Цветы щавеля

Цветы щавеля

Перевод с японского Юлии Ковалениной.

Отрывок из произведения:

Он достал из кармана мячик — и забросил в высокое Небо.

Голубое Небо.

Небо приняло мячик, подняло к себе — и очень быстро вернуло.

Мальчик поймал мяч и снова забросил — так, будто бы он завладел этим Небом.

А потом он вдохнул в себя воздух, глубоко-глубоко. Никогда еще, ни в доме, ни на улице, он не мог так дышать: то была больше еда, чем дыхание. Набирая полный рот воздуха, он ощущал странный вкус и запах — голубое небо и белые облака… откуда пришли к нему эти запах и вкус — он не знал; только чувствовал, что все-таки знает источник.

Другие книги автора Юкио Мисима

Роман знаменитого японского писателя Юкио Мисимы (1925–1970) «Исповедь маски», прославивший двадцатичетырехлетнего автора и принесший ему мировую известность, во многом автобиографичен. Ключевая тема этого знаменитого произведения – тема смерти, в которой герой повествования видит «подлинную цель жизни». Мисима скрупулезно исследует собственное душевное устройство, добираясь до самой сути своего «я»… Перевод с японского Г. Чхартишвили (Б. Акунина).

Роман знаменитого японского писателя Юкио Мисимы (1925-1970) «Золотой Храм» основан на реальном событии. В 1950 году молодой монах сжег Храм в Киото. Под пером писателя эта история превращается в захватывающую притчу о великой и губительной силе красоты.

Перевод с японского и вступительная статья Григория Чхартишвили.

«Жажда любви», одно из ранних и наиболее значительных произведений Юкио Мисимы, было включено ЮНЕСКО в коллекцию шедевров японской литературы. Действие романа происходит в послевоенное время в небольшой деревушке недалеко от города Осака. Главная героиня Эцуко, молодая вдова, одержима тайной страстью к юному садовнику…

Программное эссе Юкио Мисимы "Солнце и сталь"

Всемирно известный японский писатель Юкио Мисима (1925-1970) оставил огромное литературное наследство. Его перу принадлежат около ста томов прозы, драматургии, публицистики, критических статей и эссе. Юкио Мисима прославился как тонкий стилист, несмотря на то, что многие его произведения посвящены теме разрушения и смерти.

Мы представляем русскоязычному читателю два наиболее авторитетных трактата, посвященных бусидо — «Пути воина». Так называли в древней Японии свод правил и установлений, регламентирующих поведение и повседневную жизнь самураев — воинского сословия, определявшего историю своей страны на протяжении столетий. Чистота и ясность языка, глубина мысли и предельная искренность переживания характеризуют произведения Дайдодзи Юдзана и Ямамото Цунэтомо, двух великих самураев, живших на рубеже семнадцатого-восемнадцатого столетий и пытавшихся по-своему ответить на вопрос; «Как мы живем? Как мы умираем?».

Мы публикуем в данной книге также и «Введение в «Хагакурэ» известного японского писателя XX века Юкио Мисима, своей жизнью и смертью воплотившего идеалы бусидо в наши дни.

Юкио Мисима — самый знаменитый и читаемый в мире из японских писателей; прославился он в равной степени как своими произведениями во всех мыслимых жанрах (романы, пьесы, рассказы, эссе — более ста томов), так и экстравагантным стилем жизни и смерти (харакири после неудачной попытки монархического переворота). В романе «Запретные цвета», завершающем своего рода трилогию, начатую самыми знаменитыми во всем мире романами Мисимы — «Исповедью маски» и «Золотым Храмом», стареющий писатель встречает прекрасного юношу и создает из него оружие мести всем женщинам, когда-то причинившим ему страдания…

Всемирно известный японский писатель Юкио Мисима (1925–1970) оставил огромное литературное наследство. Его перу принадлежат около ста томов прозы, драматургии, публицистики, критических статей и эссе. Юкио Мисима прославился как тонкий стилист, несмотря на то, что многие его произведения посвящены теме разрушения и смерти.

Содержание:

Любовь святого старца из храма Сига (переводчик: Григорий Чхартишвили) Новелла,
Море и закат (переводчик: Григорий Чхартишвили) Новелла,
Смерть в середине лета (переводчик: Григорий Чхартишвили) Новелла,
Патриотизм (переводчик: Григорий Чхартишвили) Новелла,
Мой друг гитлер (Пьеса в трех действиях) (переводчик: Григорий Чхартишвили) Пьеса,
Маркиза де Сад (Пьеса в трех действиях) (переводчик: Григорий Чхартишвили) Пьеса.
Популярные книги в жанре Классическая проза

Уильям Фолкнер

Ad astra

Перевод В. Бошняка

* - К звездам - лат.

Кем мы были тогда - не знаю. За исключением Комина все мы вначале были американцами, но прошло три года, к тому же мы, в своих британских кителях с британскими пилотскими "крылышками", а кое у кого и с орденской лентой, на мой взгляд, не очень все эти три года вдумывались в то, кем мы были, даже не пытались ни разобраться, ни вспомнить.

А в тот день, вернее - в тот вечер, у нас и этого не осталось, а может, добавилось нечто большее; мы были либо ниже, либо где-то за гранью знания, которым даже не пытались обременить себя все эти три года. Наш субадар {1} потом и он к нам присоединился, в своем тюрбане и со своими самовольно прицепленными майорскими звездочками, - сказал, что мы похожи на людей, пытающихся бежать в воде.

Уильям Фолкнер

Моя бабушка Миллард,

генерал Бедфорд Форрест

и битва при Угонном ручье

1

Происходило это сразу после ужина, прежде чем мы встанем из-за стола. Сначала, когда стало известно, что янки взяли Мемфис, мы проделывали это три вечера подряд. Но постепенно мы приноровились, наловчились, и бабушка стала довольствоваться одним разом в неделю. А после того, как кузина Мелисандра, наконец, выбралась из Мемфиса и стала жить с нами, бабушка ограничивалась одним разом в месяц, но когда в Виргинии после голосования в полку отца лишили звания полковника, и он, возвратившись домой, пробыл здесь три месяца, пока снимал урожай, приходил в себя, успокаивался и набирал кавалерийскую часть под командование генерала Форреста, мы прекратили это занятие совсем. Вернее, проделали как-то раз при отце, у него на глазах, но в тот вечер мы с Ринго слышали, как он хохочет в библиотеке, хохочет в первый раз с тех пор, как вернулся домой, а примерно через минуту оттуда выплыла бабушка, заранее приподняв подол, и прошествовала вверх по лестнице. И мы этим больше не занимались, пока отец не набрал отряд и не уехал опять.

Уильям Фолкнер

Осень в дельте

Сейчас наконец они въедут в дельту. Чувство было такое знакомое, он испытывал его всякий раз в конце ноября уже больше пятидесяти лет, подъезжая к последнему холму, за которым, словно море за подножием скал, расстилалась тучная, нанесенная рекой равнина; она таяла в пелене неторопливого ноябрьского дождя, как таяло бы в ней и море. Поначалу они приезжали сюда в фургонах - с ружьями, постелями, собаками, едой и виски, с жадным предвкушением охоты, - молодежь, которая могла ехать под холодным дождем всю ночь и весь день, разбить под дождем лагерь и, поспав, завернувшись в мокрое одеяло, выйти с зарей на охоту. Тогда здесь водились медведи, а выстрелить в лань или олененка можно было не задумываясь, как и в оленя; под вечер они охотились с пистолетом на диких индеек, состязаясь в меткости и умении подкрадываться к цели, а птицу скармливали собакам, всю, кроме грудки. Но эти времена прошли, и теперь они ездят сюда на машинах, с каждым годом все быстрее и быстрее - ведь дороги становятся лучше, а ехать нужно дальше, потому что леса, где водилась дичь, что ни год отступали вглубь, шли на убыль, как шла на убыль и его жизнь, пока, наконец, он не остался последним из тех, кто без устали ездил в фургонах, и с ним теперь были уже сыновья, а то и внуки тех охотников, что когда-то могли сутками трястись и в дождь и в слякоть, правя взмыленными мулами; и теперь его звали дядя Айк, а он скрывал, что ему скоро семьдесят, зная не хуже их, что ему не по годам такие поездки, хотя бы и на машине. И в самом деле, каждый раз теперь, первой же бессонной ночью в лагере, лежа под грубым одеялом и чувствуя, как ломит все тело, а кровь никак не согреется от стаканчика разбавленного виски, который он себе еще разрешал, старик давал слово, что больше он сюда не ездок. Но всякий раз выходило, что он вынес и эту поездку (стрелял не хуже, чем раньше, целился почти так же метко и уж не мог сосчитать, сколько на своем веку положил оленей), а потом, летом, долгий палящий зной словно вселял в него новые силы. А там снова наступал ноябрь, и он снова сидел в машине с сыновьями своих старых товарищей на охоте, которых он обучил отличать лань от оленя не только по следу, но и по шороху шагов, и снова смотрел вперед, в полукружье, которое рывками чертили "дворники" на переднем стекле, видел, как земля впереди вдруг распластывается и тает в пелене дождя, как таяло бы и море, и говорил:

Уильям Фолкнер

Рука, простертая на воды

Перевод М.Беккер

I

Двое мужчин шли по тропе там, где она вилась между берегом и густой стеной кипарисов, эвкалипта и колючих кустарников. Один, постарше, нес чисто выстиранный и чуть, ли не выглаженный джутовый мешок. Второму, судя по лицу, не было еще и двадцати. Как обычно бывает в середине июля, река заметно обмелела.

- В такой-то воде он уж наверняка рыбачит, - сказал молодой.

Джордж Гаскойн

Колыбельная

Приятная повесть о Фердинандо Джероними и Леоноре де Валаско

Перевод с английского и вступление Г. Кружкова

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ГАСКОЙНА

Поэт обретает и творит свою маску в момент разочарования, герой - в разгроме.

У. Б. Йейтс. Anima Mundi

I

Лучшим поэтом начала елизаветинской эпохи, безусловно, был Джордж Гаскойн. Я говорю "безусловно", хотя у меня на полке стоят антологии английского Возрождения, которые вообще обходятся без этого имени. Гаскойн для многих пока еще terra incognita, по-настоящему его не открыли. А между тем этот автор заслуживает внимания ничуть не меньше, чем Томас Уайетт или Уолтер Рэли или, может быть, даже Филип Сидни; но лишь в самое последнее время английская критика начала, кажется, об этом догадываться.

Герман Гессе

Череда снов

Мне казалось, что время тянется бесконечно долго, час за часом, бесполезно, а я все сижу в душной гостиной, через северные окна которой виднеется ненастоящее озеро и фальшивые фьорды; и меня притягивает и влечет к себе только прекрасная и странная незнакомка, которую я считаю грешницей. Мне обязательно нужно разглядеть ее лицо, но ничего не получается. Лицо ее смутно светится в обрамлении темных распущенных волос, все оно - заманчивая бледность, ничего больше. Глаза у нее, скорее всего, темно-карие, я уверен - они именно карие, но, кажется, тогда они не подходят к этому лицу, которое взгляд мой силится различить в этой расплывчатой бледности, но я точно знаю, что черты его хранятся в дальних, недоступных глубинах моих воспоминаний.

Джон Голсуорси

Без перчаток

Пьеса в трех действиях

Перевод С. К. Таманцева и Г. Ярхо

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Джон Хилкрист, помещик.

Эми, его жена.

Джил, его дочь.

Доукер, его управляющий.

Хорнблоуэр, недавно разбогатевший предприниматель.

Чарлз, его старший сын.

Хлоя, жена Чарлза.

Ролф, его младший сын.

Феллоуз, дворецкий Хилкриста.

Анна, горничная Хлои.

Джон Голсуорси

Из сборника "Форсайты, Пендайсы и другие"

ВОДА

Перевод М. Беккер

I

Немыслимый лабиринт улиц лондонского Сити был погружен в густой желтый туман; струйки его протискивались сквозь закрытые окна и штопором ввинчивались в души людей. Однако Генри Керситер, размышляя о необходимости снять с мели корабль с новыми акциями "Рангунского Треста Ирригационных Сооружений", весь день упорно сопротивлялся воздействию тумана. Быть может, он находил поддержку в небе Бирмы, окрашенном в розовые тона сиянием его неистребимого оптимизма. Времена сейчас хоть и скверные, но деньги он так или иначе найдет. Ведь от этого некоторым образом зависит положение всей Британской империи или, точнее, если не Британской империи, то уж, во всяком случае, положение Генри Керситера. Оба эти понятия безнадежно перепутались в его голове - не потому, что он был отравлен слабым раствором идеализма, а просто из-за привычки мыслить категориями промышленного развития, без которого его собственная деятельность стала бы вообще ненужной. Генри Керситеру внушали отвращение субъекты, которые, задрав нос и высоко подняв голову, смотрят на мир ясными голубыми глазами - в своем оптимизме они лишились ощущения потребностей сегодняшнего дня, что, как он знал по опыту, было единственным реальным препятствием на пути ко всякому прогрессу, в том числе и к его собственному. Если у Генри Керситера был враг, то это был недостаток денег.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Чтобы помочь семье и подзаработать, Алена и Юлька – жены летчиков из приморского гарнизона – отправились в соседний Китай. Но не доехали – пропали. Их мужьям, Юре и Мише, пришлось выйти на тайный и могущественный синдикат, поставить на уши все Приморье, но у них ничего бы не вышло, если бы девчонки со своей стороны не проявили чудеса храбрости и выдержки. За эти подвиги семьи и получили вознаграждение от китайского бога удачи…

Роман Го Сяолу написан от лица молодой китаянки, отправляющейся в Лондон учить английский язык. О жизни в Европе она не знает ничего; ее представления о Западе — причудливая смесь отрывочных фактов из школьной программы и голливудских клише. Поэтому с первого же дня жизнь в Лондоне становится для нее постижением нового, чужого мира, где все не так: и еда, и грамматика, и отношения между людьми. На помощь ей приходит любовь. Кажется, в симпатичном одиноком англичанине средних лет она находит свое счастье, свое будущее, свой «дом». Но ее возлюбленный — человек очень непростой. У него своя, давным-давно сложившаяся система ценностей, в которой многое противоречит мировоззрению юной Чжуан. И вот парадокс: чем лучше влюбленные узнают друг друга, тем выше вырастает между ними стена непонимания…

Язык — еще один главный герой этой книги. Продираясь через тернии английской грамматики, Чжуан постигает западную культуру и образ жизни, картину мира западного человека.

Не слишком состоятельный джентльмен — журналист и писатель, находит себе выгодное и недорогое жилье, которое его полностью устраивает. Через несколько дней после своего переезда в арендованные меблированные комнаты, в голову ему начинают приходить более чем странные, а иногда пугающие мысли, а вокруг него происходят не менее таинственные события.

Марриотт готовился к важному экзамену, когда вдруг он услышал дверной колокольчик. Было уже поздно, квартирная хозяйка давно спала, все его приятели знали, что мешать ему не стоит, поэтому он весьма удивился внезапному гостю…