Саныч осваивал современную песню о рыбацкой звезде, Игорь подливал в Сан Санычев стакан, Маша улыбалась, блаженная такая, Гришка знал — как выпьет, улыбается Маша, и механик сел, нашарил вилкой шматочек сала, грани стаканчика ощутил в ладони, выпил…

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Марианна Баконина: об авторе

Марианна Баконина - популярная телеведущая, программы "Обратный отсчет", "Информ ТВ", "ТСБ - телевизионная служба безопасности", "Между строк".

Окончила восточный факультет ЛГУ по кафедре История Ближнего Востока, в ЛО ИВАН работала над диссертацией по исламоведению, тема "Институт джихада в исламе", на телевидении с 1989 года, автор сценариев детского цикла передач о религии, редактор в ТТЦ "Лира", с февраля 1991г. ведущая новостей, именно она работала в эфире 20 августа 1991 года, 4 октября 1993 года. По последним данным в рейтинге ведущих пятого канала занимает второе место, после Кирилла Набутова.

КЛАССИКИ РЕВОЛЮЦИОННОЙ МЫСЛИ

ДОМАРКСИСТСКОГО ПЕРИОДА

ПОД ОБЩЕЙ РЕДАКЦИЕЙ И. А. ТЕОДОРОВИЧА

М. А. БАКУНИН

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ И ПИСEM

1828-1876

ОГЛАВЛЕНИЕ

общее для всего тома No 4: "Исповедь" , письма

Предисловие ...

No 534. Письмо Адольфу Рейхелю от 15 октября 1849 .......

No 535. Письмо адвокату Ф. Отто I от начала ноября 1849 ....

No 536. Письмо адвокату Ф. Отто I от 12 ноября 1849 .......

Мне, Джереми Клефану, самому кажется странным, что в столь почтенном возрасте, которого милосердный Господь позволил мне достичь — а Он свидетель, что годы мои немалые, — я взялся изложить на бумаге все те удивительные путешествия и не менее удивительные приключения, которые выпали на мою долю.

Я шотландец до мозга костей — пожалуй, даже глубже, с вашего позволения, — и поэтому не могу писать по-английски с такой легкостью, как мастер Вильям Шекспир, знаменитый, как утверждают, своим изящным изысканным слогом. Я вынужден писать так, как умею, но, поскольку события в этой книге касаются в большей степени англичан, не говоря уже об испанцах, да еще может статься, что ее прочтут в Англии — ибо на моей памяти случались вещи и более странные, — наш школьный учитель пообещал мне исправить то, что будет нуждаться в исправлении, потому что имеются люди, которые не смыслят, какова из себя хадди, не знают, что такое яммер, и никогда не слыхали об уинне или макле 1

Константин Бальмонт: Биография

Бальмонт, Константин Дмитриевич, выдающийся поэт. Родился в 1867 году в дворянской семье Владимирской губернии. Предки - выходцы из Скандинавии; дед был морским офицером, отец - председателем земской управы в Шуе. Мать - из литературной семьи Лебедевых. Учился Б. в шуйской гимназии, откуда был исключен за принадлежность к нелегальному кружку, и курс кончил во владимирской гимназии. В 1886 году поступил на юридический факультет Московского университета, но уже в 1887 году был исключен за участие в студенческих беспорядках. Принятый вновь в 1888 году, вскоре оставил университет вследствие сильного нервного расстройства, закончившегося через год тем, что он выбросился из окна 3-го этажа. Полученные при этом переломы повели за собою "год лежания в постели", но, вместе с тем, по собственным его словам, "небывалый расцвет умственного возбуждения и жизнерадостности". Пробыв несколько месяцев в Демидовском лицее в Ярославле, Б. "более не возвращался к казенному образованию". Своими знаниями в области истории, философии, литературы и филологии он обязан только себе да старшему брату, умершему молодым человеком в помешательстве. Б. очень много путешествовал, подолгу живал в Италии, Испании, Англии, Франции; в конце 1904 года предпринял поездку в Мексику; события 1905 года и московское восстание он переживал в России, затем опять уехал за границу. Несколько революционных стихотворений, напечатанных в "Красном Знамени" и других изданиях, служат препятствием к возвращению его в Россию. Он живет в Париже и Брюсселе, изредка предпринимая поездки на Восток, в Египет и Грецию. Довольно часто Б. выступал в качестве лектора и, между прочим, читал публичные лекции о русской и западноевропейской литературе в Оксфорде и в русской высшей школе в Париже. Из фактов интимной биографии Б. в своей автобиографии отмечает чрезвычайно раннее начало сердечной жизни: "Первая страстная мысль о женщине - в возрасте пяти лет, первая настоящая влюбленность - девяти лет, первая страсть - четырнадцати лет". Самыми замечательными событиями своей жизни он считает "те внутренние внезапные просветы, которые открываются иногда в душе по поводу самых незначительных внешних фактов". Так, "впервые сверкнувшая, до мистической убежденности, мысль о возможности и неизбежности всемирного счастья" родилась в нем "семнадцати лет, когда однажды во Владимире, в яркий зимний день, с горы он увидел вдали чернеющий длинный мужицкий обоз". Прочтенные в 17 лет "Братья Карамазовы" дали ему "больше, чем какая-либо книга в мире". В юности поэт более всего увлекался общественными вопросами. Мысль о воплощении человеческого счастья на земле ему и теперь дорога. В 1903 году его всецело поглощали вопросы искусства и религии, но в годы 1905 - 1906 он страстно и резко отразил революционное настроение эпохи. В последние годы он отошел от него, всецело ушедши в область поэтического фольклора. Писать Б. стал очень рано, 9 лет, но "начало литературной деятельности было сопряжено со множеством мучений и неудач". В течение четырех или пяти лет ни один журнал не хотел его печатать. "Первый сборник моих стихов,- говорит он,который я сам напечатал в Ярославле (правда, слабый), не имел, конечно, никакого успеха. Первый мой переводный труд (книга норвежского писателя Генриха Иегера о Генрихе Ибсене) был сожжен цензурой. Близкие люди своим отрицательным отношением значительно усилили тяжесть первых неудач". Но весьма скоро имя Б., сначала как переводчика Шелли, а со средины 1890-х годов - как одного из наиболее ярких представителей русского "декадентства", приобретает очень громкую известность. Блеск стиха и поэтический полет дают ему доступ и в издания, враждебные декадентству - "Вестник Европы", "Русскую Мысль" и другие. В 1900-х годах литературная деятельность Б. особенно тесно примыкает к московским "декадентским" издательствам: "Скорпион" и "Гриф". Стихотворения чрезвычайно плодовитого поэта, далеко, впрочем, не все, собраны в отдельных изданиях: "Сборник стихотворений" (Ярославль, 1890), "Под северным небом" (СПб., 1894), "В безбрежности мрака" (М., 1895 и 1896), "Тишина. Лирические поэмы" (СПб., 1898), "Горящие здания. Лирика современной души" (М., 1900), "Будем как солнце. Книга символов" (М., 1903), "Только любовь. Семицветник" (М., 1903), "Литургия красоты. Стихийные гимны", "Жар-птица" (1907), "Хоровод времен" (М., 1909). Все эти сборники входят в "Полное собрание стихов Б." (намечено 10 тт., вышло 6, М., 1904 - 1909, изд. "Скорпион"). Статьи и публичные лекции Б. собраны в книгах "Горные вершины" (М., 1904; книга первая) и "Змеиные цветы" ("Путевые письма из Мексики", М., 1910). При всей внешней экстравагантности своей поэзии, Б. отличается выдающимся трудолюбием; чрезвычайно деятельный, как поэт оригинальный, он еще несравненно более деятелен как переводчик. Главный его труд в этой области перевод Шелли, с 1893 года (СПб.) выходивший выпусками, а в 1903 - 1905 годах изданный товариществом "Знание" в переработанном и значительно дополненном виде, в 3 тт. Факт единоличного перевода нескольких десятков тысяч рифмованных стихов поэта, столь сложного и глубокого, как Шелли, может быть назван подвигом в области русской поэтически-переводной литературы. Но самый перевод, при всем блеске стихотворной техники Б., далеко не может считаться стоящим на высоте задачи. Переводчик и недостаточно бережно обращался с оригиналом, и часто работал без воодушевления. Началом другого большого литературного труда является перевод Кальдерона; пока появилось (М., 1900 и позднее, 3 вып.) 9 драм. С любовью и очень удачно переводил Б. любимого своего писателя Эдгара По (М., 1895, 2 книжки, и М., 1901, т. I). Большие нападки вызвали переводы Ибсена ("Привидения", М., 1894) и особенно Гауптмана ("Ганнеле" и "Потонувший колокол"). Крайне неудовлетворителен перевод Уольта (Уота) Уитмана "Побеги травы" (М., 1911). Уитман пишет без рифм и размера, но есть высокое поэтическое очарование в его своеобразнейшей манере, а передача Б. производит впечатление дословного перевода. Б. перевел также "Кота Мурра" Гофмана (СПб., 1893), "Саломею" Оскара Уайльда (М., 1904), "Балладу Рэдингской тюрьмы" Оскара Уайльда (М., 1904), "Историю скандинавской литературы" Горна (М., 1894), "Историю итальянской литературы" Гаспари (М., 1895 - 97). Под редакцией его вышли сочинения Гауптмана (М., 1900 и позже, 3 тт.), сочинения Зудермана (М., 1902 - 1903), "История живописи" Мутера (СПб., 1900 - 1904). В разных изданиях рассеяны еще его переводы из Гете, Марло, Ленау, Мюссе, Гейне и других. - Основная черта поэзии Б. - ее желание отрешиться от условий времени и пространства и всецело уйти в царство мечты. В период расцвета его таланта, среди многих сотен его стихотворений, почти нельзя было найти ни одного на русскую тему. В последние годы он очень заинтересовался русскими сказочными темами; но это для него чистейшая экзотика, в обработку которой он вносит обычную свою отрешенность от условий места и времени. Реальные люди и действительность мало его занимают. Он поет по преимуществу небо, звезды, море, солнце, "безбрежности", "мимолетности", "тишину", "прозрачность", "мрак", "хаос", "вечность", "высоту", "сферы", лежащие "за пределами предельного". Эти отвлеченные понятия он для вящей персонификации даже пишет с большой буквы и обращается с ними как с живыми реальностями. В этом отношении он, после Тютчева, самый проникновенный среди русских поэтов пантеист. Но собственно живую, реальную природу - дерево, траву, синеву неба, плеск волны - он совсем не чувствует и описывать почти и не пытается. Его интересует только отвлеченная субстанция природы, как целого. Он почти лишен способности рисовать и живописать, его ландшафты неопределенны, про его цветы мы узнаем только, что они "стыдливые", про его море, что оно "могучее", про звезды, что они "одинокие", про ветер, что он "беззаботный, безотчетный" и т. д. Настоящих поэтических, т. е. живописных образов у него нет; он весь в эпитетах, в отвлеченных определениях, в перенесении своих собственных ощущений на неодушевленную природу. Перед нами, таким образом, типичная символическая поэзия, поэзия смутных настроений и туманных очертаний, поэзия рефлексии по преимуществу, в которой живая непосредственная впечатлительность отступает на второй план, а на первый выдвигается стремление к синтезу, к философскому уяснению общих основ мировой жизни. Имея на это известное право, Б. сам себя считает поэтом стихий. "Огонь, Вода, Земля и Воздух,- говорит он в предисловии к собранию своих стихов,четыре царственные стихии, с которыми неизменно живет моя душа в радостном и тайном соприкосновении". Несомненно, однако, что в пантеизме Б. чересчур много искусственного и напряженно-изысканного. Подлинный поэтический пантеизм должен вытекать из непосредственной повышенной чуткости к явлениям мировой общности, из особенной и непременно живой восприимчивости к всемирному единству. В пантеизме же Б. слишком много надуманного. Если еще можно признать художественным понимание воды, как "стихии ласки и влюбленности", в которой "глубина завлекающая", то уже чистейшей схоластикой и богословскими вычурами отзывается определение любимой стихии Бальмонта огня. "Огонь - всеобъемлющая тройственная стихия, пламя, свет и теплота, тройственная и седьмеричная стихия, самая красивая из всех". И этот элемент надуманной вычурности, форсирования вообще, составляет самую слабую сторону бесспорно крупного дарования Б. Ему недостает той простоты и искренности, которыми так сильна русская поэзия в наилучших своих проявлениях. Стремясь, под влиянием новоевропейской символической литературы, уйти от земли и людей, Б., однако гораздо ближе к ним, чем он думает. Он не только не ушел от жизни вообще: он не ушел даже от условий русской действительности. В связи с нею Б. пережил существенную эволюцию общего настроения. Ему самому эта эволюция представляется в таких исключительно символичных очертаниях, связанных с заглавиями сборников его стихотворений: "Оно началось, это длящееся, только еще обозначившееся (писано в 1904 году, когда автору было уже 38 лет!) творчество - с печали, угнетенности и сумерек. Оно началось под северным небом, но, силою внутренней неизбежности, через жажду безграничного, Безбрежного, через долгие скитания по пустынным равнинам и провалам Тишины, подошло к радостному Свету, к Огню, к победительному Солнцу". На самом деле смена настроений поэта находится в самой тесной связи не только с западноевропейскими литературными течениями, но и с чисто русскими условиями, с общественно-литературной эволюцией последней четверти века. Зародившись в самую безнадежную полосу русской общественности - в эпоху 80-х годов, творчество Б. началось с тоскливых "северных" настроений и черных тонов. Но возбужденность, составляющая основу темперамента поэта, не дала ему застыть в этих тонах, навсегда окрасивших творчество другого выразителя безвременья 80-х годов - Чехова. После переходной стадии бегства от печали земли в светлую область "Безбрежного" - якобы отрешившегося от всего "конечного" поэта своеобразно, но весьма ярко захватывает тот замечательный подъем, который со средины 90-х годов сказался в задоре марксизма и в смелом вызове Максима Горького. Поэзия Б. становится яркой и красочной. Он совершенно перестает ныть, он хочет "разрушать здания, хочет быть как солнце", он воспевает только бурные, жгучие страсти, бросает вызов традициям, условности, старым формам жизни. Период общей угнетенности выразился в двух первых сборниках стихотворений Б. Тут все серо, тоскливо, безнадежно. Жизнь представляется "болотом", которое облегли "туманы, сумерки"; душу давит "бесконечная печаль", привлекают и манят к себе таинственные "духи ночи"; с особой любовью воспевается "царство бледное луны". "Дух больной" поэта, ища себе отклика в природе, останавливается особенно часто на "хмуром северном небе", "скорбных плачущих тучах", "печальных криках" серой чайки. И он даже полюбил свою тоску: "есть красота в постоянстве страдания и в неизменности скорбной мечты"; "гимн соловья" тем хорош, что он похож на рыданье. Поэту "чужда вся земля с борьбою своей", он хотел бы иметь "орлиные крылья", чтоб улететь на них в безграничное царство лазури, чтоб не видеть людей. Жизнь его "утомила", смерть ему кажется "началом жизни"; он ее призывает к себе: "смерть, наклонись надо мной". Специально-"декадентских" замашек у него пока еще мало; они выражаются чисто внешне в стихотворных фокусах, например, в попытке ввести в русское стихосложение аллитерацию ("Вечер. Взморье. Вздохи ветра. Величавый возглас волн. Близко буря. В берег бьется чуждый чарам черный челн. Чуждый чистым чарам счастья" и т. д. Или: "Ландыши, лютики. Ласки любовные. Ласточки лепет. Лобзанье лучей" и т. д.). Рядом с этими декадентскими попытками в молодом поэте еще свежо недавнее увлечение "общественными вопросами", и в сборнике немало "гражданских мотивов". "Хочу я усладить хоть чье-нибудь страданье, хочу я отереть хотя одну слезу",- заявляет он и совсем не по-"декадентски" высказывает убеждение, что "одна есть в мире красота, не красота богов Эллады, и не влюбленная мечта, не гор тяжелые громады, и не моря, не водопады, не взоров женских чистота. Одна есть в мире красота любви, печали, отрешенья, и добровольного мученья за нас распятого Христа". В одном из немногих отзвуков его на явления русской жизни он поет хвалебный гимн Тургеневу за то, что тот "спустился в темные пучины народной жизни, горькой и простой, пленяющей печальной красотой, и подсмотрел цветы средь грязной тины, средь грубости - любви порыв святой". Полюбив некую весьма красивую даму, поэт сам себе шлет такие укоризны: "Забыв весь мир, забыв, что люди-братья томятся где-то там, во тьме, вдали, я заключил в преступные объятья тебя, злой дух, тебя, о перл земли".