ЦК закрыт, все ушли... [Очень личная книга]

Книга о роспуске ЦК КПСС, о последнем годе лишенных властных полномочий Политбюро и Секретариата, об их агонии. Автор, работавший в ЦК КПСС в 1985-1991 гг. и являвшийся его внутренним хроникером, присутствовал на заседаниях высших органов партийной власти, деятельность которых освещал в советской и зарубежной печати, делится своими наблюдениями о причинах краха.

Книга, благодаря обилию впервые публикующихся документов, свидетельств, материалов, имеет источниковедческую ценность, представляя собой своеобразную хронику, «краткий курс» истории конца КПСС.

Отрывок из произведения:

Примерно в три часа дня зазвонил телефон внутренней связи. Я снял трубку.

За двадцать минут до этого все аппараты, включая правительственную связь и междугороднюю ВЧ, кроме прямого городского, были выведены на приемную: по просьбе одного зарубежного издания я отвечал на вопросы о событиях, связанных с ГКЧП. Поэтому и попросил секретаря со мной не соединять.

Вопросы были не из легких.

— Лично вы были у Белого дома? — спросил корреспондент влиятельного зарубежного издания.

Другие книги автора Николай Александрович Зенькович

Почему повесился маршал Ахромеев? Стремился ли в военные диктаторы Жуков? В чем вина Берии? За что расстреляли маршала Кулика? Готовил ли Тухачевский заговор против Сталина? Вел ли самостоятельную линию Фрунзе? Ответы на эти и многие другие вопросы можно найти в этой книге, написанной на основе новых, закрытых прежде для исследователей архивных источников. Они переворачивают привычные представления о судьбах видных советских военачальников, их взаимоотношениях с генсеками.

Николай Зенькович рассказывает о малоизвестных событиях ушедшего века, которые повлекли за собой серьезные изменения как на политической карте мира, так и в нашей стране. Кто привел к власти М. Горбачева? Почему председатель КГБ Андропов победил министра внутренних дел Щелокова? Руководствовался ли местью за расстрелянного сына Хрущев, развенчивая Сталина? И на самом ли деле осталась в живых Анастасия, дочь последнего русского царя?

Каждый новый правитель переписывает историю в своих интересах, однако тайное всегда становится явным

31 декабря 1999 г., в связи с досрочным уходом в отставку президента России Б.Н. Ельцина, исполняющим обязанности президента стал премьер-министр В.В. Путин. Для многих потенциальных престолонаследников это стало шоком. Между тем нового главу государства ждали труднейшие испытания: к острым кремлевским интригам и боевым действиям в Чечне добавились гибель атомного подводного крейсера «Курск» в Баренцевом море, взрывы в центре Москвы, пожар на Останкинской телебашне… Но до сих пор многие в России и мире задаются вопросом — как малоизвестный кремлевский чиновник сумел занять высший пост России? Именно на этот вопрос и отвечает в своей новой книге известный российский автор Николай Зенькович.

Книга Николая Зеньковича, раскрывающая жгучие тайны последнего столетия, рассказывает о покушениях на всех руководителей нашей страны — от Ленина до Ельцина. О многих террористических актах читатель узнает впервые, поскольку подобная информация обычно замалчивалась.

Путин назвал распад СССР «великой геополитической катастрофой», умолчав о том, что УБИЙСТВО Советского Союза было еще и величайшим преступлением XX века.

Автор этой книги наблюдал трагедию 1991 года не снаружи, а изнутри — будучи работником ЦК КПСС, он лично присутствовал на заседаниях высших органов партийной власти и стал «внутренним хроникером» агонии СССР.

Что происходило за кулисами ЦК в эти последние дни?

Как (говоря словами Сталина) Горбачев проср… великую Державу, и ведали ли в Кремле, что творят?

Почему не было услышано предупреждение Ю.В. Андропова, который еще за 10 лет до «перестройки» писал, что ЦРУ вербует в СССР «агентов влияния» для «разложения советского общества» и развала страны?

Правда ли, что Горбачев был причастен к путчу ГКЧП и стоит ли верить словам Янаева: «Горбачев в курсе событий. Он присоединится к нам позже»?

Будет ли разгадана тайна «странной череды самоубийств» — маршала Ахромеева, «главного казначея партии» Кручины, Пуго, Павлова, Лисоволика?

И почему, прочитав эти записки, автору посоветовали: «Ты на каком этаже живешь? На шестом? Надо срочно переселяться ниже. А то можешь нечаянно выпасть из окна…»

В книге на основе новых источников из ранее закрытых архивов исследуются непростые отношения в высших эшелонах власти СССР. В борьбе за первенство в ход шли интриги, оговоры и даже физическое устранение конкурентов.

Книга переворачивает привычные представления о расстановке сил в Кремле на разных этапах советской истории, раскрывает закулисные страницы никогда не афишировавшихся личных взаимоотношений между членами высшего партийного и государственного аппарата.

«Источник, близкий к Кремлю» – так говорят о людях, вхожих в «коридоры власти». Проведя много лет в высших органах управления СССР и РФ, автор сохранил связи с политической элитой и по праву считается одним из самых осведомленных летописцев новой России.

Эта книга проливает свет на переломный и наиболее загадочный момент новейшей истории – приход к власти Владимира Путина.

Как малоизвестный кремлевский чиновник взлетел на государственный олимп, выйдя победителем из беспощадной «схватки бульдогов под ковром» и одолев всех прочих «престолонаследников» «царя Бориса»? Кто выдвинул его на роль преемника Ельцина на фоне закулисных интриг и деградации высших эшелонов власти? Какие силы сделали ставку на ВВП и оправдал ли он их надежды? Кто придумал проект «Путин»?

Эта книга отвечает на самые острые и неожиданные вопросы, о которых предпочитают не говорить публично.

Происходившие в России в сентябре 1991 — декабре 1993 года события давались в чужом видении, как они воспринимались со стороны. Многие российские политики, наверное, и не подозревали, какие оценки получали они и их действия вне пределов своего Отечества. Палитра лиц широка и многокрасочна: Ельцин, Руцкой, Гайдар, Лужков, Бурбулис, Шахрай, Зюганов. В этой книге в совершенно неожиданном свете предстает тогдашняя порядком забытая жизнь.

Популярные книги в жанре История

ГРИГОРЬЕВ НИКОЛАЙ ФЕДОРОВИЧ

Голос Ленина

Рассказ

О гражданскую войну наша бригада как-то расположилась на отдых. Выдалось время помыться в бане, постираться и как следует выспаться после бессонных боевых ночей и походов.

На ближайшую железнодорожную станцию прибыл политвагон, много дней катившийся от самой Москвы с попутными поездами. Это была обыкновенная теплушка с тюками центральных газет, брошюр и листовок. Посредине - печурка, на ней - солдатский котелок и чайник. Когда вагон добрался до нашей станции на Украине, от всех его грузов не осталось почти ничего.

Андрей Хомяков

Российское Гражданское Единство

В эту работу вошли ранее изданные монография Занимательное обществоведение переходного периода и манифест Российское Гражданское Единство.

Цель этой книги, как и общественного фонда "Народная политика", инициатором создания которого был автор, - помочь Россиянам разобраться в роли сегодняшнего государства в жизни Гражданского общества.

А разобраться в этом необходимо каждому из нас для того, что-бы правильно понимать свою роль, которая имеет весомое значение в жизни Нашей России.

Евгений Степанович КОКОВИН

КОГДА СОЗДАВАЛАСЬ "ШКОЛА"

Четырнадцатилетний Мишка тайком покинул дом и поступил на пароход дальнего плавания. Случилось это давно, через несколько лет после освобождения Севера от англо-американских захватчиков и белогвардейцев и установления Советской власти Мишка жил в Соломбале - морской слободе, рабочем районе Архангельска, где я родился и провел детство и юность. Мишку долго разыскивали, но, конечно, не нашли, потому что пароход ушел в море, в дальние страны. Тогда все думали, что мальчик, купаясь, утонул или заблудился в лесу. Но через два года, когда пароход вернулся в Архангельский порт, Мишка снова появился на нашей улице, возмужалый, окрепший. А еще через несколько лет, сам еще подросток, курсант морской школы, я вспомнил этот случай и написал о Мишке коротенький рассказ для нашего рукописного журнала. Тогда я совсем не собирался стать писателем, хотел быть моряком. Рассказ понравился моим товарищам и нашим преподавателям. По их совету я отнес рассказ в редакцию местной газеты, и там мне сказали: - Приходи на собрание литературного актива. Твой рассказ обсудим. На собрании будут писатели. Они дадут полезные советы. Признаться, я испугался такого предложения и тут же заявил, что рассказ написал случайно и что писателем быть не собираюсь. В редакции надо мной посмеялись, но на собрание велели обязательно приходить. - А какие будут писатели? - спросил я. - Будет Аркадий Гайдар. Знаешь?.. Я сразу же представил обложку книги, которую недавно брал в библиотеке и прочитал. На обложке был нарисован всадник на фоне высоких гор. Конечно, мне очень хотелось увидеть настоящего писателя, одну из книг которого я читал. Да, мне сказали: "Будет Аркадий Гайдар". Теперь уже все знают, что свою знаменитую повесть "Школа" Аркадий Петрович начал писать в Архангельске. Тогда он работал очеркистом в редакции газеты "Волна", при нем же переименованной в "Правду Севера". Он часто выезжал на лесозаводы, лесобиржи, в леспромхозы, на рыбные промыслы. Очерки, фельетоны, статьи, стихи Гайдара постоянно печатались на страницах газеты. Работая над повестью и в газете, Аркадий Петрович в то же время помогал начинающим писателям, вел литературную консультацию, выступал на литературных собраниях и вечерах. И вот я пошел на литературное собрание, и не столько для того, чтобы слушать "советы по рассказу", сколько посмотреть на "настоящего" писателя. Я представлял его с большой бородой, как у Льва Николаевича Толстого, с бакенбардами, как у Александра Сергеевича Пушкина, наконец, с длинными волосами, как у Николая Васильевича Гоголя. Собрания литературного актива Архангельска проводились в читальном зале библиотеки имени Добролюбова. Сюда приходили рабочие лесопильных заводов, моряки, студенты техникумов, учителя, школьники и, конечно, сотрудники местных газет. На собраниях авторы читали свои стихи, рассказы, очерки. После чтения начиналось обсуждение - спорили, хвалили, критиковали. Лучшие стихи и рассказы печатались в газете и в приложении к ней - "Литературный Север". Аркадий Петрович Гайдар тогда уже был автором многих книг, хотя еще и не пользовался той широкой популярностью, какая пришла к нему спустя несколько лет. В Архангельске он был наиболее опытным и авторитетным литератором. Других писателей, имеющих свои книги, в то время, насколько я помню, в нашем городе не было. Впервые в читальный зал библиотеки имени Добролюбова я пришел очень волнуясь. Участники литературного собрания сидели за двумя большими столами. Я рассматривал их, пытаясь угадать, который же тут писатель Гайдар. Вначале читал свои стихи какой-то моряк. Потом пришла моя очередь. Рассказ у меня был крошечный - четыре странички ученической тетради. Чтение его заняло всего несколько минут. Не помню, что говорили выступавшие на собрании. Помню лишь, что некоторые предлагали рассказ напечатать. Я волновался, ожидая, что скажет Аркадий Гайдар. И вот председательствующий сказал: - Словно имеет товарищ Гайдар. Я с трепетом оглядел всех присутствующих на собрании и не заметил, чтобы кто-нибудь собирался выступать. И вдруг я услышал голос. Человек, который начал говорить, не сидел за столом, а стоял у стены. До последней минуты я никак не предполагал, что это и есть Гайдар. Раньше он показался мне командиром Красной Армии, случайно зашедшим в читальный зал и стесняющимся сесть за стол. Аркадий Петрович был в военной гимнастерке. Высок, широкоплеч, круглолиц. Прежде чем начать говорить, он согнал складки гимнастерки к спине и заложил пальцы за ремень. Он говорил негромко. Мне запомнилась его чуть заметная улыбка. Нет, совсем не таким я представлял себе настоящих писателей! Сейчас невозможно дословно пересказать то, что говорил Аркадий Петрович. Примерно смысл был такой: рассказа никакого нет. Есть только две картинки, два эпизода: мальчик пропал и мальчик вернулся. А замысел интересный, но это сюжет не для короткого рассказа, а для повести. Нельзя события двух лет, события в жизни подростка очень большие и значительные, втиснуть в несколько страничек. Печатать такой рассказ не следует. Я сознавал справедливость слов Гайдара. Обижаться было нельзя: говорил он просто и убедительно. Когда собрание закончилось, я отправился домой с твердым решением никогда больше не писать рассказов. На улице, у подъезда библиотеки, стояли архангельские журналисты, и среди них был Аркадий Петрович. - Послушай, друг, - сказал Аркадий Петрович, и я удивился, видя, что он обращается ко мне. - Все это ты сам придумал или это было в действительности? Позднее я никогда не слыхал, чтобы писатели спрашивали друг у друга: "было это" или "не было". Обычно с такими вопросами очень часто обращаются читатели, и особенно часто читатели-ребята. Сейчас я понимаю, почему Гайдар задал мне такой вопрос. - Нет, товарищ Гайдар, - ответил я смущенно. - Это было в самом деле у нас в Соломбале. - А ты из Соломбалы? - спросил Аркадий Петрович. - У вас, говорят, там много интересных людей есть. Я не знал, о каких людях он говорит. - Учишься? - спросил Гайдар. - Учусь. В морской школе. - В морской? Значит, моряком будешь? Как тебя зовут? Он попрощался с товарищами, и мы пошли на набережную Северной Двины. Был тихий, теплый вечер, светлый, северный. Мы шли по набережной. Гайдар восхищался большой рекой и расспрашивал меня о пароходах, ботах, катерах, плывущих по Северной Двине. - Когда-то я тоже хотел быть моряком, - сказал Аркадий Петрович, - а стал... Я думал, что он скажет: "писателем". Он сказал: - ... а стал... солдатом. Потом Гайдар пожаловался, что он сегодня очень устал. - Вы много писали? - Не написал ни строчки, - ответил он. Я удивился: если писатель не написал ни строчки, почему же он устал? Аркадий Петрович словно уловил мои мысли и сказал: - Когда я напишу в день страниц десять, то чувствую себя хорошо. - И никакой усталости. А сегодня, сколько ни пытался, - ни строки. И потому скверно себя чувствую. Не получается... Я спросил, какую книгу он пишет. Аркадий Петрович сказал, что пишет повесть о мальчишке, который участвовал в гражданской войне, и что повесть называется "Маузер". Мне еще хотелось о многом спросить Гайдара, но получилось так, что спрашивал больше он. Его интересовало, как живут ребята Соломбалы - дети моряков, чем они занимаются, как играют. Я рассказывал ему о рыбачьем промысле, о длительных поездках на лодках, о чистке котлов на пароходах, о первых рейсах в море. Гайдар восхищался тем, что в Соломбале трудно найти мальчишку, который бы не умел плавать, грести, управлять шлюпкой. - Обо всем этом можно интересную повесть написать! - с воодушевлением сказал Аркадий Петрович. Он говорил о том, что много ездил и всюду видел интересною ребячью жизнь. Но плохо то, что об этой интересной жизни почти никто не пишет. Гайдар уже в то время побывал во многих местах Советского Союза. В первой гайдаровской книжке, которую я прочитал, он писал, что на полке вагона он чувствует себя лучше, чем дома на кровати. Он привык к поездкам, любил путешествовать. В тот вечер Аркадий Петрович спросил, люблю ли я охоту. Я откровенно признался, что стрелял из ружья всего один раз. Тогда он сказал: - Договоримся так: ты познакомишь меня с соломбальскими ребятами и покажешь всю-всю Соломбалу, а за это я научу тебя стрелять. Пойдем вместе в лес. У меня хорошее ружье. Потом он как будто усомнился в качестве своего ружья и добавил: - Пожалуй, не такое уж хорошее, но бьет ничего, сносно. После длительного и хорошего разговора с Гайдаром я возвращался домой, в Соломбалу, в необычайно приподнятом настроении. Вскоре я ушел в море на практику, и на судне начал писать повесть о ребятах Соломбалы. Но в то время мне было всего шестнадцать лет и, конечно, из моей первоначальной затеи ничего не вышло. Начало повести я хотел показать Аркадию Петровичу. Когда спустя месяца два я пришел в редакцию, мне сказали, что Гайдар серьезно болен. Кажется, тогда он даже находился в больнице. Позднее встречаться с Аркадием Петровичем мне приходилось редко. К соломбальским ребятам он так и не собрался. Не удалось нам сходить и на охоту. Но, как рассказывали архангельские журналисты, работавшие вместе с Гайдаром, он часто уходил с ружьем за город, в лес. Однажды я узнал, что на очередном литературном собрании Гайдар будет читать главы из своей новой повести. Занятия в морской школе заканчивались вечером. На собрание я пошел прямо из школы, но все-таки опоздал: Аркадий Петрович уже начал чтение. Читал он как-то неровно: то очень медленно, словно плохо разбирал текст, то вдруг поднимал голову от страниц, смотрел на слушателей и, казалось, декламировал. Закончив чтение, Гайдар сказал, что повесть называется "Маузер", но, видимо, он изменит название. Действительно, повесть впоследствии была напечатана в одном из московских журналов, а затем в "Роман-газете для ребят" под названием "Обыкновенная биография". Уже позднее Аркадий Петрович дал ей новое название - "Школа". Даже этот факт убедительно показывает, с какой серьезностью, любовью и требовательностью относился Аркадий Гайдар к своему делу - к работе писателя. Он добивался в своем творчестве простоты, доходчивости, точности. Отрывки из новой повести Аркадия Гайдара впервые были напечатаны в газете "Литературный Север". Кроме того, в то время в краевой газете "Комсомолец" печаталась ранняя повесть Аркадия Петровича "Жизнь ни во что". В Архангельске мне еще несколько раз приходилось встречаться с Аркадием Петровичем. Он выступал на первом краевом совещании писателей Севера, говорил о том, что главной задачей писателя является создание образа передового советского человека. Перед отъездом Гайдара из Архангельска мне не пришлось его повидать. У меня остался его замысел: написать повесть о соломбальских ребятах - детях моряков. Когда я встречался с Аркадием Петровичем в Москве, он каждый раз напоминал об этой повести. Архангельские писатели и журналисты хорошо помнят Аркадия Петровича Гайдара - талантливого писателя, жизнерадостного, энергичного, работоспособного человека, доброго и отзывчивого товарища, всегда отличавшегося большой скромностью и сердечной простотой. И архангелогородцам радостно сознавать, что одно из талантливейших произведений советской литературы для детей - "Школа" было задумано и начато в Архангельске.

Евгений Степанович КОКОВИН

ПОНЕДЕЛЬНИК

Своего прадеда я никогда не видел, но много слышал о нем от деда. Рассказывал дед, что был его отец, Иван Никанорович Куликов, человеком словно из дуба мореного. Участвовал Иван Никанорович в Синопском бою и, по словам деда, видел даже самого Нахимова. Слыл он в Поморье безбожником, посмеивался над попами и монахами. Побывал прадед во всем мире, повидал моря и океаны, разные города и страны. Словом, человек бывалый, доброй морской закваски. Суеверий у моряков раньше было сверх ватерлинии1. Но мой прадед на все поплевывал и верил только в одно: в несчастье понедельников. В первый день недели он не начинал никакого дела и уж, конечно, никогда в этот день не выходил в море. На седьмом десятке Иван Никанорович все еще плавал шкипером. Был у него славный трехмачтовый парусник "Апостол Павел", а принадлежал этот "апостол" купцу-негоцианту Курову. Куров любил Ивана Никаноровича, ценил его, как опытного, надежного судоводителя. Под началом Ивана Никаноровича Куликова "Апостол Павел" приносил Курову изрядные прибыли, и старые моряки подшучивали: "Кулик да кура живут душа в душу". Но вот старый купец, как говорят моряки, "отдал концы", и все его большое торговое дело по завещанию перешло к сыну, Курову-младшему. И тут началось. Началось с понедельника. А прадед мой так до конца жизни и не понял, приносит ли понедельник несчастья или это такой же обычный день, как все остальные дни недели. Судите сами. "Апостолу Павлу" предстоял длительный и трудный рейс. И отход судна хозяин, Куров-младший, назначил на понедельник. Шкипер Куликов запротестовал: "Не пойду в понедельник, утром во вторник выйду в море". Молодой хозяин настаивал на своем. Хозяин и шкипер не на шутку повздорили. Была раньше у моряков поговорка, вроде она из песни: "Свет не клином сошелся на твоем корабле, дай, хозяин, расчет!" Эту поговорку в ссоре и выкрикнул мой прадед. Так они и расстались, так Иван Никанорович покинул своего любимца "Павла". "Апостол Павел" с новым шкипером отплыл в море в понедельник, а Иван Никанорович, хотя и крепкий был человек, загрустил, затосковал и даже захворал, должно быть, от обиды, от переживаний. Плавать ему уже больше не пришлось. Через три месяца "Апостол Павел" вернулся в порт целехонький, невредимый. Не было ни одной аварии, ни одного несчастного случая. А бывший его шкипер еще больше занедужил, узнав о благополучном рейсе, начавшемся с понедельника. Вскоре он умер. Кто знает, может быть, не уйди он с "Павла", плавал бы Иван Никанорович счастливо и удачно еще много лет. Только упрямый старик перед смертью все еще твердил: "Эх, напрасно я ушел с судна в понедельник!" Вот и поймите его, и судите сами. Мой дед и мой отец тоже были моряками. Море они оба любили и о профессии своей всегда говорили с гордостью. Но, как я замечал, понедельник был для них тоже не по душе. Отец капитанил даже в наше, советское, время, а проделывал, говорят, такие штуки: если отход назначен на понедельник, отшвартуется, выйдет на бар, а там отдаст якорь и ждет до полуночи, то есть до начала вторника. Между тем, дед рассказывал одну, слышанную им где-то любопытную историю. Молодой капитан, противник всяких суеверий, поспорил со старыми капитанами. Спор происходил как раз в понедельник. "Ладно, - сказал молодой капитан своим противникам, - докажу вам, что все это чепуха, ваши понедельники!" Было дело еще в старые времена, и молодой капитан являлся, видно, человеком состоятельным. Задумал он построить судно, и, заметьте, задумал в понедельник, во время спора со старыми капитанами. Заложил он судно на верфи тоже нарочно в понедельник, спустил на воду в такой же день недели, назвал свое новое судно "Понедельником" и в первый рейс отправился в понедельник. И плавал "Понедельник" много десятков лет безаварийно, и лишь по ветхости был поставлен на корабельное кладбище. Я, например, как и мой прадед, далек от всяких суеверий. Кошка перебегает дорогу - иду и даже не думаю о каких-нибудь неприятностях. Да их и в самом деле в тот день почти никогда не случается. Женщина с пустыми ведрами навстречу - я этой женщине улыбаюсь, хотя примета и дурная. Левая ладонь зудит - примета хорошая, деньги получать. А в этот день кассиру в банке в деньгах отказывают. Вот вам и левая ладонь! Все приметы и суеверия идут, как говорят, насмарку. И вот только понедельник... Правда, в понедельники со мной тоже ничего дурного не случалось. Но как-то так, по дедовскому обычаю, часто я раньше побаивался этого дня. А недавно со мной произошел такой случай. Проснулся я утром в сквернейшем настроении. Слышу звон разбитого стекла. Оказывается мой сынишка задумал дома в футбол поиграть и угодил мячом в окно. Жена на кухне ворчит. Знаю, это ко мне относится. Вчера я провинился перед ней - задержался с друзьями и вернулся домой поздно. День начинался с неприятностей. Взглянул я на настенный календарь, так и есть: понедельник. И все сразу стало понятно. Дальше и худшего можно ожидать. Поднялся с кровати, оделся. Смотрю - на кителе пуговицы не хватает. Порылся в шкатулке - нет подходящей якореной, светлой пуговицы. На улице ветер с дождем, и хлещет прямо в разбитое стекло оконной рамы. За новым стеклом в магазин нужно идти, да и жена мимоходом намекнула: булок к чаю нет. Порылся я в карманах и обнаружил несколько копеек. Даже выругался: проклятый день! Сегодня не жди удачи. Так оно и получилась. У жены денег просить не стал. Зашел к одному знакомому. Его дома не оказалось. У другого, мало знакомого моряка все же удалось занять три рубля. Зашел в булочную - булки еще не привезли. Магазин хозяйственных товаров (хотел купить стекло) был закрыт. Решил постричься - в парикмахерской очередь часа на два. Вот, думаю, понедельник, чертов день! А тут еще второй штурман встретился и говорит: "Ну, молодцы, премии на этот раз не ждите, по тоннам план не выполнен". Все к одному. Эх, был бы сегодня вторник или среда какая-нибудь, все по-другому бы было! Проклиная понедельник (выкинуть бы их из всех недель!), направился я домой. По пути решил купить газету, да, сворачивая к киоску, поскользнулся и чуть было под машину не попал. И смерть, видно, думаю, хочет прийти в понедельник. - Газеты свежие, сегодняшние? - спрашиваю. - Только получены, - отвечает киоскерша. Я беру газету, читаю и возмущенно возвращаю: - Что это вы мне вчерашнюю газету подсовываете?! Видите, воскресная газета, а сегодня - понедельник... Киоскерша смотрит на меня удивленно и говорит: - Вы, молодой человек, жить торопитесь. Сегодня не понедельник, а воскресенье. По понедельникам местная газета не выходит. Я опешил. Как же так? Столько неприятностей и вдруг не в понедельник?! Когда я вернулся домой, то увидел, что жена булки уже купила и объяснила не без ехидства: "Сегодня воскресенье, думала, опять где-нибудь задержишься". - Почему же у нас на календаре понедельник? - спросил я. - А это ты у своего сына спроси, - ответила жена. - Ему не терпится листки обрывать, особенно красненькие. Жить торопится. Тут мне все стало понятно. В этот день я никуда из дому не уходил и очень хорошо провел время с семьей. А на другой день - в понедельник - пришел стекольщик, вставил стекло, и опять у нас дома стало тепло и уютно. В понедельник - уютно! И премию я в тот же день получил. Оказывается, в пароходстве с подсчетами вначале ошиблись. А план-то у нас был выполнен. Теперь судите сами о понедельниках. Что касается меня, то я, вспоминая прадеда, деда и отца, завтра со спокойной душой отправляюсь в море, в дальний рейс. А какой завтра будет день? - спросите вы. Взгляните на календарь, и вы узнаете, что завтра будет хороший первый рабочий день недели: Понедельник!

Евгений Степанович КОКОВИН

СОНАТА БЕТХОВЕНА

Мы ехали на "рогатом такси". Так мой товарищ поэт Михаил Скороходов называл оленью упряжку. Впрочем, он был не совсем прав: платы за проезд, как за такси, с нас не брали. Полярная ночь кончилась. Солнце уже поднималось над тундрой. Глаза слезились от безжалостной, нестерпимо слепящей белизны бескрайней заснеженной равнины. Весь мир словно погрузился в тишину. Тундра казалась глухой, но на редкость молодой, слепой, но удивительно прекрасной. Парни и девушки из оленеводческого колхоза ехали в город на смотр художественной самодеятельности. Я и мой товарищ были их попутчиками. Я сидел на второй нарте. Оленями управляла молоденькая ненка Елена Тайбарей. Она легко держала хорей и весело и чуть грубовато погоняла животных. Праздничная её паница была ярко расшита замысловатыми узорами. Я знал, что Елена Тайбарей - комсомолка, окончила в Архангельске музыкальное училище и теперь преподает в ненецкой музыкальной школе. Олени бежали бесшумно и неторопливо. Елена повернулась ко мне. В ее широко расставленных глазах постоянно таились и смешивались удивление и восторг. - Саво! - сказала она и улыбнулась. - Хорошо! - Саво! Хорошо! - повторил я. Елена чему-то усмехнулась и вдруг негромко запела на ненецком языке. Песня была однотонная, но не тягучая, с задорным припевом. Слов песни я не понимал. Голос девушки зазвучал громче. И тундра словно услышала песню. Мне показалось, что в этот момент тундра преобразилась, сама обрела голос. Олени приподняли головы, как будто вслушиваясь в песню, и помчались быстрее. Песню подхватили девушки и парни, ехавшие на других упряжках. Я закрыл глаза. Стремительно бежали нарты, и чувство радости и волнения охватило меня. А тундра все-таки пела, пела... Смотр самодеятельности проходил в Доме культуры. Мы слушали песни на ненецком и русском языках, слушали музыку, смотрели национальные танцы и инсценировки ненецких сказок. Конферансье, подвижный и весёлый паренёк Ефим Лаптандер, объявил: - Выступает пианистка Елена Тайбарей... Великий немецкий композитор Людвиг ван Бетховен... "Лунная соната". На сцену вышла моя спутница. Она смущённо посмотрела в зал. И опять в этом смущённом взгляде я увидел удивление и восторг. Теперь на ней была не паница, а весёлое шёлковое платье. Елена чуть наклонила голову и решительно подошла к роялю. Звуки печали послышались в притихшем зале. Что-то трагическое было в них, в этих звуках. Где-то страдают люди... Когда-то здесь, в этом суровом крае, страдали люди... Потом музыка окрасилась радостью и светом. Я с восхищением смотрел на Елену Тайбарей, целиком ушедшую в музыку. В бушующих звуках рояля слышались просьба, негодование, жажда борьбы... - Её мать была в Германии, - тихо сказал мне сосед-ненец - учитель. Теперь её матери уже за семьдесят... - В Германии? Ненка на родине Бетховена? Как это случилось?.. - Это было ещё в прошлом веке, - сказал сосед-учитель. ...Зимой 1894 года на улицах Берлина появились афиши. Они извещали население германской столицы о том, что с далёкого русского Севера в Берлин привезены "дикари, питающиеся сырым мясом, одевающиеся в звериные шкуры". Афиши зазывали почтенную берлинскую публику поглядеть на людей, которых зовут самоедами. За особую плату берлинцев приглашали также покататься на необычном транспорте - оленьих упряжках. Название привезенных людей - "самоеды" - звучало странно, жутко и привлекало берлинских обывателей. Публика толпами направлялась в зоопарк. В эти серые зимние дни Берлин был тосклив и мрачен. Низкие облака сплошь закрывали небо. Снег и дождь, дождь и снег. И все-таки зоопарк быстро наполнялся. На широкой площадке, между двумя огромными деревьями, был установлен настоящий чум из оленьих шкур - жилище привезённых людей. Где-то в отдалении слышался приглушенный рев хищников, заключенных в клетки. Рядом блеяли дикие козы, разноголосо кричали, свистели, щебетали птицы. Около чума, испуганно озираясь по сторонам, стояла пожилая женщина. К ней прижимались ребятишки. Одежда у них была действительно необычная - из оленьих шкур. Впрочем, искусно расшитые затейливыми узорами совики и паницы немцам нравились. Тут же около чума лежали длиннорогие с задумчивыми глазами олени. Зрители все теснее и теснее окружали маленькое стойбище, обнесенное, словно цирковой ринг, толстыми веревками. За веревки зрителей не пускали. Лишь некоторым молодым людям, что были посмелее и понахальнее, иногда на минуту удавалось пробраться за канатный барьер и пощупать оленьи шкуры чума и одежду ненцев. Берлинские женщины смотрели на этих молодых людей со страхом и восхищением. Всё это затеял и устроил мезенский купец Калинцев, хитрый и ловкий предприниматель и делец. Выбор Калинцева пал на семью Тайбареев. Безоленный ненец-бедняк Иван Тайбарей только что умер. После его смерти у вдовы Матрены Степановны осталось пятеро детей. Семья Тайбареев бедствовала. В эти горестные дни и оказался в чуме у Тайбареев купец Ка-линцев. В чуме появились мука, сахар, чай, водка, яркие обрезки сукна, тесьма, стеклянные брошки и медные пряжки. Купец давал и деньги. А потом обещаниями и угрозами заставил вдову со всей семьей двинуться в далёкий путь, в Европу. Средней дочери Матрены Степановны - Анне тогда было десять лет. Но она хорошо запомнила длительное путешествие, полное унижений и издевательств. В Берлине её заставляли катать на оленях праздных европейцев и ловить им на потеху куски сырого мяса. И это было в стране, где родился великий Бетховен. Но маленькая Анна не знала, кто такой Бетховен, и никогда не слышала его музыки. Купец Калинцев изрядно нажился на своей затее, а семья Матрены Тайбарей так и вернулась в тундру нищей. ...На сцене в Доме культуры Елена Тайбарей продолжала играть "Лунную сонату". Не те ли страдания далекого и страшного прошлого звучали сейчас в музыке Елены, дочери Анны Тайбарей, ненки Анны, когда-то побывавшей на родине Бетховена?! Не то ли стремление к большому счастью, теперь уже обретенному в тундре, слышалось в бурных аккордах рояля?!

Артур Конан Дойл

Новые катакомбы

- Послушай, Бергер, - сказал Кеннеди. - Я хочу, чтобы ты был со мной откровенным.

Два известных исследователя истории древнего Рима сидели в уютной комнате Кеннеди, окна которой выходили на Корсо. Ночь была прохладной, и им пришлось придвинуть кресла к итальянскому камину - не слишком удачному сооружению, от которого исходило, скорее, не тепло, а душный воздух. Снаружи, под яркими зимними звездами, раскинулся современный Рим: длинная двойная цепь электрических фонарей, ослепительные огни кафе, грохот мчащихся экипажей, говор оживленной толпы на тротуарах. Но здесь, в роскошной комнате молодого английского археолога, царил только древний Рим. На стенах висели потрескавшиеся, тронутые дыханием времени осколки лепных орнаментов, по углам стояли потемневшие старинные бюсты сенаторов и полководцев. Их лица жестко и сурово смотрели на говоривших. Посередине комнаты, на столе, среди бумаг, обрывков и рисунков, разбросанных в беспорядке там и сям, стоял знаменитый макет бань Каракалла, сделанный Кеннеди. Эта реконструкция была выставлена в Берлине и вызвала огромный интерес и восхищение у знатоков. Под самым потолком были прикреплены древние амфоры, а богатый турецкий ковер увешан старинными вещами. Все они несли печать безупречной подлинности, были крайне редкими и обладали огромной ценностью. Кеннеди, хотя ему было немногим больше тридцати, пользовался европейской известностью в своей области, и, более того, у него было изрядное состояние. Богатство либо служит роковым препятствием для исследователя, либо, если он обладает целеустремленностью, дает ему огромные преимущества в борьбе за славу и признание. Кеннеди часто поддавался соблазнам и оставлял свои занятия ради удовольствий. Он обладал острым умом, способным к целенаправленным действиям. Но эти старания часто заканчивались апатией. Его красивое лицо, высокий белый лоб, слегка хищная форма носа, чувственный рот все отражало силу и одновременно слабость его натуры.

Артур Конан Дойл

Сомнительное дело

В судебной практике Англии таких сомнительных дел к сожалению очень много. Еще грустнее, что все такие дела решаются не в пользу подсудимых. Общественная психология, в данном случае, совершенно понятна. Представьте себе, что совершено зверское, отвратительное преступление. Общественное мнение возмущено и громко требует возмездия, требует жертвы. И вот жертва отыскивается. Улики против подсудимого сомнительны, но ни судья, ни присяжные заседатели не обращают на это внимания и несчастный приносится на алтарь правосудия. Некоторые юристы пытаются даже оправдать такую систему. Лорд Тентерден заявил, что суд не должен обращать излишнего внимания на улики, и что лучше, если он будет руководствоваться простым здравым смыслом. Но, Господи Боже мой! Кому не известно, сколько людей сделались жертвами этого самого здравого смысла! Я полагаю, что если эта теория здравого смысла окончательно восторжествует в наших судах, то закон наш сделается величайшим убийцей Англии. Я верю в то, что на судах должно применяться правило, в силу которого лучше оправдать девять виновных, чем присудить одного невинного; но, к сожалению, это правило далеко не всегда соблюдается в наших судах. В данном случае я хотел бы рассказать читателям о крайне сомнительном деле. Это - дело об убийстве госпожи Мэри Эмслей.

Сеpгей Константинов

ЛЕHИH КАК ЗЕРКАЛО РУССКОЙ ИHТЕЛЛИГЕHЦИИ

Он воплощал в жизнь ее мечтания и искупал ее гpехи

Об автоpе: Сеpгей Виктоpович Константинов - кандидат истоpических наук.

Вся истоpия pусской интеллигенции подготовляла коммунизм.

Hиколай Беpдяев

Подлинное значение Ленина и ленинизма можно понять только в контексте истоpии извечной боpьбы pусской интеллигенции пpотив своего собственного госудаpства.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

В своей новой книге историк и археолог Алексей Бычков вновь возвращается к вопросу «А были ли на Руси русские?». Опираясь на летописи, документы, архивные записи, свидетельства археологов и исследователей автор приходит к нетрадиционным выводам, позволяет читателю по-новому взглянуть на всем известные факты и научные исследования о происхождении славян.

Специально для этой книги автор подготовил и перевел работы Карола Кадпеца, чешского правоведа, специалиста по истории славянского права и Яна Потоцкого, первого ученого славяноведа.

Это история о том, как хитроумный и кровожадный Огромный крокодил мечтал полакомиться маленькими ребятишками. И о том, что всё оказалось не так просто, как он задумал. Первая история Роальда Даля, которую мастерски проиллюстрировал Квентин Блейк, после чего все (кроме одной) детские книжки Даля выходили с его иллюстрациями.

Перевод Дины Крупской.

Иллюстрации Квентина Блейка.

Для младшего школьного возраста.

Эмили Дикинсон (1831–1886) родилась в Амхерсте (штат Массачусетс) и прожила там недлинную и малоприметную жизнь. Написав около двух тысяч стихотворений и великое множество писем, она осталась не замеченной и не узнанной современниками. Только XX век смог распознать в ней гениального поэта, но сравнить её по-прежнему не с кем.

На русский язык стихи Э. Дикинсон начала переводить Вера Маркова. С тех пор к ним обращались уже многие переводчики. Переводы Татьяны Стамовой отдельной книгой выходят впервые.

В книге представлены в значительном объеме избранные поэтические произведения Лоренцо Медичи (1449–1492), итальянского поэта, мыслителя и государственного деятеля эпохи Ренессанса, знаменитая поэма Анджело Полициано (1454–1494) «Стансы на турнир», а также экстравагантные «хвостатые» сонеты и две малые поэмы Луиджи Пульчи (1432–1484), мастера бурлеска. Произведения, вошедшие в книгу, за малым исключением, на русский язык ранее не переводились. Издание снабжено исследованием и комментариями.