День Литературы, 2011 № 01 (173)

Вновь подвожу свои итоги века двадцатого. На этот раз – критические. Уже опубликовал заметки о ста лучших поэтах России ХХ века, о ста лучших прозаиках. Сначала я предлагал свои пятьдесят лучших, затем читатели, иногда не соглашаясь, споря со мной, дополнили этот список, добавив свои полсотни кандидатур. Не знаю, наберутся ли у читателей и на сей раз свои дополнительные пятьдесят критиков. Всё-таки критику читает, особенно сегодня, читатель избранный, влюблённый в литературу. Но, если наберутся, с удовольствием опубликую и читательский список критиков, упущенных мною. Не думаю, что это будут новые для меня имена, но даже в критике, выбирая полсотни лучших, я поневоле кому-то отдавал своё предпочтение, кого-то откладывал в сторону. Впрочем, главная причина невхождения каких-то имён в мой список – само число пятьдесят: приходится сокращать, делать свой субъективный выбор. Одни спросят: почему нет бойкой Аллы Латыниной или чекиста Осипа Брика, другие будут недовольны отсутствием Юрия Суровцева или Петра Палиевского. Не поместились – в моём ковчеге...

Другие книги автора Газета «День литературы»

Говорят, наступил век Водолея. Говорят, Россия — страна Водолея. Да и февраль, все по тому же астрологическому календарю, — месяц Водолея. По всем прогнозам, нельзя унывать, скорее надо ждать перемен и добиваться перемен. Конечно, нам, православным людям, все эти астрологические календари ни к чему, но тогда уж не будем забывать, что одним из самых смертных грехов считается уныние. Вот этого-то уныния в наших рядах с излишком. Один унылый Николай Дорошенко чего стоит. Не видит он просвета в современной литературе, а раз не видит, то нечего и писать о ней. Нечего и печатать. Прикрыть лавочку, и дело с концом. "Уж пусть современная русская литература будет сегодня состоять только из одного писателя", — смиряется Дорошенко. А остальные — все не те. Кто чересчур левый, кто чересчур правый. И искать в этом соре новой литературы нечего. Вот "Российский писатель" и не ищет ничего и никого. А вместе с ним и другие унылые смиренники, так же, как и Дорошенко, всерьез считающие, что "перед тем, как писать, надо не в «соре» изгваздаться, а помолиться и попоститься". Не думаю, что Николай Дорошенко более православный человек, чем я, грешный. Очень сомневаюсь. Скорее думаю, что такое неофитство бывших партбилетчиков приносит вред и нашей Церкви, и нашей литературе. Неужто Достоевский и Есенин, прежде чем взяться за перо, сочинить строчку, держали пост и долгие молитвы? Вот и в Юрии Кузнецове углядели некую ересь. Все-таки художник — это не монах, и его путь к Богу — иной. За душу одного талантливейшего поэта не стыдно бы и ста монахам помолиться и попоститься. Может быть, от подобного уныния и происходит нынешнее старение русской литературы. Молодые вроде бы все — грешники. Кто в "Нашем современнике" под Аксенова романы печатает? Небось Сегень. Кто чересчур радикален в политических взглядах? Олег Павлов. Кто заигрался в постмодернизм? Ю.Козлов. В результате печатать некого, издавать некого. Книги продавать некому. Может быть, благодаря радению наших уныло-скучных Николаев Дорошенко и пришли мы к сегодняшнему дню. У либералов сотни молодых, новых издательств, на свой риск издающих все новинки современной литературы. Тут тебе и «Гилея», и "Проект О.Г.И.", и "Пушкинский фонд", и «Амфора». Перечислять — полосы не хватит, а у нас нынче нет ни одного издательства, специализирующегося на новинках современной литературы. Хорошо, добрый Алексей Иванович Титов нескольких у себя в «Информпечати» пригрел. А что делают «Современник», "Советский писатель"? Или начитались Дорошенки и тоже считают, что хватит одного писателя на Руси. И только определяются, кто же этот единственный: Юрий Бондарев или Валентин Распутин? Удобно так жить, господа унылые затворники. А вот либеральные издательские круги уже по одной Москве десятки уютных книжных магазинчиков пооткрывали, где представлен богатый выбор всей современной литературы. И каждую неделю новую книжку нового автора раскручивают. То Болмата, то «Банан» Иванова, то пермячку Горланову. А у нас все тишь да гладь, смиренная тишина.

Мы — писатели второго тысячелетия. Дай Бог нам всем сил и здоровья в наступившем ХХI веке. Дай Бог нам всем новых творческих взлетов, сокровенных стихов, пронзительных рассказов и повестей, высокой мистики и художественного прозрения. Но что бы ни написали мы в нашем новом времени, мы все, от Юрия Бондарева до Александра Солженицына, от Александра Проханова до Владимира Маканина, от Олега Чухонцева до Татьяны Глушковой, от Вадима Кожинова до Льва Аннинского, мы все останемся в своем втором тысячелетии.

Двадцатый век с какой-то жестокой поспешностью заметает свои следы. Уносит за собой все свои приметы, меняются очертания стран на картах, рушатся экономики, уходят под асфальт нового времени былые страны-лидеры. Один за другим уходят в мир иной великие русские писатели. Двадцатый век с ужасающей скоростью затягивает их, своих великих свидетелей и летописцев, в воронку небытия. Меняется карта звездного литературного неба. Еще совсем недавно я перед одними преклонялся, с другими спорил, третьих презирал. Но все они творили реальную литературу ХХ века. Были ее важными составляющими. И вот только за этот последний месяц: Петр Проскурин, Виктор Астафьев, Анатолий Ананьев, Виталий Маслов, Эдуард Володин… А чуть раньше Вадим Кожинов, Татьяна Глушкова, Дмитрий Балашов, Михаил Ворфоломеев… Все, с кем крепко дружил и крепко ругался, о ком писал и с кем беседовал. Половины из тех, кто окружал меня в восьмидесятые-девяностые годы в нашем литературном пространстве, уже не существует. Еще немного, еще пяток-другой наших литературных лидеров уйдет вослед двадцатому веку. И появится совсем иная карта литературы. Кругом новые лица — новая литература. Да и литература ли? В ее старом классическом понимании? С ее старыми нравственными и этическими нормами? С ее былыми героями? Понимают ли молодые писатели нас? Понимаем ли мы их? Уверен, дело не в простой смене поколений. Не в классической проблеме отцов и детей. И уж тем более не в противостоянии левых и правых, традиционалистов и новаторов, русских и русскоязычных. Уверен, дело даже не в разных эпохах. Все эти противостояния, все привычные для нашей литературы проблемы смены поколений и эпох, смены литературных течений сегодня уступают место иной глобальной смене, смене цивилизаций. Когда-то мой друг Эдуард Лимонов, сидящий ныне уже около года в Лефортово при преступном равнодушии российской интеллигенции, написал блестящую книгу "У нас была великая эпоха". Еще при советской власти он оплакивал ее будущее крушение. Ибо великая эпоха на самом деле была. И никогда за всю тысячелетнюю историю Россия не достигала такого величия, такой значимости и такого благополучия, как в ХХ веке. При всех наших великих же трагедиях и кровопролитиях. Боюсь, никогда уже и не достигнет.

Для начала скромно замечу, что к этому термину никакого отношения не имею. И на авторство его не посягаю. Впрочем, сомневаюсь, что вообще у такого и подобных ему терминов (типа "новый стиль", "новая жизнь") есть какое-то авторство. Я нахожу "новый реализм" и в девятнадцатом столетии, и в начале двадцатого, и в послевоенный период. По сути, каждый талантливый художник открывает свой новый реализм: реализм Андрея Платонова и Михаила Булгакова, реализм Ивана Бунина и Ивана Шмелёва, реализм Виктора Некрасова и Владимира Максимова, реализм Юрия Бондарева и Константина Воробьева, реализм Владимира Личутина и Эдуарда Лимонова. В каждом случае это был совершенно новый реализм. Но пусть те, кому больше нечем похвастаться, претендуют на этот термин. Не убудет.

Думаю, не случайно Александр Солженицын решился опубликовать давно задуманную книгу о роли евреев в жизни России именно в наше нынешнее время, двести лет спустя после начала массового появления евреев на территории Российской империи. Настало время откровенного разговора, неспособного оскорбить те или иные национальные чувства. Во-первых, есть государство Израиль, национальное государство еврейского народа, и любой еврей, где бы он ни жил, всегда имеет право переехать жить в метрополию своей нации. Во-вторых, в России сняты все мыслимые и немыслимые заслоны к отъезду наших отечественных евреев на свою историческую родину, и к тому же окончательно уравнены все права граждан любой национальности. За свое еврейство ныне цепляются люди советского табуированного сознания, все время стремящиеся доказать право на свое существование. Ты — еврей, ну и что, кому какое дело до этого. Хочешь — будь православным или католиком, хочешь — ходи в синагогу, или по-прежнему будь воинственным атеистом. Думаю, национально мыслящие евреи рано или поздно в основном уедут в Израиль. А люди, безразличные и к вере и к национальности, люди космополитического склада будут реализовывать себя в России, в конкуренции с русскими, татарами, азербайджанцами или якутами.

В разговоре о слове мы не можем не говорить об одном из очагов, где заботятся о поддержании его духовной высоты, о державных смыслах, о нравственности.

Это, конечно, Союз писателей России, пятьдесят лет деятельности которого мы отмечаем сегодня. Не собираюсь делать ни обзор, ни отчёт – впереди, в первой половине будущего года, наш съезд.

Хотелось поделиться некоторыми размышлениями, сказать о некоторых уроках его существования и работы.

Газета День Литературы # 103 (2005 3)

Газета "День литературы" возникла в момент, когда сама литература в целом переживала острейшую фазу распада. Литература целостная, направляемая и спонсируемая властью, была разгромлена и растащена на тысячи осколков, чему до сих пор радуются иные литературные либералы, нашедшие даже термин "мультикультурность", то есть многокультурность, вместо единой национальной русской культуры. У этих осколков не было единого крова, не было приюта, не было окормляющего центра. Писатели в это десятилетие чувствовали себя сирыми, никому не нужными. Их творения, их открытия, их вдохновения оказывались никем не используемы. Их рукописи нигде не фиксировались, их книги не замечались…

Популярные книги в жанре Публицистика

Владислав Рейдеp

Сольная паpтия

Когда в очеpедной pаз в pусскоязычной пpессе начинают муссиpоваться обиды по поводу обвинений нашей алии в мафиозности, меня это уже не удивляет, а pаздpажает.

Мафия - это тайное сообщество, действующее исключительно в интеpесах своих членов, используя любые, в том числе пpотивозаконные, методы pеализации своих меpкантильных устpемлений. Кому не известно, что обособленность и закpытость во все вpемена была сеpдцевинной основой существования и выживания евpейства во всех стpанах галута? Освященная идеей избpанности наpода, эта обособленность диктовала методы мышления и стиль жизни, заставив евpеев отказаться от пpозелитизма, обеспечив соблюдение обета молчания о своих внутpенних пpоблемах и сомнениях... В этом нет ничего необычного и свеpхъестественного. Hа той же "мафиозной" основе постpоили свою жизнь во всех стpанах и цыгане, сохpанившие за счет этого, как и евpеи, свой генофонд и свой стиль жизни. Hе знаю, пpавда, какой тип избpанности они исповедуют в своей сpеде. Можно вспомнить также аpмян, да и многих дpугих... Идея тайной вседозволенности по отношению к гоям позволяла не только выживать, но и буpно pазвиваться, если гои оказывались "лохами" и не огpаничивали экспансию "евpейской мафии" на жизненно важных напpавлениях своего pазвития. Евpеи, выходившие за pамки "мафии", успешно служившие иным наpодам и людям в целом, мягко говоpя, не пpиветствовались, если не использовали свои возможности во благо "своего наpода". Это вызывало ответную pеакцию тех, кто был "сначала гpажданином, потом евpеем", поpодив множество "евpеев-антисемитов", отвеpгавших, по существу, не столько "избpанность", сколько мафиозность, паpазитизм.

Евгeний РЫСС

Фантастика и наука

Фантастика всегда предвосхищала науку. А наука, в масштабах истории, очень быстро превращали в реальность фантазии, совсем недавно казавшиеся несбыточными. Ста лет не прошло с тех пор, как Жюль Верн написал "Вокруг Луны", а люди уже зашагали по нашему спутнику и умные аппараты стали ощупывать камни и кратеры на его поверхности. Ста лет не прошло со времени создания фантастического "Наутилуса", а атомные подводные лодки облазили бесконечные пространства океанов. Если дальность действия современного вертолета пока еще меньше дальности действия могучего корабля, созданного Робуром-завоевателем, то, во-первых, преодоление этого отставания дело очень небольшого времени, а во-вторых, летательные машины другого типа-самолеты летают уже сейчас гораздо быстрее и дальше.

И.А.Сац

Рассказы и повести Сенкевича

Послесловие к книге

Г.Сенкевич. Повести и рассказы

Генрик Сенкевич - один из самых читаемых прозаиков не только в Польше, но и во всем мире. В польской литературной истории и критике, а также в читательском мнении Польши он - признанный (хотя и не так безусловно, как Мицкевич и Словацкий) классик.

Он был весьма популярен и в свое время. Фельетоны, рассказы, путевые очерки первых лет, последовавшие за ними исторические романы читались всеми, и ни одно из его произведений не осталось незамеченным Наибольшую известность ему дали написанные в 1889 и 1892 годах романы на современные темы - "Без догмата" и "Семья Поланецких", но как раз отзывы об этих романах показывают, что слава Сенкевича была более широка, чем тверда, и что не много можно найти писателей, которых так разно понимают и за столь различные качества ценят или осуждают различные читатели. Выяснилось, что некоторые читатели считают его сочинения более занимательными, чем значительными, и что, с точки зрения этих читателей, Сенкевич - писатель, не всегда остающийся в границах здравых понятий и хорошего вкуса.

Hаталья ШЕХОВЦОВА

Что дала Россия XX веку

ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ

ВРЕМЯ, наверное, единственное, что заставляет человека задуматься. Заканчивается тысячелетие, заканчивается век, подходит к концу год. Деяния политиков, вражда, ошибки постепенно стираются из памяти. Остаются вещи вечные, о которых будут помнить долго, - то, что по-настоящему движет жизнь вперед. Один их героев Гессе "был умен и многому за свою жизнь научился". Hе научился он только одному: быть довольным собой и своей жизнью. Давайте под конец этой эпохи вспомним все хорошее, что дала Россия XX веку. И улыбнемся, довольные собой.

Сергей Шилов

Философия Союзного государства. Тезисы

1. В XIX веке возникает философия мирового государства.

Настоящая философия во многом явилась реакцией на всемирно-историческое явление всей совокупности французских революций, завершившееся явлением революционной империи Наполеона и ее крушением. Кант определяет понятие мирового государства прежде всего как "союз свободных европейских государств". Гегель фактически выводит понятие мирового государства в форме "абсолютной идеи мировой истории", практической идеи разумной организации власти. Маркс продвигает философию мировой революции, разрабатываемую в качестве фундаментального отрицания философии мирового государства.

Сергей Шилов

Мысль

Хроноцентрический мир

"Земля (Вселенная) есть лента мебиуса (солиптическая лента)". Знание есть сила, производящая мир. Знание есть также путь. Началом настоящего пути является геоцентрическая система мира. Геоцентрическая система мира есть первое знание, до этого первого знания был миф, ничто, из которого появилось первое знание. Геоцентрический мир как мир геоцентрического знания есть первое сознание. Первое человеческое сознание - это геоцентрический мир сам по себе, в чистом виде. Геоцентрический мир существует вместе с геоцентрическим знанием как его (первое) человеческое сознание. Геоцентрический мир тождественнен первому человеческому сознанию. Геоцентрическая система мира есть генезис системы как таковой. Геоцентрический мир, вопреки обычным представлениям науки, не только не "разрушился" (не "опровергнут"), но является одним из неизменных оснований сознания как человеческого сознания, присутствует как фундаментальная структура сознания, формирующая повседневность. Сущностью повседневности является геоцентрический мир сознания. Коперник не изменил тех реальных представлений, которыми образуется, удерживается повседневность как нечто одно, действительное. Эффекты, в результате которых геоцентрическая система мира постепенно, а затем одним рывком была сменена в истории познания гелиоцентрической системой (смена дня и ночи, линия горизонта, "возвращение в ту же точку при движении по прямой по поверхности Земли", доказывающие, что "земля есъм шар") - суть эффекты самоописания геоцентрического сознания, изменяющего это сознание. Гелиоцентрический мир - это геоцентрический мир, существующий во времени. В таком виде, он есть уже у Аристотеля в его учении о перводвигателе. Вышеописанные эффекты идентичны современным эффектам теории относительности, квантовой механики и астрофизики именно в качестве эффектов сознания, примыкающего к знанию, производящему мир. Иначе говоря, гелиоцентрический мир также постепенно, а скоро, очевидно, одним рывком сменится. Децентрация геоцентрического мира привела к образованию "нового центра" - "Гелиос". Децентрация есть, вообще говоря, язык. Язык есть то, чем в действительности является жизнь. Центр, децентрация, периферия есть "тик" ("течь") времени как составляющие, образующие структуры. То, как схватывается время, - есть то, как производится бытие. Геоцентрическое знание есть первое знание о времени. Геоцентричность есть первая сущность, первое явление времени. Время есть замысел мира, замысливающий, производящий мир. Гелиоцентрическое сознание есть середина пути знания, но никак не его конец. Гелиоцентрическое сознание принципиально не завершено, это сознание переходного периода - современное сознание западноевропейской цивилизации. Гелиоцентрическое сознание есть вторая сущность времени, открытое бытие, многообразие действительности времени. Децентрация гелиоцентрического мира вызывает попутно рецидивы, солипсические призраки геоцентрического мира, вытаскиваемого не на свое место и образующего "тоталитаризм", когда побочный продукт децентрации занимает место ее действительного результата. Есть, таким образом, окончательное знание, которое знает конец пути знания, после которого прекращается путь знания и открывается бытие знания как истины. Попросту говоря, время есть. Истинным результатом децентрации гелиоцентрического мира является, образуется, становится хроноцентрический мир. Собственно говоря, децентрация хроноцентрического мира есть универсальная структура акта творения - таково истинное представление мировой религии как сквозного истинного представления всех мировых религий. Человеческое представление о времени ("неискоренимая иллюзия времени", по Эйнштейну) и есть, собственно говоря, то единственное представление о времени, которое мы разбираем. Помимо этого представления есть, вероятно, еще какие-либо нечеловеческие представления о времени, не известные нам сегодня, и есть само время. Таким образом, мы выявляем истинное человеческое представление о времени, которое скрывается за делимостью времени на прошлое, настоящее и будущее. Время человеческого бытия - Сознание - делимо на геоцентрический мир, гелиоцентрический мир и хроноцентрический мир в том смысле, что оно особым (человеческим) образом неделимо и непрерывно в том, что геоцентрический мир, гелиоцентрический мир и хроноцентрический мир есть все новые сообразные имена все новых моментов времени для одного и того же солиптического мира. Делимость времени есть, собственно говоря, Вселенная. Посредством же человека, образуя самость человека, время делится на геоцентрическое время, гелиоцентрическое время и хроноцентрическое время (время собственное). Солиптический поворот, таким образом, разрушает иллюзию времени. Делимость времени на прошлое, настоящее и будущее оказывается лишь первым приближением к истинному представлению о делимости времени. Делимость сама по себе стала основой птолемеевского поворота, в котором возникла геоцентрическая система мира. Делимость как идея преодолевала иллюзию тождества делимости и разрушения (уничтожения). Первой теорией делимости была Великая теорема Пифагора. Делимость пространства стала основой коперниканского поворота, в котором возникла гелиоцентрическая система. Знание об истинной делимости пространства преодолевало иллюзию неделимости "абсолютности" пространства - "гео". Второй теорией делимости стал математический анализ. Делимость времени становится основой совершающегося посредством нас солиптического поворота, в котором возникает хроноцентрическая система мира. Знание об истинной делимости времени преодолевает представление о времени как о составе прошлого, настоящего и будущего. Теория делимости времени выражается Великой теоремой Ферма. Птолемеевский поворот, Коперниканский поворот, солиптический поворот - как один Поворот - есть всеобщая форма времени человеческой истории. Поворот показывает с необходимостью действительную форму мира, Вселенной, Земли это солиптическая лента (лента мебиуса). Довольно странно, что геометры не заметили, что лента мебиуса является не только непосредственным доказательством пятого постулата Евклида, но столь же необходимо и отменяет необходимость евклидовой геометрии (аксиоматики) не через ее дополнение искусственными идеями пространства Минковского и геометрии Лобачевского, а через открытие-введение одной простой всеобщей (безопорной) формы солиптической ленты. Впрочем, догелиоцентрические ученые также постоянно имели дело с "естественными опровержениями" геоцентрической системы, но возникновение гелиоцентрической системы все не происходило до поры до времени. Солиптическая лента должна быть интерпретирована, раскрыта как исчисление, как естественное сквозное исчисление действительного числового ряда. Децентрация геоцентрического мира, образующая существо гелиоцентрического мира, есть сущность техники, развернувшаяся в гелиоцентрическую эпоху. Децентрация гелиоцентрического мира, влекущая за собой переход к хроноцентрическому миру, есть сущность риторики (проявившаяся на завершающей фазе гелиоцентрической эпохи в виде политики, идеологии), которая, безусловно, раскроется в хроноцентрическую эпоху. Бытие (Вселенная) раскроет свои законы именно как Слово, формирующее мир из материи языка. Геоцентрический мир совершенно религиозен, гелиоцентрический мир совершенно политичен, хроноцентрический мир совершенно риторичен, это мир чистого разума. Геоцентрическое и гелиоцентрическое знания выступают, институционализированы как две критики чистого разума, таким образом присутствуют, образуют сознание.

Борис Шлецер

Секретный доклад

(пер. с франц., вступ. заметка и коммент. М. Гринберга)?

Борис Федорович Шлецер (Boris de Schloezer) принадлежит к числу не столь редких для минувшего столетия людей науки и искусства, чей талант раскрылся не на родине, а на чужбине, - если это слово в данном случае можно применить к Франции, ставшей для него, без сомненья, вторым родным домом. У нас он известен прежде всего как друг и переводчик Шестова, меньше - как музыковед и литературный критик, и, кажется, совсем не известен как оригинальный писатель.

Юрий Шмаков

Знаки Амауты

Заметки о творчестве Евгения Сыча

Как я мечтал написать рецензию на первую книгу Евгения Сыча - двадцать лет назад, когда мы познакомились в Хабаровске на краевом семинаре молодых литераторов! Его парадоксальные рассказы-притчи, написанные отточенным языком, мгновенно - после первого прочтения - покорили меня. И вот, наконец, эти рассказы опубликованы, и я могу воспользоваться читательским правом высказать свое мнение о творчестве Сыча, о странной судьбе странного автора странных рассказов и повестей, что является (перефразируя подзаголовок сборника "Параллели", вышедшего в Красноярске в 1987 г) историей фантастической, почти фантастической и совсем не фантастической. ...Вообще-то первым опубликованным рассказом Сыча был "Микроб Вася" микро-сюжет о том, как некий алкоголик случайно освободил из бутылки сказочного джинна, готового исполнить любое желание. Перебрав варианты нехитрых потребностей (ящик водки, "некончающаяся" бутылка, "неиссякающий источник" - сами понимаете чего), Вася с подачи волшебника выбрал беспроигрышный. И отныне жизнь Васи будет вечной, и вина будет море, правда, дешевых сортов, вот только человеком Вася быть перестал, превратился в бактерию, перерабатывающую вино в уксус. Ну что, казалось бы, - пустячок, анекдот, юмореска под рубрику "ненаучная фантастика". Позднее я понял, что пустячков у Сыча нет. Все написанное Сычом условно делится на два цикла: проза сугубо реалистическая (независимо от использования автором приемов гротеска, отстранения и т. п.) и проза - ну, скажем так, - фантастическая: о жителях государства Инка, в каком-то другом, параллельном мире доживших доразвивавшихся - до наших дней, даже в будущее заглянувших. ...В повести "Знаки" (сборник "Румбы фантастики", 1988 г.) ученый Амаута изобрел письменность. Взяли Амауту ночью. Черт его знает, что он там наизобретал, лучше без рекламы, чтобы не привлекать лишнего внимания". Амаута объяснил следователю, в чем суть изобретения. "Следователь сделал вывод, что изобретение велось с целью, выяснить которую конкретно не удалось, но по аналогии вещественных доказательств можно предположить: с целью вызвать эпидемию холеры..." Картинка средневекового мракобесия? Если бы. Ведут неторопливые разговоры Инка - отец народа и Верховный жрец. И мы узнаем, что письменность уже была изобретена - задолго до Амауты, но была запрещена Инкой - основателем династии, а ее изобретатель сожжен. Верховный жрец объясняет Инке причину: Этот Амаута наглядно доказал, что любой человек может научиться записывать и расшифровывать буквы-знаки. Царедворец, раб и простолюдин перед лицом этого метода равны. Мы не сможем контролировать все, что пишут и читают люди в нашей стране, а значит, не сможем управлять людьми так, как делаем это сейчас. Если сегодня народ слышит правду только от наших глашатаев, воспринимает ее на слух и принимает к сведению, даже не очень размышляя о ней - все равно мысли скоро забываются и особого значения не имеют, - то, узнав письменность, они смогут фиксировать информацию, обмениваться ею и мыслями по ее поводу, фиксировать и эти мысли, и свои наблюдения, и мнения, пусть даже ошибочные. Устная история, хранителями которой сейчас являются наши жрецы, отсеивает все лишнее, отделяет злаки от плевел и уже в таком виде передает следующему поколению. Мы бережем чистоту истории и ее соответствие авторитету династии. Мы должны быть уверены, что народ пользуется только этим, чистым знанием, а никаким иным. Следовательно - на костер Амауту. Так о чем же повесть? О гении, опередившем свое время? О власти, сознательно и безжалостно тормозящей прогресс, ибо видит в нем угрозу для себя?. О стойкости Учителя и предательстве Ученика? Или о десяти добровольцах, вызвавшихся поджечь костер, на котором гореть Амауте? Обо всем этом и о многом другом. Это еще гимн Слову - главному инструменту и оружию писателя, объяснение в любви к Делу, которому служишь - литературе, - объяснение самого себя, в конце концов! Автор входит в повесть (или выводит из нее Амауту?) для того, чтобы сказать очень важную вещь. "- Убери эту штуку, - сказал Амаута. - Нет, - ответил я. Фотоаппаратом я гордился. Он был очень новый, самый современный, а значит, и самый хороший, так все считают. Я почти не расставался с ним. - Дай! - Он взял фотоаппарат и засунул свои тонкие сильные пальцы внутрь, прямо в середину. И смешалось время, как земля в горсти. Я вижу это, но не властен исправить. Я по-прежнему делаю все, как надо: ставлю выдержку, диафрагму, дальность - светофильтры почему-то не одеваются. Светофильтры, отсекающие тот свет, который не нужен, и пропускающие тот, который необходим, спадают с аппарата, не закрепляются - и все. Это не только неудобно, это меняет все дело". Да, это меняет все дело - на что бы ни обращал свой "объектив" писатель: на ожидающего казни Амауту или на соседа по лестничной клетке. Метод един, и причем тут фантастика?! Главный персонаж реалистического цикла Сыча - так называемый "маленький человек", наш с вами современник - коллега по работе, случайный попутчик (удобнее думать, что это не мы сами). В традициях русской литературы всегда было сочувствие такому персонажу, Акакию Акакиевичу всех времен, жалкому, забитому "винтику". Но те, кто повторяет известное "все мы вышли из гоголевской "Шинели", как-то, забывают, что вышли же, не остались. И традиции живы и плодотворны лишь тогда, когда они обогащаются, развиваются, соотносятся со временем - а сегодняшнее наше знание о человеке и мире иное, чем в прошлом веке, и мы знаем, какой страшной силой могут стать "маленькие человеки" - если одеть их в одинаковую форму и дать в руки автоматы. К "маленькому человеку" Сыч относится без сочувствия. Его Акакий Акакиевич - не зачуханный чиновник, а крепкий, спортивный мужик, у которого есть все, кроме одного - умения думать и принимать самостоятельные решения. В конце XX века, имея за спиной миллионы "знаков" - зафиксированные в книгах мучительные раздумья писателей и философов всех времен и народов о смысле жизни и предназначении человека и человечества, "маленький человек" Сыча остается на уровне "добровольцев", шагнувших с факелами к костру Амауты. И взобравшийся в поднебесье по фантастическим параллелям Семен из рассказа "Параллели" размышляет: "Так сходятся они или расходятся"? Точнее, сходиться они должны или расходиться? Точнее, черт бы с ними, с линиями, сказать-то что нужно, чтобы премию получить?" Обычно проблема выбора ставилась писателями как выбор между добром и злом, правдой и неправдой, честью и бесчестьем. Сыч показывает, насколько сместились понятия у сегодняшнего человека, который уже вполне естественно готов выбрать между двумя правдами, вопрос лишь в том, какая выгоднее. Ценен ли для общества такой человек? Нет, отвечает Сыч рассказом "Не имеющий вида" (сборник "Миров двух между", 1988 г.) - о человеке, превратившемся в телевизор. Исчезновение Егора, как и микроба Васи, осталось для человечества незамеченным, в мире не прибавилось добра и не убавилось зла. Отвергая традицию сочувствия к "маленькому человеку", Сыч продолжает традицию иную - человек должен осознавать себя не "винтиком", но личностью - самостоятельной в делах и мыслях, нашедшей свое, пусть скромное место в поступательном движении истории.. ...Знакомство мое с Сычом после того, 77-го года, семинара продолжалось, и я, читая очередной его рассказ, с радостью убеждался, что Сыч - настоящий писатель. И дело было не только в его прозе, приобретавшей все большую философскую глубину, не только в растущем литературном мастерстве, освоении все новых и новых образных средств. В условиях полной "непубликабельности" Сыч вел себя достойно - не суетился, не пробивал рукописи в печать, а когда все же эти рукописи попадали на редакторские столы, спокойно выслушивал предложения "убрать это и это, тогда можно подумать о публикации" - и забирал рассказы. Убрать он мог только лишнее, а лишнего у него в рассказах не было ни словечка, ни запятой. Его коллеги по молодежным семинарам публиковались в журналах, издавали книжки, писали ему дарственные надписи... но я ни разу не слышал от него слов зависти или обиды. Он просто работал - закончив одну вещь, отходил от нее, а сознание уже начинало мучиться следующим сюжетом. Я все думаю - в чем же причина упорного непечатания Сыча в Хабаровске? Ну, были, конечно, среди писателей и издателей активно не принимавшие прозу Сыча (что ж, это тоже позиция!). Но больше было других - доброжелательных, дававших положительные (устные, разумеется) отзывы. Дело, наверное, в том, что, при понимании прозы Сыча как явления литературы, никто не хотел рисковать. Прозу Сыча не с чем было сравнивать, чтобы сослаться - вот, мол, и в центральных издательствах подобное публикуют. Парадокс: если бы Сыч использовал свой талант для описания столь любезных сердцам наших редакторов банальных житейских историй и таежных приключений, у него давно бы вышла книжка - и не одна. Но тогда он не смог бы прийти к Амауте со своим фотоаппаратом. Были; однако, случаи, когда кто-то на самой нижней (по рангу) ступеньке шел на риск - и плотину "непубликабельности" тотчас прорывало. "Микроб Вася-с" впервые увидел свет в вузовской многотиражке. Затем его перепечатала газета "Дальневосточный Комсомольск". Затем он вошел а сборник "Дальневосточная юность". Рассказ "Параллели" был опубликован в "Молодом дальневосточнике" (хабаровская молодежка), потом в "Уральском следопыте" - и вот я читаю его в авторском сборнике. В этом - еще один парадокс издательского мышления: вместо того, чтобы бороться за право открыть талантливого писателя, первыми издать оригинальную рукопись, наши редакторы предпочитали брать вещи апробированные - но не мог же Сыч всю свою толстую папку рассказов и повестей пропустить через студенческую многотиражку! Да ведь об этом-то он и писал - о тех самых васях, семенах, егорах, боящихся - да и разучившихся - мыслить самостоятельно. О тех, кто, столкнувшись с уникальным явлением, уходящими в небо параллелями, например, думали лишь об одном - черт с ними, сходятся они или расходятся, как сказать-то нужно, чтобы, премию получить (а не выговор)? Ну а если установки нет, так лучше вообще делать вид, что и "параллелей" никаких нет. Но, впрочем, не исключаю и ситуацию с Амаутой и Верховным жрецом принципиальным противником подобных "знаков". Проза Сыча обладает высокой степенью "приложимости", может служить ключом для понимания времени и человека в нем. Было бы неправдой сказать, что Сыч не мечтал о книгах, признании, даже славе - это вполне естественное желание для человека, знающего цену своему труду. Были, наверное, и минуты отчаяния - время идет, написано много, а он все еще участник молодежных семинаров". Но, к счастью, Амаута изобрел знаки - и рукописи Сыча были включены в литературный процесс последних десятилетий - их читатели друзья по Литинституту, семинарам, просто по хабаровскому житью. И была вера в будущее. В "Интервью из будущего" ("Литературная газета", 09.10.85) гипотетический директор несуществующего издательства "Фантастика" говорил о том, что в 2000 плюс-минус икс году в активе издательства произведения хабаровчанина Евгения Сыча. Этим можно было утешаться... Будущее наступило раньше, чем мы его ожидали. "Приметы живительных перемен" - так назвал Александр Рекемчук предисловие к сборнику Евгения Сыча "Параллели". Сейчас немало говорится и пишется о тех потерях, которые понесла наша литература в те годы - в пору общественного застоя, скованности мысли и активного действия личности, - говорит Рекемчук. Нынче в статьях некоторых критиков даже появился жупел потерянного поколения". С этим термином, однако, нужно обходиться осторожно. Ведь именно это изречение Гертруды Стайн ("Все вы - потерянное поколение") использовал в качестве эпиграфа к своему роману "Фиеста" Эрнест Хемингуэй - великий представитель той плеяды, которая не только создала эпоху в литературе, но и стала гражданской совестью прогрессивного движения антифашистской борьбы на Западе". С этим высказыванием А. Рекемчука нельзя не согласиться. Молодые писатели с трудной литературной судьбой - никакое не "потерянное" поколение, напротив, сохранившееся, сохранившее верность тем ценностям и идеалам, без которых немыслим настоящий писатель. "Годы застоя" - удобная формулировка для микробов семенов и вась, но не для Амауты, изобретающего знаки независимо от того, "какое сегодня тысячелетие на дворе", просто потому, что их надо изобрести - чтобы вернуть микробу Васе нормальный человеческий облик. Да и какой застой может быть у мысли, боли, правды? Правда, заключенная в жестких конструкциях и гибких метафорах прозы Сыча, существовала, поскольку была написана, и вышла к читателю. Нам остается лишь сделать шаг навстречу писателю и войти в его странный, фантастический - и такой реальный мир.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Гейне в одном из своих посмертных стихотворений говорит, что мир представляется молодою красавицею или брокенскою ведьмою, смотря по тому, через какие очки на него взглянуть — через выпуклые или через вогнутые. Если верить на слово поэту, если предположить, что можно надевать себе на нос разные очки и вместе с тем менять взгляды на жизнь и на ее явления, то мы принуждены будем сознаться в том, что наше зрение радикально испорчено вогнутыми очками; чуть только мы попробуем заменить их другими или просто снять их долой, перед нашими глазами расстелется такой густой туман, который помешает нам распознавать контуры самых близких к нам предметов. Наше зрение слишком слабо для того, чтобы охватить все мироздание, но те крошечные уголки, которые нам доступны, кажутся нам такими неизящными шероховатостями и такими глубокими морщинами, которые гораздо легче себе представить на старой физиономии брокенской ведьмы, чем на свежем, прелестном лице молодой красавицы. Мы любим природу, но ее нет у нас под руками; ведь не в Петербурге же любоваться природою; не заниматься же, из любви к природе, метеорологическими наблюдениями над сырою и холодною погодою, не изучать же различные видоизменения гранита и не умиляться же над различными оттенками петербургского тумана. Поневоле придется, при всем пристрастии к безгрешной растительной природе, обратить все свое внимание на грешного человека, который здесь, как и везде, или сам страдает, или выезжает на страданиях другого. Как посмотришь на людские отношения, как послушаешь разнородных суждений, словесных, рукописных и печатных, как вглядишься в то впечатление, которое производят эти суждения, то мысль о выпуклых очках и о красавице отлетит на неизмеримо далекое расстояние. Уродливые черты брокенской ведьмы явятся перед глазами с такою ужасающею яркостью и отчетливостью, что иному юному наблюдателю сделается не на шутку страшно; он быстро проведет рукою по глазам, в надежде сорвать проклятые очки и разогнать ненавистную галлюцинацию; но галлюцинация останется ярка по-прежнему, и юный наблюдатель заметит не без волнения, что вогнутые очки срослись с его глазами и что ему придется зажмуриться, чтобы не видать тех образов, которые пугают его воображение. Иные, боясь за свои впечатлительные нервы, действительно зажмуриваются и постепенно возвращаются к тому вожделенному состоянию спокойствия, которое было нарушено неосторожным прикосновением к вогнутым очкам; другие, более крепкие и в то же время более увлекающиеся, продолжают смотреть, всматриваться, громко сообщают другим отчет о том, что видят, и не обращают внимания на то, что их речи встречают к себе равнодушие и насмешки в слушателях, что изображаемые ими картины принимаются за галлюцинации, за бредни расстроенного мозга; они продолжают говорить, воодушевляясь сильнее и сильнее; их воодушевление постепенно переходит в их слушателей; их речи начинают возбуждать к себе сочувствие; они волнуют и тревожат, они шевелят лучшие чувства, вызывают наружу лучшие стремления; вокруг говорящего группируется толпа людей, готовых перерабатывать жизнь и умеющих взяться за дело; но между тем сам говорящий изнурен колоссальным, продолжительным напряжением энергии; его измучили уродливые образы, на которых он долго сосредоточивал свое внимание; его истомила та борьба, которую ему пришлось выдержать с недоверием и недоброжелательством слушателей; его голос дрожит в обрывается в ту самую минуту, когда все окружающие прислушиваются к нему с любовью и с упованием; герой валится в могилу.

Леа Кэрсон не может поверить, что вместе с родителями переезжает в старый неприветливый дом на Фиар-стрит. Панический страх вызывает у нее тайная комната на чердаке. Ведь здесь был заточен убийца, и в течение 100 лет комната была заперта и заколочена досками.

Леа кажется, что она слышит шаги и голоса в тайной спальне. Кто-то или что-то ждет ее там.

Откроет ли она дверь? Сможет ли устоять?..

Огненное пересоздание климата Земли – это звено в эволюции Солнечной системы. Резкое нарастание скорости геолого-геофизических, климатических и биосферных процессов тесно связано с физикой солнечно-земных связей. Космическая программа целевого воздействия на состояние Земли выработана и внедрена в эволюционные задачи Земли и человечества Интеллектуальными Структурами Солнечной системы. Гималайский центр духовного водительства людей спроецировал Новое Знание Человека и Природы в виде Учения "Живой Этики" ("Агни Йоги"). Современные достижения науки о состоянии Природы подтверждают прединформацию Махатм о переустройстве физического качества Земли и жизни на ней. В книге на основе огромного научного фактического материала о состоянии Природы изложен аналитический обзор средств и способов пересоздания климата и биосферы Земли. В настоящее время это пересоздание идет в режиме постоянного ускорения, наращивания энергоемкости и разнообразия. Вполне возможно, что стабилизация Нового Климата осуществится за пределами имеющихся сегодня описательных возможностей. Важно то, что становление Нового Климата и Биосферы будет все сильнее зависеть от психо-духовного состояния человечества и видов его деятельности.

Рассказывается о жизни, полной приключений и путешествий, известного французского мореплавателя XIX века Дюмон-Дюрвиля. Совершив два кругосветных путешествия и экспедицию в Антарктиду, исследователь-географ открыл и положил на карту много островов в Тихом океане, часть побережья Антарктиды и внес тем самым замечательный вклад в открытие Земли.